Эпилог сериала "История Рэя Гаррати"

      Там Пит говорит:       — Так что скажешь, Рэй? — и улыбается, он же всегда улыбался, — Я свои слова назад не возьму.       Там, во сне, только-только начавшемся. Гаррати резко открывает глаза. Двинуться – никак. Перед глазами – пелена. Из тонкой щели занавесок пробивается предрассветная синева.       Гаррати тихо хрипит – ему так кажется, на деле – ни звука. Пытается двинуться. Пытается, пытается, пытается ощутить собственные мышцы, пытается, напрягает каждую клетку, и в один момент резко, усилием воли возвращает себе контроль над тяжёлым телом, возвращается на сушу. Протяжно вздыхает и моргает несколько раз – комната, не изменившаяся с самого детства, приобретает привычные очертания.       Он приподнимается на кровати. Появляются чёрные пятна. Все суставы ломит. Простыни пропитались потом. После Прогулки тело так и не почувствовало себя хоть сколько-нибудь хорошо.       На горьком опыте Гаррати понял: попытайся он заснуть снова в этот же момент – ситуация повторится. Снова приснится что-то, выбивающее из колеи, и снова Гаррати проснётся застывший, как статуя Главного в Вашингтоне. Остаётся пободрствовать с полчаса, дать телу успокоиться, и тогда удастся спокойно поспать. Насколько это возможно – спокойно.       ***       Во снах Гаррати свиделся со всеми мушкетёрами – совсем не так, как хотел бы. Вину чувствует за то, что помнит их живыми мертвецами, а не теми подающими надежды мальчишками, какими они были в начале пути. Разве этого бы они хотели? Разве заслужил Гаррати свою победу, если даже не может хранить их в памяти достойно? Вопрос риторический. Не такой ценой. Синдром Холокоста.       Термин этот он услышал от доктора Паттерсена, когда лежал в лучшей больнице Дэнвера сразу после финиша. Не то что бы Гаррати слушал его медицинскую и не очень болтовню, хотя происходила она в тот период, когда сознание стало худо-бедно укореняться, а не приходить время от времени. Но иногда Гаррати говорил, иногда не только с Паттерсеном, иногда с мамой, Джен и лечащими врачами. Говорил про то, что Прогулка – хрень собачья, изобретение дьявола, наказание за все грехи человечества, срывался на крик, спрашивая, куда они дели тела, требовал, чтобы позвали Главного и чтобы Гаррати спросил об этом у него лично и обсудил ещё кое-что. Лично, с глазу на глаз. Хотя глаз Главного Гаррати бы всё равно не увидел. Теперь он уверен, что их реакция на свет – та же чушь, что и все другие вещи в этом мире, например, синдром этот, нет, Гаррати не имеет к нему никакого отношения, он ещё не настолько утонул в жалости к себе или не имеет настолько высокого самомнения, чтобы сравнивать себя с узниками концлагерей. Он… просто Гаррати. Да пошёл он, этот Гаррати.       Он осторожной, по ощущениям – неустойчивой поступью доходит до кухни, судя по тишине, не разбудив мать, и наливает себе воды из-под крана, садится за стол. После того своего требования он лежал в койке в одиночной палате, смотрел в потолок и молил Бога – лишь бы его не послушали, лишь бы никого к нему не прислали, лишь бы никто к нему не заходил в ближайшие лет двести. Ощущение времени тогда очень поменялось. Гаррати уже не мог мыслить днями, часами – всё превратилось в месяца, года, века и тысячелетия. Он лежал и думал, что если проснётся – то проведёт здесь, в этой палате, в этом мире, где существует такая вещь, как Долгая-чёрт-бы-её-побрал-Прогулка, в чуждом ему мире, где он уже не чувствует себя своим, ещё пять веков минимум. Проводить их не хотелось, несмотря на новообретённую любовь всей Америки. Не хотелось быть здесь. Это было неправильно. Его место – там, где они.       Кружка, которую Гаррати вертит в руках – кружка отца, со флагом Мэна. Вдоль тел фермера и моряка проходит неровная линия. После того, как отца забрали Взводы, маленький Гаррати упрашивал маму не выкидывать оставшиеся от папы вещи, будто это действительно входило в её планы. Просто мама одного дворового друга Гаррати – кажется, Фила Мактрейси – при разводе так и поступила, внушив их детским мозгам, что это действие – нечто нерушимое и само собой разумеющееся, даже если его ситуация была хуже развода. Нет папы – нет вещей, Гаррати думал именно так. Ценя все эти пожитки больше всего на свете – потому что среди них нашёлся журнал, не предназначенный для его глаз, который позже рассматривался на пару с Джимми Оуэнсом, – Гаррати корил себя за то, что случайно смахнул кружку со стола, пока показывал маме, попивающей чай – своё-то молоко Гаррати уже прикончил – выученные в Школе Танцев движения. Он умолял её не выбрасывать осколки. Мама только приговаривала что-то, беря в руки тряпку, чтобы протереть разлитые капли, а Гаррати уже нёсся за суперклеем, чтобы исправить положение, спасти самую любимую кружку от участи в мусорном баке, самом обычном – те, что призывают сделать Мэн чище, в Портервилл не завезли даже сейчас, а тогда и простые мусорки можно было пересчитать по пальцам. Спасти кружку мама разрешила, качая головой.       ***       У Главного реакция была другая.       — Всё, что пожелаешь – это правда, — раскатисто смеялся Главный. — Но в пределах возможного, — тон стал задумчивым, и Гаррати заворожённо смотрел, как Главный ведёт широким носом. — Реализуемого. Ты должен это понимать, сынок.       — Реализуемого, — медленно повторил Гаррати, упираясь локтями в койку и приподнимая корпус. Как это – невозможно спасти их всех? — Хоть одного. Хоть кого-то, — он проглотил рвущееся «пожалуйста» и посмотрел в зеркальные линзы без надежды. Его вот-вот унесёт течением.       Мощная рука Главного легла на его плечо. Гаррати отшатнулся.       — Невозможно, мальчик мой.       Он сказал, что пришлёт людей завтра же утром, сказал, что рассчитывает на то, что к тому времени Гаррати придумает что-то другое и на то, что он достаточно умён, чтобы разговор этот остался строго между ними, иначе...       Гаррати лишь кивнул и рухнул обратно на койку. Главный смерил его многозначительным взглядом, прежде чем оставил в одиночестве.       — Сукин сын, — пробормотал Гаррати.       Больше с Главным он не виделся.       ***       — Рэй, — голос матери – шёпот, но Гаррати слышит, оборачивается. — Ты чего не спишь?       — Сейчас лягу, — он, в доказательство своих слов, поднимается со стула, но дальше этого не заходит. — Сейчас, — повторяет Гаррати, понизив голос, будто ему есть, кого ещё будить, будто появится в дверном проёме отец – и придётся оправдываться ещё и перед ним.       Мать смотрит на Гаррати, не мигая, губы её приоткрыты, и Гаррати тяжело на неё смотреть, тяжело было ещё с апреля, когда она поняла, на что он подписался, что она может никогда больше его не увидеть, что в таком случае она схоронит всю семью примерно за десять лет, и Гаррати нерешительно подходит, обнимает её. До чего лёгкая – он держится, чтобы не отскочить. Всплывает глупый страх, что она развалится в его руках.       — Сынок, родной мой, — её подбородок ложится на его макушку, он оказывается у материнской груди. Гаррати упускает момент, когда её слёзы начинают капать ему на щёку. — Прости меня, Рэй, прости.       — Мам, — на выдохе произносит Гаррати беззвучно и порывается сжать мать в объятьях, но она прижимает его ближе. — Мама, — всё ещё тихо, а она всхлипывает ещё чаще. — Ты не виновата.       Она не слышит, или не верит, всё бормочет «Рэй», всё бормочет «мне так…», всё дёргается, а Гаррати вжимается щекой в её отсутствующую грудь, вспоминает о груди Джен, вздрагивает, и слёзы наворачиваются, в ушах начинает звенеть.       — Мам, пожалуйста, — он крепче обнимает её, и уже его слёзы пропитывают её старый, махровый халат, пропитанный запахом порошка и невымываемого пота. — Не извиняйся, мам, ты не… Я…       Мать гладит Гаррати по макушке дрожащими пальцами. Движение медленное и осторожное, будто она удерживается от чего-то. Перед глазами встаёт мутная фигура отца, его улыбка, на которую светит солнце из закрытых сейчас занавесок.       — Это всё я, — шепчет Гаррати, ища в матери утешение, но уверенный в том, что даёт его ей сам, что всё наоборот, что это он здесь буёк, а не она. — Ты ничего не сделала. Ничего.       Папа. Брат. Сам Гаррати.       — Я люблю тебя, — мать целует его макушку, лоб, стискивает дряхлыми руками, и ему резко становится не по себе. — Так люблю, сынок, больше жизни. Я не хотела так подводить тебя, Рэй, не должна была, мне…       Одним аккуратным движением Гаррати отстраняется. Мать ахает, он берёт её за локоть.       — Поспи, — Гаррати подавляет всхлип и кивает своим словам, вырвавшихся одним неловким, громким звуком. — Пошли, — добавляет тише и, пока мать нервно кивает, делает несколько направляющих шагов. Она идёт за ним, чуть переваливаясь из стороны в сторону, мелко подрагивая. Гаррати сжимает челюсти от воспоминаний. Ему знакома эта походка.       ***       — Не получится, — качал головой Гаррати в шумном школьном коридоре. — Я после уроков иду выдвигать кандидатуру.       — Чего? — улыбнулся Эдди Клипштейн. Сузил глаза, окинул Гаррати оценивающим взглядом, будто впервые увидел, — Собрался Главного свергать? — прошептал Эдди и подмигнул. Джен, стоявшая рядом, посмотрела на Гаррати, приподняв бровь. С намёком упёрла ладони в бёдра.       — На Долгую Прогулку, — чётко и монотонно выговорил Гаррати, и грудь его против воли встала колесом. — Я хочу попробоваться.       Только заслышав разговор о Прогулке (громкий Эдди сопутствовал привлечению внимания), толпа заинтересовавшихся подростков окружила их троих. Наперебой зазвучало:       — На Прогулку?!       — Ты? Ого! — незнакомый мальчишка широко улыбнулся, обнажая брекеты, и пожал Гаррати руку, — А меня вот мама не отпустила. Удачи!       — Это чтобы экзамен у бабки не сдавать? — съязвил кто-то. Бабка – это миссис Марш, учительница истории. У Гаррати она преподавала единожды, когда их учитель заболел.       — А если возьмут, а?       — Да конечно, запасным будешь, вот те крест!       — Он пройдёт! — прогромогласила Джен и не без той же, что у Гаррати, гордости обхватила его руку. Гаррати повернул голову и улыбнулся её улыбке, — Ты сможешь, Рэй, — её голос стал тише, предназначенный для него одного. Джен его всегда поддерживала. Не очень-то Гаррати хотел выслушивать всё это восхищение изначально. Оно не могло не понравиться, оказывается, быть центре внимания и купаться в чужой, пусть пока незаслуженной похвале приятно, но ему бы хватило и трёх этих заветных слов от Джен, чтобы по всему телу прошла приятная дрожь волнения.       — Что за шум-гам?! — мистер Доусон, наука, — Звонок через минуту!       — Он собирается на Долгую Прогулку!       — Кто?       На Гаррати указал десяток пальцев. Кто-то произнёс: «Гаррати!», кто-то выкрикнул его фамилию ещё громче. Гаррати удовлетворённо вздохнул, не в силах перестать улыбаться. При виде учителя Джен отлипла от него и просто встала рядом.       — Рэй? Ты – на Прогулку? — брови мистера Доусона поползли вверх, за пределы очков в широкой оправе. Он кивнул, поджав старческие губы, — Ну, удачи, молодой человек!       Гаррати кивнул в ответ. С физикой у него всё хорошо, с биологией – тоже (Джен чуть не вырвало на препарировании лягушки, и Гаррати, честно говоря, тоже, но он выполнил задание на отлично), с математикой – отлично, с химией – терпимо. Его Доусон не гонял.       По кабинетам ребята разбрелись сразу после звонка только из-за учителя, будь их воля – болтали бы ещё неизвестно сколько. В классе Гаррати не стихали перешёптывания, а листочек, предназначенный для болтовни с Джен (когда она была новенькой и оказалась за соседней партой, Гаррати так и начал разговор, и это стало традицией), был заполнен словами поддержки в разных формулировках («Я в тебя верю!», «Нет такого варианта, при котором ты не победишь!», «Конечно, приду, ты ещё спрашиваешь!») и сердечками-цветочками, нарисованными тут и там. Гаррати любовался её улыбкой и дополнительно укреплялся в решении участвовать.       ***       Гаррати представлял её улыбку. Против воли перед глазами вставали её слёзы, пролитые напротив музыкального павильона, и Гаррати слегка, чтобы не обратили внимания, потряс головой, отгоняя их. Она будет улыбаться нежно и гордо, как всегда, когда увидит его во Фрипорте.       — А солдаты должны быть меткими, — болтал Олсон, непринуждённо размахивая руками в такт ходьбе. — Я как-то попытался пострелять в бутылки с того расстояния, на котором грузовик находится от нас…       Может, увидит его одного, победителя. На пути попадается камешек. Гаррати его пинает. Всё хорошо. Погода лучше некуда, солнце греет и настраивает на лучшее. Ноги идут, как и должны. Отдышки нет.       — Как же ты его вычислил? — ровно и с улыбкой спросил идущий слева Макврайс. Справа – Бейкер, справа от Бейкера – Олсон, хмыкнувший.       — У меня медаль за безупречную службу и премия Лоуренса, так что это было раз плюнуть.       Гаррати слушал разговор краем уха. Хотел сказать, что у каждого из них должна быть Нобелевская премия по Долгой Прогулке, ведь они выучили её правила назубок, но оставил это при себе. Он забыл, за что вручается премия Эрнеста Лоуренса.       — Да ладно, хорошая оценка за доклад о Прогулке – это ещё не премия. А медаль лучше положи обратно в отцовский сейф, — фамильярничал Макврайс. — А то мало ли, получишь за то, что стащил, или у него в голове что-то щёлкнет и…       — Так что в итоге? — спросил Бейкер с мягким нажимом. Олсон пожал плечами, делая вид, что профессионально пропускает подначивания Макврайса мимо ушей, что он выше этого.       — Я был поддатый, так что задача усложнилась. Мне даже пневмат не доверили.       — А из чего тогда стрелял? — спросил Гаррати. Олсон будто замялся, но быстро вернул себе бесстрастный, уверенный вид.       — Камнями, — он расправил плечи. — И как эксперт по стрельбе заявляю: это чертовски сложно.       — Но ты справился? — улыбнулся Бейкер.       — Я был очень неплох.       — Главный бы тобой гордился, — со мнимым уважением кивнул Макврайс.       — По-моему, мы и есть эти бутылки, — озвучил Гаррати пришедшую в голову мысль. — Сейчас на полке сто бутылок, и в них будут бросать камнями до тех пор, пока не останется одной, — он тоскливо вздохнул и тут же пожалел о сказанном. Судя по тишине, его слушали. На деревьях птица пропела трель. Свои же слова тут же стали казаться глупыми, и Гаррати уставился на то, как одна туфля поднимается после другой.       — Глубоко, Рэй, ничего не скажешь, — негромко проговорил Макврайс. Гаррати чувствовал его взгляд и слышал его улыбку. — Как в древности. Казнь такая была, знаешь? Только на за участие в Прогулке, а, скажем, за богохульство.       — Еретиков, которые призывали евреев к христианству, так казнили, — вставил Бейкер. — В школе рассказывали.       — Неучастие в Прогулке тоже можно считать богохульством, за которое полагается казнь. Все ведь помнят о последствиях уклонения? — ухмыльнулся Олсон. Гаррати вспомнил, как мать ещё час назад уговаривала его отказаться от участия, и на секунду его внутренности объял холод. От подкатившего к горлу кома захотелось остановиться.       — А по-моему, — миролюбиво сказал Бейкер. — Прогулка – это как тир, где ты пытаешься сбить всякую хрень за плюшевого мишку.       — Только всякую хрень закрепляют намертво, что даже при прямом попадании не собьёшь, — Макврайс посмотрел в сторону. — Знаем, проходили.       — А я как-то смог сбить ракету в этой штуке, — сказал Гаррати, вспомнив, как радовалась Джен выбитому на ярмарке плюшевому сердцу. Она сказала, что это сердце – её, и потом расшила замысловатыми узорами. Вышло красиво. — С третьей попытки. Так что не так уж намертво.       — Какой ты молодец, — сарказм Макврайса снова заставил Гаррати задаться вопросом, зачем он это рассказал. — В любом случае, наше истинное положение – это бутылки, по которым стреляют солдаты. Это у них вместо гольфа в субботу.       — Или хождения в церковь в воскресенье, — пожал плечами Бейкер. — Тогда я хочу быть жестяной колой, которую в автоматах продают по десять центов.       — А я – тёмным нефильтрованным, — Олсон усмехнулся, шаркая ботинками в показательно лёгкой походке.       — Мозги здесь будут летать как стекло, это точно, — сказал Макврайс беззлобно, как самую обыденную вещь. Олсон было открыл рот, но Гаррати опередил:       — Не нагнетай. Ничьи мозги ещё не разлетелись, — он надеялся, что не разлетятся в ближайший час. Макврайс повёл плечом.       — Всё впереди, Рэй.       Идущие шли, листья шелестели, ветер обдувал подставленное ему лицо, приливы и отливы сменяли друг друга. Всё шло своим чередом.       ***       Всем своим видом мать спрашивает, не хочет ли Рэй, сынок, лечь с ней. Гаррати сидит на коленях перед её кроватью, держит ладонь над её рукой, делая вид, что накрывает, но взглядом пытается ответить: «нет». Он уже не ребёнок, думающий, что сильнее мамы никого в мире нет, он стал сомневаться в этом ещё после того, как отца забрали Взводы, но не понимал как следует, лишь чувствовал, что она изменилась. Маме нужна помощь, но что может Гаррати? Он умышленно оставляет её на попечение доктора Паттерсена, стыдясь этого и надеясь, что он поможет ей чувствовать себя хоть капельку лучше, потому что сам Гаррати на это не способен от слова совсем. От него одни беды. Он даже спасательный круг бросить не может.       ***       Керли. Нюхал ли Керли табак? Почему он решил, что готов к участию в Долгой Прогулке? Как отреагировала семья на его фамилию, озвученную Главным по телевизору? О чём Керли думал прямо перед тем, как пуля прошибла его голову? Какую последнюю хорошую книгу прочитал? О чём жалел?       — Девяносто девять бутылок на полке, — сказал тогда Макврайс. Гаррати вспомнил об этом только что. Вспомнил, листая бостонскую телефонную книгу в поисках нужной фамилии. Бостон тоже пришёл на ум случайно, и Гаррати даже не уверен в том, что окажется прав, просто в каком-то из бесчисленных пустых разговоров Макврайс упоминал Бостон. Гаррати не помнит контекста и не понимает, зачем вообще это делает и как ему так повезло найти справочник в портервилльской библиотеке. Изначально хотел узнать, где похоронили Макврайса, есть ли могила, на которую можно наведаться, но теперь задумался – а какое право он имеет? Разве может Гаррати, победитель Прогулки, связываться с родителями предпоследнего умершего и капать им на уши своим желанием повидаться с их сыном? Зачем ему вообще с ним видеться?       Палец останавливается на строке «Рой Макврайс». Гаррати не мигая смотрит на буквы, не зная, как ему теперь поступать. Тело бьёт озноб, а цифры всё не могут встать шеренгой, чёрные точки перед глазами при резком движении головой.       Гаррати, вообще-то, зол на Макврайса. Гаррати, вообще-то, до ужаса зол на себя. Затылок начинает пульсировать, и как же Гаррати надоели эти участившиеся после Прогулки головные и прочие боли, будто он всё ещё не вышел с глубины, где давление повышается до критической отметки.       ***       Земля на кладбище холодная, но Гаррати всё равно садится напротив аккуратной могилы. Не связывался он с семьёй, решил, что права на это у него нет никакого, вместо этого обзвонил несколько бостонских кладбищ. Чувствовал себя отвратительно, спрашивая, не хоронили ли недавно участника Долгой Прогулки, ну, похороны должны были быть громкими, наверное, Питер Макврайс, да, не здесь, а где – не знаете? Гаррати чувствует себя здесь лишним, ещё чувствует, будто нарушил что-то нерушимое своими попытками добыть адрес нужного кладбища, будто полез туда, куда не должен был.       Говорить неловко, ибо за спиной стоит Джен, а у ворот их ждёт мать. Ещё Гаррати кажется, что ему нечего сказать. Отсутствие хоть каких-то звуков, кроме ветра, желания расчувствоваться не добавляет, поэтому Гаррати рассматривает скромное убранство могилы из одного зелёного венка с проблесками белых лепестков. И чего ради он это сделал? Стоил отдых того, Пит?       Гаррати чувствует, как Джен кладёт руку ему на плечо. Он поплотнее кутается в армейскую куртку, ту же, в которой прошагал всю Прогулку и к которой пришил новый воротник (его руки дрожали, и шов получился неровным).       — Я его ненавижу, — негромко говорит Гаррати. Прямо над именем на граните значится: «любимый сын». — Он не должен был…       Он не договаривает. Джен некоторое время молчит, потом присаживается на корточки рядом, пытаясь уложить полы пальто у себя на коленях.       — Ты выжил благодаря нему, — голос её тихий, но вот-вот непроизвольно сорвётся на ноту выше, нелепее – боится сказать что-то не то. Такое бывало, и в эти моменты Гаррати просто замолкал, задумавшись, а Джен казалось, что он обижен. Она обнимала его и извинялась, а он рассеянно кивал непонятно чему. Ей было не за что извиняться, а он не обижался вовсе. — Он… — её речь становится неразборчивой, — …внёс вклад в твою победу.       — А благодаря мне не выжил он. И не только он.       — Таковы были правила, Рэй, — Джен, всё ещё на корточках, поворачивается к нему и обнимает – положение не из комфортных. — Ты победил честно. Пожалуйста, не вини себя.       Гаррати склоняет голову, утыкается лбом в её плечо.       — Я шёл ради тебя, — бормочет он, на секунду вжавшись в её шарф, голубой, тот самый, подаренный им, а после поднимает голову и смотрит ей в глаза. — Я люблю тебя.       Глаза у неё голубые, и Гаррати кажется, что они стекленеют, когда слезятся. Джен быстро целует уголок его губ.       — Я тебя тоже очень люблю, — она продолжает держать Гаррати на руках. Не хочет отпускать, как бы неудобно им обоим не было. Он мягко сжимает её локти.       — Мне нужно поговорить с ним, — Гаррати не знает, как иначе преподнести то, что он хочет побыть здесь в одиночестве. От этой формулировки он испытывает смешанные чувства тревоги и волнения, но не того приятного, когда их с Джен языки соприкасаются, а нехорошего, неизбежного. Дыхание учащается, в горле назревает комок. — Иди к маме. Я скоро приду.       Джен кивает и, прижавшись обветренными губами к его щеке, поднимается, разглаживает пальто. Гаррати каким-то порывом кладёт ладонь на её щиколотку и держит там пару секунд. Джен принимает это за прощание и сжимает в ответ его плечо. Разворачивается и уходит. Она испугалась, когда Пит оттаскивал обезумевшего Гаррати обратно на дорогу, он помнит.       Гаррати глубоко дышит, не позволяя себе пойти за ней, выкинуть из головы мысль о том, что перед ним лежит Питер Макврайс, что они впервые оказались один на один.       — …привет?       Он не знает, хватит ли его оборудования, чтобы всплыть с глубины, в которую он готовится погрузиться.       ***       Олсон ещё мог говорить.       — Это временные трудности, я и не такое видал. Я как-то в забеге участвовал в шестом классе, так был призёром! — гордости в его голосе поубавилось, но плечи оставались расправленными. Время от времени слышалось тихое мычание, видимо, при неаккуратном шаге.       — Везёт тебе, — покачал головой Макврайс и посмотрел в сторону обочины. — Мне как-то ноль в семестре поставили.       — Да ты что? — Олсон оценивающе осмотрел его и сплюнул, не купился на очередную ложь. Гаррати почти почувствовал облегчение – отношение Макврайса к Олсону его не то что бы беспокоило, но вызывало некоторые вопросы, ещё с того подмигивания на самом старте. Чего только прицепился? Так уж смешно ему с глупой олсоновой холёности?       — А мой хладный труп, того гляди, вон в тех кустах найдут, — несмотря на сказанное, Бейкер шёл всё так же уверенно и легко, и сам поспешил развеять сомнения, если они у кого-то вообще поселились – до того безобидной казалась его шутка. — Но, вообще-то, я ещё свеж и бодр. Ты тоже, нет? — он ободряюще улыбнулся Олсону. Тот ухмыльнулся уголком губ и кивнул.       Но ведь они все здесь не без греха, а всевозможные подначивания так и адресуются Олсону, ему одному. Или такой Макврайс человек – надо ему найти, к кому пристать?       — Вам за мной ещё гнаться придётся, — в голосе Олсона было что-то, напоминающее страх. Гаррати почти передёрнуло. Ему не хотелось думать, что Олсон боится. Никто из его магического круга не должен бояться. Страх – предвестник смерти. Никто из них не должен утонуть.       — А я раньше думал, что в двадцатом веке обувь была неудобная. Теперь современные технологии делают на любой вкус, — Бейкер посмотрел на свои теннисные туфли и кивнул себе же. — Поблагодарим же прогресс!       — Любая обувь после восьмичасовой ходьбы станет неудобной, — Макврайс задумчиво глядел вперёд. — А идти нам дольше, иначе это была бы первоапрельская шутка. Ноги отвалятся у всех гарантированно.       И что с походкой у Олсона? Медвежья. Мозоль? Что-то хуже? Лопнувшая мозоль?       — А твои выглядят удобно.       — А? — Гаррати поднял голову и посмотрел на Пита. Тот улыбнулся.       — Ботинки у тебя удобные?       — Да, — с пустой интонацией ответил Гаррати. — Я же не самоубийца.       Макврайс рассмеялся.       — Вон, парень перед нами точно помереть вздумал, — как-то трепетно сказал Олсон. Мальчишка впереди шёл в больших кроссовках. Гаррати бы обмер, если бы не держал в голове простой ритуал – левая, правая, левая, правая. — Додумался же. Похвастаться, небось, захотел.       — Похожи на танцевальные, — продолжал Макврайс, ускорив шаг, и Гаррати непроизвольно последовал за его голосом.       — Я ходил на танцы, — он повёл плечом и снова посмотрел на свои ботинки. — Но это не танцевальные.       Они оторвались от своей команды, прошли мимо случайных группировок Идущих и оказались на пустой части дороги.       — Станцуем? — Макврайс на ходу поклонился и подал руку. Гаррати не понял, серьёзно он это или нет.       — Это были современные танцы, — зачем-то уточнил Гаррати, хотя вальс танцевать умел. Просто Макврайс поставил его в какое-то неловкое, малоприятное положение.       Тот опустил руку и беспечно пожал плечами.       — И какой ты мушкетёр, если не танцуешь классику?       — Я и не записывался в мушкетёров, — Гаррати скрестил руки и посмотрел на Макврайса то ли с вопросом, то ли с порывом защитить свою честь. — Это всё твоя идея.       — И то верно, — Макврайс пошёл ещё быстрее, оставляя Гаррати среди незнакомых Идущих. Он аккуратно замедлил шаг, чтобы оказаться среди своих, и выкинул слова Макврайса из головы, вместо этого занявшись разглядыванием обуви случайных мальчиков и мысленной оценкой её удобства.       ***       Странный – этим словом Рэй Гаррати мысленно охарактеризовывает Питера Макврайса на окраине бостонского кладбища. Вроде нормальный, но в его, Гаррати, компании – сам не свой.       ***       Как-то мама вытащила Гаррати погулять в торговый центр, вместе с мистером Паттерсоном. Сказала – бери всё, что захочешь. Не то что бы Гаррати хотел туда, или хотел что-то, но ему в любом случае нужно было выгуливать новую ортопедическую обувь, несмотря на то, каким слабым и немощным он себя чувствовал. А ещё отказывать ей не хотелось. После Прогулки мама пыталась общаться с Гаррати как можно чаще, и он, не привыкший проводить с ней слишком много времени, отвечал как мог, чувствуя какую-то ответственность и желая избавиться от оставшегося после Прогулки неопределённого отношения.       Предупредив маму, Гаррати отправился в книжный магазин. Перед кино он всегда заходил сюда вместе с Джен, потому что в Портервилле для читающих людей есть только букинистический магазин с потрёпанными экземплярами и библиотека, включающая в себя и детскую, и взрослую литературу, но ассортиментом всё ещё не блещущая. Было приятно бродить среди стеллажей, держать в руках свежие издания (в Портервилле единственная свежая литература – газеты, которые почтальоны на велосипедах до сих пор кидают к дверям домов) и обсуждать их с Джен – обложки, описания, да даже названия. Гаррати интересовало всё. Но сейчас Джен не было, и он просто рассматривал корешки книг.       Изначально внимание не привлекало ничего, и Гаррати стало страшно, ведь читать он любил. В детстве делал это с фонариком, взятым из гаража, под одеялом и хватал нагоняй от мамы, а последние несколько лет каждый день читал с десяток страниц перед сном под рассеянным светом лампы. После того, как по телевизору Главный назвал его фамилию, сконцентрироваться на чтении было сложно, мозг плавал между буквами, воспринимая только мысли о предстоящей Долгой Прогулке. После же неё Гаррати не мог сконцентрироваться вообще ни на чём. Мыслей либо не было от слова совсем, либо все они были отвлечёнными. Гуляя по магазину, он надеялся найти то, что захватит его внимание и поможет переключиться, абстрагироваться от всего насущного, и он никак не ожидал, что этим чем-то станет стеллаж, целиком и полностью состоящий из одного и того же издания автобиографии Главного. Та же книга, но традиционно перевыпускаемая каждый год в новом оформлении. На соседней полке – подарочный выпуск «Алисы в Стране Чудес». Роскошный, с красивыми иллюстрациями.       Гаррати ушёл в тот же момент.       ***       Отец рассказывал, что раньше тоже были марши, направленные на вызов, проверку собственных сил и нахождение в хорошей компании. Люди шли, но никаких фургонов с солдатами наготове не было. Всё военное оставалось только в армии, ну, или большая часть этого. У людей не прокручивалась вся жизнь перед глазами, они не захлёбывались. Сейчас Гаррати не понимает, как отец мог так уверенно говорить про то время, как мог застать его – от этих рассказов веет закатом серебряного века, это было давным-давно, а отец был молод.       И он был в одном марше с Главным, да-да. И разговаривал с ним лично. Гаррати не верил этой части ещё тогда, потому что он слушал эти истории перед сном, когда мать просила рассказать сказку на ночь за неё – это он слышал с кухни, иногда, когда родители не ругались, а просто разговаривали. А когда ругались – он слышал только то, как отец крыл Главного всевозможной руганью. Нет никакого варианта, при котором он мог к нему хорошо относиться.       А после этих сказок родители ругались непременно. Мать говорила, что нельзя рассказывать ребёнку такое, что Рэй – ребёнок, и от политики его надо держать подальше, а отец – что пусть она тогда и рассказывает ему всякие небылицы.       И какие бы небылицы о русалках не сыпались с её уст, для Гаррати они были намного реальнее, чем невыдуманные истории отца.       Что-то не позволяло Гаррати впитывать его ненависть к Главному. Гаррати даже не верил в его существование в детстве и в начале Прогулки – этот человек казался слишком солидным, слишком важным, слишком выдающимся для этого мира. Это в Гаррати говорили плакаты, билборды и рекламные ролики по телевизору, восхваляющие Главного.       Гаррати хотел восхищаться им. Гаррати хотел восхищаться и отцом, но это получалось с трудом. Теперь восхищаться некем. Гаррати чувствует бесконечное одиночество.       А ещё Гаррати кажется, что он похож на отца больше, чем когда-либо. Не пьёт, разве что. Пиво терпеть не может ещё с тех пор, когда он был с ними. «Пап, можно попробовать?». Не понравилось. Гаррати уже почти не стыдно за то, что он не скучает по отцу, никогда не скучал по-настоящему. Он скучает по своему кругу, магическому кругу, образовавшемуся на Долгой Прогулке этого года.       ***       Эдди Клипштейн никогда не читал. Эдди Клипштейну нравился дворовой бейсбол и внимание толпы. Со времён истории с Фрики, со сбитым на Федеральном шоссе 1 Фрики Эдди любил, когда на него смотрели и внимали каждому его слову.       Поэтому Эдди Клипштейн, со скрещенными руками, уверенно кивал всем. Одноклассники собирали сумки после звонка, а он стоял и ждал их, готов был ждать ради предстоящей сотни вопросов.       — Прочитал раньше, чем её включили в список внеурочной литературы, — он хохотнул своей же шутке и обаятельно улыбнулся. Эдди, любитель поговорить и пошутить о политике, харизматичный собеседник, прочёл пресловутые мемуары Главного.       — Чего там интересного? — спросил кто-то без обиняков, с нескрываемым любопытством.       Эдди поднял глаза на потолок и несколько раз присвистнул, будто вспоминая.       — Долгая прогулка ему приснилась, прикиньте! Прямо такая, какая есть, с солдатами и всем таким.       Все глаза в кабинете (в округе) метнулись на Гаррати, и он непроизвольно съёжился. Вот бы все забыли его фамилию. Он чувствовал животный интерес ту секунду, что на него смотрели, но интерес, как ни странно, пропал, стоило Эдди заговорить дальше.       — А ещё он самолично участвовал в самой первой прогулке. И, конечно, победил!       — Ну, это все знают! — крикнул рыжий Майкл, который чаще всего проявлял себя на уроках истории. Гаррати задавался вопросом, а был ли хоть какой-то шанс, что Главный не выйдет сухим из собственных вод?       Эдди замялся на секунду, а потом вскинул руку, снова привлекая всеобщее внимание громким голосом и заставляя толпу идти прямо за ним по коридору:       — Главный рассказывал, что на них очень странно смотрели. Типа, подозревали в чём-то! Вот будь у меня книга, я бы зачитал… — он с досадой сжимал-разжимал кулак, прокашливался и искусственно занижал голос, пытаясь изобразить низкий тембр Главного, — Я полностью их понимаю. Если бы я жил в какой-то деревне по маршруту, то офигел бы, увидев сто человек с рюкзаками, идущих в одном направлении, — Эдди улыбнулся собственной цитате и склонил голову на овации, звучащие, кажется, у него в голове. — Как-то так!       Никто теперь не скажет, была ли та Прогулка на самом деле. Свидетелей ведь не осталось, а солдатам на фургонах запрещено иметь дело с журналистами, распространять информацию вообще. Гаррати снова показалось, что нет на этом свете никакого Главного – того Главного, о котором с упоением рассказывал Эдди Клипштейн, точно нет. Всё сплошная выдумка.       Кто-то фыркнул.       — Не так там было.       — Нет, так! Ты хоть читал?       Так вот что за странные люди с номерами, которых видел десятилетний Гаррати на дороге, кричащие и вымотанные. Это они. Это он. Гаррати не понимает, как этот мальчик, поедающий уже шестую сосиску в тесте, мог разочароваться тем, что не увидел смерти. Гаррати никому бы этого не пожелал. Теперь – нет.       Он не понимает, как мог безапелляционно считать, что Долгая Прогулка – это то, что может без всяких проблем существовать в нормальном мире, в мире, где живут люди. Люди, не животные, жаждущие посмотреть на то, как Идущие выстраиваются в очередь, чтобы продать свою жизнь, пока зрители сидят в гамаках и попивают тёплое пиво, подарок от бара, находящегося по маршруту.       ***       Хотел ли Макврайс, чтобы Гаррати застелил ему глаза своей белизной? Он ведь часто говорил о том, какой Гаррати хороший. Видел в нём паиньку? Что он в нём видел?       Часто. Гаррати не помнит, как часто, но он запомнил, что такое случалось. Ему стыдно признавать, ему стыдно даже думать об этом, но, кажется, Макврайс положил на него глаз. Он не может читать его поведение по-другому. На Прогулке было не до того, на Прогулке Гаррати интересовала только Прогулка, а не вся эта романтическая чушь, но сейчас – сейчас он может подумать об этом. И он не хотел бы, но разве мысли его спрашивают?       В любом случае, Гаррати уже не узнает, что видел Макврайс. Остаётся только читать его слова буквально – славного парня, кого-то слишком хорошего, чтобы что-то понять.       Но Гаррати не глупый. Гаррати понимает. Что-то, но понимает, теперь – да.       Например: как-то ему в голову пришла мысль – вот ведь смешно было бы, если бы помимо Долгой Прогулки существовала, скажем, Долгая Пробежка. Тоже самое, что Прогулка, только суть не в бесконечной ходьбе, а в бесконечном беге.       Долгая Пробежка могла бы быть, скажем, суперфиналом Долгой Прогулки. Участников в ней было бы немного, и это были бы ещё не почившие победители Прогулки. В мире Гаррати участие было бы необязательным, добровольным, так, напомнить миру о себе и принять очередной не вполне адекватный вызов. Хотя существование этих двух шоу в одном мире слишком нереально, нет. Пробежка была бы последней Прогулкой. После неё лавочка всех этих смертельных игр была бы прикрыта. Остался бы один участник всех этих бесчинств – тот, кто смог укрываться от пуль достаточно долго и не выдыхаться.       Но Гаррати кажется, что тогда правила бы просто изменили – заставили бы бежать этого самого победителя в одиночестве. И называлось бы это не Долгой Пробежкой, а каким-нибудь Бегущим Человеком.       Маме он это не рассказывал. Джен сказала, что он слишком много думает. В школе идею встретили ставками: кто из победителей прошлогодних Прогулок победил бы в Долгом Человеке, или в Бегущей Прогулке, Гаррати слабо улыбается дурацкой шутке.       А как идея тебе, Пит? Нравится? Достаточно цинично, чтобы развить мысль и накидать новых идей?       И Гаррати думается, что будь всё так, он просто купит дробовик и запрётся в ванной, пока Джен будет на работе. Воистину, мистер и миссис Образец. Собака нашла бы останки. Лишь бы не обглодала. Гаррати читал книжку – там произошло именно это.       Гаррати кажется, что Питу идея нового шоу понравилась бы. Понравилась бы в том смысле, в котором только может понравиться Питеру Макврайсу.       ***       Гаррати никогда не был таким уж поклонником непрожаренных гамбургеров. Он заказывал их, сидя за уличным столом в кафе на редких выходных обедах с мамой и Джен, чтобы почувствовать себя мужественнее, чтобы это мужество показать им, но ведь непрожаренной котлетой можно и отравиться. Об этом ещё Олсон говорил, узнав, что Пит принёс их на Прогулку. А у Гаррати непрожаренные бургеры теперь только с Питом и ассоциируются.       Поэтому, после неудачного похода за книгами , в ресторане с мамой и Паттерсеном, Гаррати заказал мороженое. Ванильное, с клубничным соусом.       — Ну, как ты?       Наличие у Пита этих бургеров заставило Гаррати ощутить собственную неподготовленность ещё сильнее. Он-то думал, что пришёл во всеоружии, но всё, что у него было – это желание принять вызов и мамино печенье в кармане.       — Рэй?       Он же даже побеждать не собирался. Просто вызов. Но он победил.       Гаррати почувствовал тепло на руке. Поднял голову.       В какой момент он стал обращаться к Питу по имени?       Ладонь матери.       — Что? — непроизвольно вышел хриплый шёпот, и Гаррати прокашлялся, — Что?       — Задумался, сынок? — мама улыбнулась. От вымученно приподнятых уголков губ на её будто постаревшем лице стало не по себе. Гаррати казалось, что он просто забыл, как она выглядит. — Совсем ничего не было?       — Да, — кивнул он и вытащил руку. Да какая разница? Всё равно никто не прочитает его мысли. — Ничего.       Мороженое приносят. Сначала Гаррати не нравится то, что порция маленькая, но потом приходит понимание – он и не голоден вовсе. Мороженое смотрит на него призывно, подмигивает, запах клубники проникает в ноздри, когда Гаррати подносит ложку ко рту. Он не голоден. Он не хочет это мороженое. Он уже не на Прогулке, он не хочет таких случайных вещей, как свой любимый десерт со своим любимым сиропом. Он не вызывает в нём никаких чувств, никаких эмоций.       Мама вилкой двигала листья салата по тарелке, а Паттерсон смотрел краем глаза. Звук вилки по тарелке резал бы уши, если бы Гаррати вслушивался, а нечитаемый взгляд Паттерсена вызвал бы пару вопросов, если бы Гаррати было не плевать.       Он хотел домой. Ему было почти страшно от собственного безразличия.       И «Алиса». Как и сказал Стеббинс, Гаррати оказался лёгкой добычей. Теперь нет смысла обдумывать это. А ещё он оказался пророком.       Гаррати сказал, что Стеббинс – кролик, Стеббинс кроликом и оказался, личность на этом строил под конец всего этого цирка.       И полубогом. Ещё Стеббинс, без сомнения, оказался полубогом. А Олсон оказался Летучим Голландцем, а Баркович – порванным мишкой, а Абрахам – овцой в колючей проволоке, а Пит – побитым монахом. Кажется, это называется ассоциативным мышлением.       Тело ослабло пуще прежнего. Сплошная вата. И ноги болят. Может, фантомно. Быстрее бы домой.       ***       У Гаррати был спортивный интерес – где закончится эта Прогулка? Быть ходячей картой для Идущих, при каждой возможности спрашивающих о ближайшем городе или заполняющих неловкую тишину болтовнёй о том, что их ждёт впереди – дело неблагородное и неприятное, но не умаляющее личного любопытства: куда ноги донесут тех оставшихся, у кого игра воистину будет идти не на жизнь, а насмерть?       — Глянь на Барковича.       А может, и не ноги, а локти. Ползком на локтях до какой-нибудь недружелюбной дали. Гаррати попытался вспомнить, как далеко простирается его родословная, кто из каких городов изначально и как семью занесло в Портервилл.       — Коннектикут, — это всё, что приходит в голову. Джен из Коннектикута.       — Что?       Гаррати повернул голову, и его чуть не занесло в сторону. Как только не получил предупреждение? Головокружение и дезориентированность становилось его постоянными спутниками, и это раздражало.       — Собрался идти до самого Коннектикута? — Макврайс, со своей обычной улыбкой. Гаррати нахмурился – она ему не очень-то нравилась.       — Ты про что? — ему не нравится, когда над ним издеваются. Умничают, как говорила мама, когда Гаррати был маленьким. А улыбка у Макврайса именно такая. Так он улыбается, когда выдаёт какую-то умную-заумную остроту. Это – одна из главных вещей, которую Гаррати в нём заметил, почти основополагающая.       — Это у тебя надо спрашивать, Рэй, — Макврайс склонил голову, всё так же глядя на него. — Не я говорю «Коннектикут» без всякой связи.       — Неважно, — Гаррати осмотрелся. Прогулка продолжалась. Ничего не изменилось. Конечно, не изменилось. Он бы услышал предупреждение, или выстрел, или что ещё может произойти на Долгой Прогулке? Правильно, ничего другого. Он почувствовал лёгкий толчок.       — Говорю, посмотри на Барковича, — Макврайс кивнул в нужном направлении. — А ведь громче всех болтал.       Впереди Баркович шёл вразвалку с опущенной головой, периодически сталкиваясь с другими Идущими и получая тонну порицания. Что-то отвечал своим неприятным голосом и снова смотрел под ноги. Гаррати не увидел в этом ничего особенного.       — И что?       — Предупреждение! Предупреждение пятидесятому!       Макврайс смотрел завороженно. Пробивающаяся щетина на его лице стала заметнее в закатном свете. Гаррати становилось прохладно. Он обхватил свои локти.       — Перед этим он подходил ко всем подряд и хвастался тем, что спать не собирается, — Макврайс будто ждал, что Гаррати разделит, отсмакует всю пренебрежительность к Барковичу и его поведению, но Гаррати уже не было до этого дела.       — Пусть спит.       Макврайс с секунду смотрел на Гаррати, пьющего из фляги, боковым зрением, а после вновь сосредоточил взгляд на Барковиче. Гаррати задумался, поставят ли ему – Гаррати – памятник в Мэне, если он победит. Предыдущему призёру установили памятную плиту в одном из парков неподалёку от торгового центра. А если проиграет? Будет списанным в графе «побочные расходы»?       — Тебе не страшно? — Макврайс спросил ровным голосом. Гаррати кивнул, не думая. — Мне тоже.       А Гаррати надеялся выглядеть бесстрашным. Не как Олсон, тот больше бахвалился не по делу, а храбрым и всевыдерживающем. Героем. Не всерьёз, конечно, но мысль сидела где-то на задворках.       — Барковичу тоже страшно. Пытается отвлечься, вот и спит.       — Что ты так зациклен на нём?       Макврайс пожал плечами.       — Тот ещё кадр.       — А сам-то? — вопрос вырвался сам собой. Гаррати не хотел защитить Барковича, но хотел застать Макврайса врасплох. Тот вытянул руки вперёд, улыбнувшись.       — Я тоже, Рэй. И ты. Мы все хороши, но Баркович переплюнул всех и каждого.       Гаррати посмотрел себе через плечо.       — А по-моему, Стеббинс.       — Точно, — Макврайс силился выдать смешок. — Я и забыл о нём.       — Я тоже. Только что вспомнил.       — Не до него было, да?       — Да, — сам Макврайс наверняка не думал о Стеббинсе из-за того, что у него для дум другие Идущие – Баркович и Олсон. У Гаррати этот Идущий только один. — Как думаешь, он боится?       — Как и все мы. Ещё я думаю, что он пройдёт по трупу матери, если это приведёт его к победе.       Рассеянный кивок. Да не может же Стеббинс бояться. Он – не тот, кто будет бить руками по воде, пытаясь спастись. Он умеет плавать.       — Какой следующий город?       Гаррати мысленно закатил глаза. Разговор можно было считать оконченным.       ***       Пит. Сейчас тот единственный Идущий, о котором размышляет Гаррати – Пит. Никакого Стеббинса, даже на подкорке. Гаррати размышляет о Пите уже полчаса – это сказали часы, подаренные мамой на шестнадцатилетние, незадолго до Долгой Прогулки, и на Долгой же Прогулке пригодившиеся больше, чем где-либо ещё.       ***       Придя со школы, Гаррати обнаружил на столе печенье, прикрытое красным клетчатым полотенцем. С утра он упустил его из вида потому, что даже не заглядывал на кухню. Проспал будильник, и на уроки пришлось бежать со всех ног (потом весь день терпел фантомные боли, а Эдди пошутил, что Гаррати упивается пережитой Прогулкой, он впал в ступор и ничего не ответил, утопающие вернулись в его мысли и затопили своим гноем черепную коробку).       Джен рассказывала про отца. Он получил повышение. Джен рада, что его перевели на работу сюда, в Портервилл, потому что всё сложилось намного лучше, чем она ожидала. Потому что она встретила Гаррати.       Печенье засохло за несколько часов, но не потеряло вкуса, даже остывшее и даже без чая. Раньше мама занималась выпечкой на регулярной основе, но теперь если и пекла, то именно по этому рецепту. Он простой. Гаррати знал, потому что в детстве участвовал в процессе.       «Пока, Рэй. Люблю тебя.». Джен его поцеловала. Теперь они целуются при встрече и прощании. Гаррати мечтал об этом. Раньше – мечтал. Не миллиард лет назад, а пару месяцев.       Он вдруг замер. Это же печенье мама дала ему на Прогулку. Этим печеньем он делился с мушкетёрами. Он тогда заглаживал вину за то, что накричал на них. Было какое-то недопонимание. По телу прошла волна слабости.       Гаррати сглотнул и посмотрел на тарелку. Осталось одно. Он смотрел на него несколько секунд и таки отправил в рот, запив тремя стаканами воды.       Что было, то прошло, да? Причём здесь еда, над которой мама трудились с самого утра? А стоило ли вообще прикасаться к ней? Может, нужно было демонстративно оставить тарелку нетронутой. Зачем она только проявляет эту заботу, чего ради? И почему Гаррати это волнует? Чего она от него теперь ждёт? Чего от него ждут все? Почему он просто не может быть нормальным?       Честное слово, лучше бы Гаррати умер в пять от воспаления лёгких, как брат. Не пришлось бы думать обо всём этом, не пришлось бы быть таким утомляемым от простого печенья слабаком и нюней. И о маминых страданиях он бы не узнал, и о жизни своей, наверное, тоже – воспоминаний из того возраста у Гаррати не слишком много.       Всё было бы проще, не родись он вовсе.       ***       Гаррати нравился Пит, правда. Не в этом смысле – об этом смысле он и думать не думал до того вопроса, – но нравился. Пит был первым человеком, с которым Гаррати заговорил. Пит был первым человеком, на чьи слова Гаррати действительно отозвался. Пит был первым человеком, разговорившим Гаррати, изначально смотревшего на Идущих не иначе, как на ходячие номера, которых ему нужно пережить. Пит был первым человеком, из-за которого Гаррати встревожился.       «…я просто сяду.»       Он – одно из воспоминаний в голове тонущего Гаррати.       Пит был первым человеком, предложившим Гаррати…       ***       После Прогулки Гаррати хотел ласки. Во время – тоже, но там мысли разбегались в разные стороны, и больше прикосновений хотелось лечь на землю и уставиться в звёздное небо. Звёзды всегда остаются на месте, не сдвигаются. Несмотря на свою дальность, они заземляют Гаррати. У них один путь – сгореть.       Из-за глупого предложения, сделанного Питом Макврайсом, Гаррати, как последний дурак, не смог позволить Джен прикоснуться к себе. Они целовались, она клала его руку на свою грудь – трогать Джен сквозь светло-коричневый свитер Гаррати, конечно, до сих пор нравилось, но он чувствовал, что не сможет зайти дальше в ближайшее время, что не выдержит эти новые воды, из-за которых его давление поднимется до предела.       Он знал, нутром чуял, что что-то пойдёт не так, но прозвучавшее в голове преспокойное «Ты позволил бы мне подрочить тебе?», ввело его во фрустрацию на месте. По ногам прошла фантомная судорога, и Гаррати сдавленно вздохнул, вжавшись лбом в грудь Джен и сжав её ладонь, прижавшуюся к его промежности.       Он всё ещё был возбуждён.       — Рэй? — свободной рукой Джен обхватила его затылок, голос дрогнул. Гаррати не видел её лица, но она, наверное, была взволнована. — Я… что не так?       — Не знаю, — пробормотал Гаррати, а когда Джен подняла его голову и прижалась губами к его щеке в, кажется, успокаивающем жесте, он вспомнил о Луне.       Что-то там, что-то там, сотрём башмаки и дойдём до Луны. Что-то такое. Пит не выглядел слишком уверенно, декламируя это, чем бы это ни было.       А потом наклонился и поцеловал его. В щёку. И ушёл быстрым шагом. Убежал. Гаррати помнит, что остался невозмутим, хотя не знал, что ему и думать про Пита.       А потом спросил то, что спросил, а Гаррати…       Он обнимал Джен крепко, очень крепко, и она силилась ответить тем же, но Гаррати этого не чувствовал.       Он даже не отказал ему. Он никогда не отказывал, какие бы намёки тут и там не оставлял Пит.       Гаррати и сам – как звезда. Не в том смысле, что его все любят, а в том, что сгорел далеко-далеко, на одном из миллионов миллиардов пройденных шоссе, и всё, что есть от него здесь теперь – это свет от его сгорания.       Яркие звезды в основном голубые, и межзвёздная пыль эффективнее отражает голубой, поэтому у отражательных туманностей именно такой цвет.       — У тебя глаза… — Гаррати прошептал, смотря в глаза Джен. Голубые. Комплимент. Можно спасти ситуацию. Гаррати много чего знает. Он – не посредственное маленькое ничего, которое даже не может поиграть в больницу с девочкой.       — Всё нормально, — она наклонилась, поцеловала его лоб. Гаррати всеми силами отгонял картину матери, поющей ирландскую колыбельную и целующую точно так же.       — …как пыль, — Гаррати беспомощно уткнулся в плечо Джен, чувствуя, как возбуждение сходило на нет.       Он ужасен. Джен улыбнулась.       — А у тебя – как трава.       — …что?       Она в дружеской манере взъерошила волосы Гаррати. Тот не мог не улыбнуться, смущённо.       — Делаю вид, что не знаю, какой у тебя цвет глаз, и пытаюсь флиртовать.       Джен – определённо как лучшее создание, что он знал, так и лучшее во всех видимых и невидимых вселенных. Шутит, объясняет ему, не всегда понимающему, шутки и не злится, разряжает обстановку…       — Ты же знаешь, что я знаю, что они голубые, да? — Гаррати спросил на всякий случай. Не хотел, чтобы Джен, его милая Джен, подумала что-то другое. Она заслуживала лучшего.       — Мне нравится твой маллет, — сказала она, как ни в чём ни бывало, запустив пятерню в волосы на его затылке. Но Гаррати же не стригся примерно… вечность? Маллет – это же только в парикмахерских делают?       — А мне… твоя горбинка на носу?       Нос у Джен ровный и красивый, с маленькой остринкой. Никаких горбинок и в помине нет.       — А мне – твои бицепсы, — судя по тому, как беззаботно Джен продолжала, он правильно понял смысл её маленькой игры.       — У меня же есть бицепсы, — Гаррати проворчал, изображая лёгкое недовольство. Джен заговорщически кивнула, озорная улыбка не сходила с её лица. Она молча просила не заострять внимание на мелочах. Гаррати задумался на секунду. — Мне нравится твоя большая грудь. Съела?       Он не считал её грудь маленькой, ему всё очень нравилось. Просто размер фанатки которую он трогал на Прогулке, заставил прийти к некоторым выводам. Гаррати до сих пор надеялся, что Джен об этом инциденте ни слухом, ни духом.       Джен моргнула несколько раз и нахмурила брови.       — Обалдел? — подзатыльник. Гаррати ойкнул от неожиданности, — Нельзя же девушке такое говорить!       — А мне, значит, можно? — он оглядел её тело в поисках того, чем можно заменить не пришедшуюся Джен по душе шутку. Сказать «большие ступни», сказать «мужественные ноги», сказать «крепкие икры», сказать «узкие бёдра»?       Собственные коленки прижались друг к другу, когда Гаррати вспомнил, через что пришлось пройти его бедным ногам. В итоге он не сказал ничего.       Джен молча прижимала Гаррати к себе, пока тот думал, сколько же энергии у неё уходит на беспрерывные движения рукой по его спине, и в конце концов прочистила горло:       — А я «Унесённых ветром» наконец дочитала.       — Понравилось? — Гаррати подумалось, что нет. Он не был уверен, что сможет осмыслить её отзыв, каким бы он не оказался.       И Джен начала говорить. Гаррати кивал тут и там, но всё, что он запомнил – это то, что в библиотеке Джен отругали за погнутый корешок и что донести до работников, что книга была такой изначально, не удалось.       Теперь ему не хотелось, чтобы к нему прикасались вообще. Гаррати надеялся, что это пройдёт. Если он и должен был умереть девственником, то на Долгой Прогулке.       Но ведь Долгую Прогулку он пережил. Даже притом, что теперь не может даже насладиться рукой Джен, делающей то, о чём он фантазировал минимум раз в неделю.       Рэй Гаррати не отказал Питу Макврайсу в предложенном им предприятии, безымянном, Гаррати не хочет удостаивать это даже мысленным названием. А если бы Пит не был так благоразумен, если бы он позволил себе сойти с ума в тот момент? Если бы он подумал, что заняться публичным сексом посреди самоубийственного шоу, за которым наблюдают их друзья и семьи – это та идея, которую нужно реализовать, самая стоящая из всех, которые только могли прийти в его голову?       Гаррати медленно расслаблялся в руках Джен. Знакомые волны вернули его на дружелюбный берег. Спасибо, что всё ограничилось тем, что он, оказывается, в порядке. Да ничего подобного, иначе вместо всего происходящего Гаррати уже пытался бы отдышаться после того, как излился в руку Джен.       — Мне ещё подруга рассказывала, что Маргарет Скарлетт с себя писала, ты знал? Слишком много сходств у них в биографиях.       — Это не так, — пробормотал Гаррати в её шею.       Пит Макврайс испортил Рэю Гаррати первый секс.       ***       Гаррати не думал, что будет считать Идущих, которых он знал не больше трёх дней, друзьями. Не думал, что станет одной из деталей в механизме социума Долгой Прогулки, работающей наряду со всеми.       Ролью Гаррати было называть ближайший город (его нелюбимая роль), быть рядом в предсмертные моменты других Идущих – неважно, агонических или нет, он оказывался слушателем их последних слов (его вторая нелюбимая роль), – и распространять слухи по цепочке. К этому он относился спокойно. Не возражал и не думал слишком сильно. Передавал слух оказавшемуся ближе всех Идущему, и дальше процесс продолжался без его участия.       Гаррати не слишком волновало, кому рассказать о том, что сорок пятый номер вот-вот коньки отбросит, но он посчитал нужным рассказать о гибели Харкнесса Питу. Гаррати тогда начал думать о Харкнессе как о человеке со своими целями, а не случайном Идущем, а Пит тогда сказал о ферме. Все Идущие попадают на ферму, да?       В чём-то Пит не был первым. Первым, за чью смерть стал переживать Гаррати, был Харкнесс.       Вот бы он дописал свою книгу там, на ферме, и выпустил её как ответ на книгу Главного. У них ничего общего, но иногда у Гаррати появляются революционные настроения. В безопасных объёмах – он не собирается ничего менять в этом мире. Он слишком устал для этого.       И про агонию – Гаррати чётко помнит седину Олфи, когда тот, обмякший и плохо пахнущий, лежал у него на руках. Он помнит, как седина шокировала его.       Как-то Гаррати проснулся от того, что мать гладила его голову, сидя рядом, на кровати. Было позднее утро, и она пришла разбудить его.       — Поседел, — сказала она бесцветным голосом и провела по его виску, заправляя отросшие волосы за ухо.       Гаррати тогда провозился у зеркала, перебирая все волосы, находящиеся в его поле зрения, и в самом деле обнаружил седину – на висках и отдельные пряди.       Джен, пришедшая в гости в тот выходной, предложила закрасить её, когда Гаррати поделился наблюдением. Оказалось, она давно заметила. Мама поддержала идею.       Гаррати отказался. Не то что бы ему было дело.       ***       Мысли о том, что Прогулка исполнена великим смыслом, помогали идти, а желание узнать что-то за гранью нарастало и смешивалось с шарканьем подошв по гравию. Гаррати старался следить за шагом, чтобы одна нога поднималась после другой, а не просто скользила по поверхности.       — Я рад, что я здесь, — сказал он успевшему в очередной раз оказаться рядом Макврайсу, не поднимая взгляда.       — Да ты что? — он, наверное, посмотрел как-то недобро, но Гаррати было плевать, он думал о своём. О том, что не может идея Главного быть просто идеей. За ней определённо что-то стоит, и Гаррати сможет это выяснить, — Тебе о чём напомнить в первую очередь: про то, что умрёшь ты, или про то, что умрут все?       — Я не собираюсь умирать, — Гаррати заявил уверенно и поднял взгляд на Макврайса, готовый отстаивать только что появившуюся мотивацию идти, идти, лететь, плыть вперёд на всех парах.       — А тебя кто спрашивать будет?       Гаррати начал закипать.       — По-моему, умереть здесь хочешь только ты.       А Макврайс улыбнулся этим словам.       — Не то что бы, — он взглянул на Гаррати будто по-новому. — Я не знаю, понимаешь? Иногда хочется остановиться, просто чтобы посмотреть, что будет, иногда умереть, а иногда и дойти до конца.       Гаррати понимающе кивнул.       — Почему ты идёшь?       — Потому что ещё могу. И из-за доллара, который я на тебя поставил, — Макврайс посмотрел перед собой. — Интересно, придётся ли отдать его.       — Скорее всего, — пожал плечами Гаррати, стараясь не думать о том, что если он и победит, то доллар ему отдать Макврайс не сможет при всём желании. Потому что этого доллара у него нет. И по другой причине.       У Гаррати в голове всё ещё звучали крики его многочисленной группы поддержки: «Вперёд, Гаррати, вперёд!». К чёрту. Они не понимают, зачем он идёт, и не смогут понять. А он – поймёт.       Зрители, эти животные, всё равно не дадут ему сбежать, покинуть арену смерти, этот затянутый гладиаторский бой, эту средневековую пытку. А Гаррати назло им и не попытается сбежать. Он просто будет идти и игнорировать их. Он не попытается сбежать в лес или чего ещё, до какого бы истощения, нервного и физического, всё это мероприятие его не довело, какое бы течение не утаскивало его на верную смерть.       Просто идти. Он способен на это. Его ноги способны. Ему есть ради чего и ради кого. Гаррати дойдёт до финиша.       — Не торопись так, — услышал он небрежный голос Макврайса. Не заметил, как обогнал его. — Потом пожалеешь.       — Побереги дыхание, тренер, — отмахнулся Гаррати.       Но Макврайс был прав. Совет Тринадцатый, Совет Тринадцатый. Надо вспоминать его почаще.       ***       — Спасибо, — выдавливает из себя Гаррати, глядя на белёсый камень.       Он честно не помнит, благодарил ли Пита хоть раз. Он знает, что они неоднократно спасали жизни друг друга и ругались на эту тему, но это всё оказалось бессмысленным. Несмотря на то, что Гаррати победил, хоть и не верил в свою победу, ему её преподнёс ангел-хранитель Стеббинс (Гаррати запомнил эту уродливую ассоциацию) и Пит. Пит, теперь задолжавший ему доллар, Пит, отдавший себя на растерзание толпе и дождю. В конце Прогулки был ливень.       Гаррати думает, что следует сказать это Питу хотя бы теперь, даже если он никогда не жаждал это услышать.       ***       — Я бы написал твой портрет, — сказал Макврайс, и Гаррати услышал, как он сжал лямки рюкзака. Звук смешался с шуршанием отваливающихся от обуви подошв по шоссе. На шоссе – следы шин. Машину занесло. Может, это была фура. Может, фура его отца. Может, машина, снёсшая Фрики Д'Алессио. Может, они были на Федеральном шоссе 1, когда Макврайс говорил это.       Гаррати посмотрел на Макврайса боковым зрением, потому что шея, как и любая другая часть тела, намертво затекла и двигалась с величайшим трудом.       — Как тебе не тяжело? — голос Гаррати выцвел. Рюкзак на спине Макврайса. Большой, чёрный, модный.       — Мне тяжело, — он бесшумно вздохнул, не глядя на Гаррати. Гаррати наблюдал.       — Как думаешь, ты победишь?       — Нет.       Гаррати тоже так не думал. Он не думал, что победитель вообще находился среди них, омертвевших и опустевших, уже не сопротивляющихся течению. Никого на дороге не осталось, кроме пустых оболочек, двигающихся как роботы по программе, только роботов не носит по сторонам, и роботы не устают. Как только об этом грандиозном техническом провале не написали в «Популярной механике»?       — Почему не сделать роботов для этого? — вопрос не был адресован никому.       Они отстали от скучкованных в случайные группы Идущих. Рядом – Макврайс, неподалёку сзади – Стеббинс. Небось идёт и слушает их, стервятник, Гаррати топнул ногой на ходу, думая об этом, и движение отозвалась возвращающей в реальность болью. Задел мозоль или вроде того.       — Для победы? — в голосе Макврайса – намёк на смешок, — Действительно, почему? Пусть идут годами напролёт, пока не выйдут из строя и не останется одного. Только кому это будет интересно?       Гаррати пожал плечами. И правда. Крови нет, смертей в общепринятом смысле нет, изнеможения, видимого даже через экран, нет. А ещё это мероприятие затянется, и праздничного ореола, ради которого можно взять отгул на работе и всей семьёй добраться до ближайшего пункта, по которому пройдут живые мертвецы, не будет.       — Чем бы ты наградил робота? — Гаррати чувствовал, что после подошв отвалятся и сами ноги.       — Снял бы с него все ограничители и заставил думать и осознавать всё, через что он прошёл.       — Так не получится, — Стеббинс нагнал их. Его голос был ровен, конечно, не беспокоило просветлённого Будду ничего на этом бренном свете. — Робот, как ни пытайся, таких вещей не осознает.       — Их и не все люди осознают, — огрызнулся Гаррати, лишь бы поспорить, и отвернулся, уставившись в спины тёмных силуэтов оставшихся Идущих.       — Ты – среди них? — Стеббинс был безапелляционен, зная, что возразить Гаррати нечем.       Гаррати запутался в своих ногах и почти получил предупреждение.       ***       Дорога под ногами была славной. В детстве Гаррати обожал кататься на велосипеде, как любой портервилльский ребёнок (город мог похвастаться абсолютным отсутствием развлечений), и, как любому портервилльскому ребёнку, дорога обожала вставлять ему палки в колёса – камень, которого быть не должно, яма – одна из тех, что обещали заделать ещё до рождения Гаррати, грязь. Все круги ада. Зато Джен теперь добродушно хлопает его по бедру и шутливо приговаривает, какой сильный парень ей достался, мощный, как каменная стена (мама запрещала маленькому Гаррати щеголять с брутальными кровавыми ссадинами на коленях, как видела – бросалась обрабатывать и клеить пластыри, Гаррати обижался на это).       Звук сотен подошв разносился по округе, звук казался комфортным. Гаррати, кажется, было комфортно.       Но лучше дороги был только вид перед глазами. Гаррати – не эксперт по деревьям, как Эван (один из дворовых мальчишек), или по птицам, как Стэн (он пропал в один момент, и Гаррати вдруг понял, что понятия не имеет, что с ним стало), но почувствовать чистоту кислорода, вырабатываемого местной флорой, он мог во всю мощь своих лёгких. Как можно курить, зная, что в один момент перестанешь ощущать всё это? Гаррати так гордился тем, что Джен не курит, да и не пьёт.       Это, наверное, самый красивый вид в жизни Гаррати. Надо сказать об этом Макврайсу. Гаррати обернулся.       Иногда солнце красиво падало на загорелое лицо Пита, подчёркивало его белёсый шрам. Гаррати всегда находил секунду на созерцание красоты, природа вокруг успокаивала поначалу, и Гаррати изо всех сил пытался найти это успокоение тут и там. Появилась привычка проверять всех знакомых – когда Гаррати не был занят глубинным самоанализом, когда не тонул в жалости к себе. Пит был первым на очереди.       Пит правда был ему симпатичен. Гаррати был слишком сонным, чтобы осознать, что наблюдал за стекающей по подбородку спящего Пита слюной с идентичным выражением лица.       Теперь Гаррати понятия не имеет, чем бы он помог Питу.       ***       — Эй, Рэй, — Макврайс кивнул куда-то за обочину. — Ещё один старик.       Гаррати проследил за его взглядом – и правда, очередной улыбчивый дед на складном стуле. Картонка с именем-фамилией-любовью зажата крючковатыми пальцами.       — Я начинаю думать, что они любят тебя больше остальных, — посмеялся Макврайс, и Гаррати не понял, очередная ли это ирония или просто дружеское подначивание. — Твои единственные фанаты, а?       — Они у меня хотя бы есть, — он повёл плечом.       — Ах, да. Как я мог забыть про ворох красавиц, болеющих за тебя?       Кончики ушей Гаррати на короткий миг вспыхнули. Он захлебнулся. Губы той поклонницы, её большая, упругая грудь в его ладони. Стыдно.       — Знаешь, Рэй, плевать на котировки. Поддерживают больше всех именно тебя.       — Если бы от этого ещё толк был, — шаркнул подошвами Гаррати. — Я их ненавижу. Я им – как зверёк, выставленный на потеху.       Макврайс присвистнул.       — Откуда столько цинизма?       — Оттуда же, откуда у тебя.       — Ладно, Гаррати. Остроумно, ничего лучше в жизни не слышал. Но да, им должно быть легко говорить слова любви, когда они знают о тебе целое нихрена. В смысле, ты Рэй Гаррати, и ты из Мэна. Вау.       — Да не любят они меня, — Гаррати обвёл рукой выстроившихся неровной шеренгой зрителей. — Они жён-то своих не любят, а меня – тем более.       — Что-то ты в этой жизни понимаешь, — Макврайс держался за подбородок, как какой-то гений. — Хотя я давно понял, что ты умнее, чем кажешься. Что вообще могут значить слова любви от девчонки, которая тебя до этого в глаза не видела? — он фыркнул, будто эта мысль ему в самом деле отвратительна, — Люди позабыли, что такое романтика.       — А ты, значит, Ромео своих земель? — с вызовом вздёрнул бровь Гаррати.       Он вдруг снова нашёл себя раздражённым. Толпа вкупе с макврайсовской болтовнёй – идеальное топливо.       — Нет, — и, кажется, обжигающее, потому что улыбка Макврайса стала тоскливой. — Я исчерпал свою романтику. Но ты, Рэй… — он помялся, — ты – что-то особенное.       Не глядя, Макврайс взъерошил волосы на макушке Гаррати и ушёл прочь. Гаррати слышал своё имя в толпе, выкрикнутое тонким девичьим голоском.       ***       — Умей я делать колесо – делал бы постоянно! — говорил Эдди Клипштейн. Гаррати к этой своей способности относился абсолютно нейтрально, пожимая плечами. Колесу он научился в Школе Танцев и использовал его не больше нескольких раз в жизни.       — Умей я вязать… — приговаривала Джен, рассматривая подаренные им варежки. Гаррати и дал ей всё, что у него было, дал ей всё, что дал ему отец, его огромные мозолистые руки, учившие держать спицы и заканчивать ряд за рядом. Теперь ученик превзошёл учителя, обоих учителей. Улыбка на её польском личике – самое любимое его зрелище.       Что-то в Гаррати было, что он сам особенным не считал, но к чему тянулись другие. Так ли неправ был Стеббинс, говоря о подсознательном стремлении к смерти? Гаррати уже не уверен. Единственное, что он знает – то, что Прогулка перевернула всё, что он сам о себе знал, с ног на голову. Единственный человек, которого Гаррати действительно любит, насколько позволяют его атрофировавшиеся чувства – Джен. Он говорит ей об этом. Она отвечает: «я тебя тоже». Приятно.       Отец, мать – отношение к ним натянулось ещё больше. Это достигло пика на самой Прогулке, но никуда не делось после. Он не скучает по отцу и едва что-то испытывает к матери. Только смутные сожаления к этим двоим, уже не способные оформиться во что-то чёткое и осязаемое. Гаррати не по себе видеть, как Джен нежничает со своей семьёй. Он так не может.       До сих пор самым счастливым моментом в своей жизни Гаррати считает итальянца с его арбузом. Выживание стоило того?       Гаррати и Пита не видел счастливее, чем тогда. Гаррати надеется, что до Прогулки жизнь у него была другой. Что-то подсказывает, что нет, раз они встретились на старте Долгой-мать-её-Прогулки. И история с девчонкой и шрамом. Конечно, разве заслуживают простые винтики, легко заменимые материалы, быть счастливыми?       — Как тебе метафора? — шепчет Гаррати, и в нос его ударяет первая крупная капля дождя, — Тебе бы понравилось, я уверен.       Это всё, что остаётся Гаррати – предполагать, даже если он не знал Пита слишком хорошо. Он, наверное, сказал бы, что это слишком сопливо, или слишком клишировано.       Да какая разница? Они все и были ходячими клише. Монах, Голландец, полубог, овца и мишка. Не более чем шурупы, чтобы машина смерти заработала.       ***       Почему он вообще здесь? Гаррати понятия не имел. Он слышал от наваливающихся друг на друга зрителей: «Гаррати, Гаррати!». Эта фамилия не имела к нему отношения.       — Это произошло бы, рано или поздно, — Гаррати даже не пришлось оборачиваться. Никто не пытался поговорить чаще Макврайса.       — Они его сожрали, понимаешь? — как в трансе проговорил Гаррати, переставляя ноги с минимально допустимой скоростью. Бог в ярости. Жадные паучьи лапы всё загребают, загребают, и утаскивают в глубину, и…       — Он умер с гордостью! — повысил голос Макврайс, непонятно кого из них пытаясь привести в чувства. Гаррати ощетинился против воли.       — Он не успел рассказать, Пит! Я должен был понять! — Стеббинс и Главный в один голос спрашивали: «Ты приобрёл опыт?». Не успел. Гаррати столько всего не успел. Если он пойдёт за Олфи, то умрёт девственником.       — Нечего ему было рассказывать, глупый! Он просто сошёл с ума!       — Нет! — конечно, нет. Ногам плевать на перспективу смерти. Гаррати должен был получить вселенское облегчение от раскрытия тайны, от раскрытия секрета Олсона, — Это был мой друг!       Макврайс со всей силы сжал локоть Гаррати. Тот втянул воздух через ноздри.       — Продолжай идти! Он уже никак не вернётся! — Макврайс судорожно тряс его руку, и мозг Гаррати стрелой пронзила мысль о предупреждениях, которые они могут получить за эту истерику. Раз, два, три – смерть. Связь оборвана, провод перерезан, короткие гудки.       — Они не должны были убивать его. Это несправедливо! — несмотря на то, что голос Гаррати оставался громким, он пытался сжать всю свою жалкую волю в кулак, подчинить своё вялое тело одному приказу: «идти». Шагать. Нога, нога. Топ-топ-топ. Ни больше, ни меньше. Для начала – это.       — Такова система, друг, — голос Макврайса стал отстранённым. Гаррати должен был вернуться. Пит, Стеббинс, Джен, отец – лучше думать о них, чем об Олфи, Фрики, жизни и смерти. — На это мы все и подписались. Выстроились за этим очереди, жизни продали. Это просто…       — Он – как Летучий Голландец, знаешь?       — …ты и правда романтик, Рэй.       Жизнь. Пит был жизнью. Гаррати уставился на него широко раскрытыми глазами.       — Брат. Ты. И Олсон.       Макврайс смотрел боковым зрением. Его взгляд был нечитаем.       — Брат.       Они пожали руки на ходу.       ***       Гаррати знает, что и мать, и Джен уже порядком устали и хотят домой, но всё равно просит:       — Останови, пожалуйста.       Он увидел море по пути. Ливневые капли стучали по стеклу. Мать только замедлила ход, и Гаррати начал раньше неё:       — Хочу немного постоять у воды. Можно?       — Там же шторм скоро начнётся, — в один голос стали твердить мать и Джен. Гаррати вздыхает.       — Нет, никакого шторма. Я просто выйду ненадолго, и потом сразу домой.       Ни у кого в машине нет желания спорить. Гаррати становится стыдно – с выигранной-то суммой он может позволить себе как автомобиль, так и автошколу. Нет, конечно, использовать мать и её несчастного кролика в качестве личного водителя намного проще. Откровенно пользуется своей слабостью. Отвратительный человек, этот Рэй Гаррати. Кого-то это удивляет?       ***       Гаррати ждал конца Прогулки с надеждой Фрики Д’Аллесио, ожидающего вердикта дворовых команд относительно его места в бейсбольной лиге. Глаза Гаррати разъехались, как у Фрики – один смотрел в темноту черепной коробки, в глубину, где сам себя схоронил Олсон, а второй – на плутающего Стеббинса.       Что-то вроде мести, но его тело со временем откажет. Так сказал Пит. Просто думай о том, как втоптать его в землю. Так тоже сказал Пит. Тренер. Тренер сказал, что Гаррати победит. Если душа Пита действительно здесь…       Гаррати упадёт. Или Гаррати, или Стеббинс. Остальное – мишура.       Пит остался в пятистах миллиардов метров позади. Пит был прав. Зачем жить с мыслью, что ты прошёл все ужасы Долгой Прогулки и даже не победил? Дурацкая была мысль. Умри Гаррати в эту конкретную секунду – он бы даже не расстроился. Он был уверен – если кто и вернётся домой, то мертвец. Рэй Гаррати останется мертвецом. Рэй Гаррати останется на шоссе. Он останется в этой темноте, как Олсон. Он не вернётся домой.       Мертвец, мертвец, мертвец, мертвец, трибуны, господи, он не удержится на плаву. Стеббинс упал. Гаррати вскинул голову, глядя сквозь его тело.       ***       Второе лето подряд Джен лежала вместе с Гаррати на гамаке, его любимом месте во всём мире.       — Это не очень располагает к чтению, знаешь ли, — хихикнула она, гладя его обнажённую грудь. Он ещё не дошёл до лежания перед Джен в одних трусах, но дошёл до шорт.       — Так давай поспим, — просопел Гаррати, его рука обхватила её открытые плечи. Лёгкий сарафан доходил ей до колен, и Гаррати блаженно вздохнул.       — Ты поэтому меня позвал? — улыбка была слышна в голосе Джен, когда она перегнулась через его тело, чтобы положить свою книгу (что-то в мягкой обложке) в рюкзак, небрежно брошенный на землю.       — Не боишься, что муравьи заползут? — вместо ответа спросил Гаррати, устроившись поудобнее на гамаке и обнимая Джен. Она двинулась на его теле.       — Чего бояться? Вытряхну, и дело с концами. Если кто и должен бояться, так это они!       — Маме на работе как-то таракан в сумку заполз, так мы их потом месяц вытравливали.       — Фу! — рассмеялась Джен, устроившись щекой на его груди, и Гаррати бы всё в мире отдал, чтобы их жизнь проходила вот так, — Я как-то проснулась от того, что у меня по ноге что-то ползёт…       — Вот так? — Гаррати наклонился, чтобы средним и указательным пальцами пройтись от бедра Джен вниз, к колену. Она шлёпнула его руку, не переставая смеяться, и Гаррати сам улыбнулся от мысли, что ей понравилось.       — Короче, откидываю я одеяло, а там таракан – вот такой! — Джен двумя пальцами изобразила внушительный размер, — Огромный, я таких в жизни не видела!       — Мне такой один раз на нос упал, пока я спал.       — Да фу же! Серьёзно? — её голос – эталон отвращения.       — Ага. Знаешь, что было хуже всего?       — Что?       — Я спросонья… — Гаррати непроизвольно зевнул. — …прямо на лице его и прихлопнул.       — Рэй! — на этот раз удар пришёлся на его живот и был не таким игривым – кулачок – Джен надо что-то сделать с дрожью, прошедшей по её телу, — Я у тебя в жизни больше не заночую!       Ночевала у него Джен один раз. Внизу, на диване, в целомудренной пижаме.       — Ты, наверное, и по лицу ударить можешь, сказав, что убивал комара? — пошутила она с полуприкрытыми глазами. Солнце – в зените.       — Ну… — Гаррати готов был уснуть, — Можно и так сказать. Но тебя я не ударю.       — Ты будешь прекрасным мужем, — пробормотала Джен.       Гаррати вопросительно хмыкнул, желая услышать это ещё раз, но Джен намёк проигнорировала, только легла так, что её грудь прижалась к его коже. Гаррати вздохнул, уткнувшись в её макушку. Запах кожи и духов, тех, которые он дарил.       Гаррати казалось, что он счастлив. В тот момент и в ту конкретную секунду – точно счастлив.       ***       Это не было сказкой – Гаррати готов доказывать столько, сколько потребуется. Необычный мир не значит, что этого не могло произойти. Этого – это чего? Да Гаррати понятия не имеет. Он так и не смог определить концовку сказки. Он мог бы выпустить её в твёрдом переплёте, с золотым тиснением и крашеным обрезом, и посвятить памяти друзей, и издание расходились бы миллиардными тиражами просто потому что его автор – победитель Долгой-да-пошла-она-Прогулки.       — Пит, — беззвучно говорит Гаррати, глядя в серое небо. — Если я когда-нибудь напишу мемуары, убей меня.       Ветер едва не сбивает с ног. В сказку нужно будет добавить мушкетёров, а сам Гаррати должен стать ботинком Аба – дойти до конца и не потрескаться. Иначе ради чего они все погибли?       По крайней мере, Гаррати никто не сглазил. Не все умерли от этого, но сглаз имеет место быть – пусть даже ненамеренный, Гаррати уверен. Паркер сглазил Таббинса, и тот сошёл с ума. Макврайс Гаррати – нет. Макврайс сказал, что Гаррати хорошо идёт. Он и дошёл до финиша, несмотря на то, что Макврайс забрал свои слова назад, несмотря на то, что Скрамм считал, что Гаррати не продержится долго.       Рэй Гаррати думает о Питере Макврайсе уже с миллиард часов. Рэю Гаррати предстоит думать о Питере Макврайсе ещё добрую дюжину веков.