Один неосторожный взгляд

Чан безмерно любит своего младшего брата, но ровно до того момента, пока тот в разгар рабочего дня не начинает обрывать ему телефон звонками с просьбами одна ебанутей другой. То купи ему сто литров молока, то срочно найди тридцать разных ханбоков, то пригони фуру с арбузами. Чан, конечно, купит, найдёт и пригонит всё, что ни попросят, но у него есть своя работа в конце концов! — Чонин, найди уже себе ассистента! — разъярённо рычит он в динамик, щёлкая кнопкой сигнализации. Серебристый кроссовер задорно подмигивает фарами. — Я доверяю только тебе, — весело щебечет в ответ Чонин. — Плюс платить удобнее. Ассистентам нужна зарплата в деньгах, а тебе вполне достаточно дать пять минут полюбоваться моим лучшим другом. — Мелкая пакостливая зараза, — скорее повержено, чем гневно выплёвывает Чан и слышит в ответ довольный хмык. Мало он его в детстве с табуретки скидывал. Надо было чаще, может тогда и лучше понимал, что старших братьев надо уважать, а не делать из них мальчиков на побегушках! — Букеты только забрать? Надеюсь, ты их оплатил. — Конечно, оплатил! — оскорблённо восклицает Чонин. — Я пока оборудование настраиваю. Дверь будет открыта. Чан сбрасывает вызов и прикладывается лбом о руль, выдав следом самый громкий и протяжный стон на который только был способен. Ну что он за тряпка? Бежит сразу же, как только на горизонте появляется возможность увидеться с тем, кто ему не светит ни при каком раскладе. А Чонин и рад его использовать в своих корыстных целях, зная, что он примчится сразу же, как прозвучит заветное имя. Это было отвратительное решение (которое он, к слову, никак не смог проконтролировать) — влюбиться в лучшего друга своего младшего брата, и ещё более отвратительное — пронести эту любовь через треть своей жизни, в тайне надеясь на самый романтический и слезливый исход ситуации, где они вдвоём объясняются друг другу в любви, берутся за руки и уходят в розовый закат жить лучшую жизнь. Но пока что лучшую жизнь жил Чонин, имея в арсенале высокооплачиваемую модель, готового работать с ним за бесплатно на дружеских началах, и старшего брата, готового работать за «просто посмотреть». Знал бы Чан, во что выльется подростковое увлечение Чонина фотографией, то пресёк бы это занятие на корню. Но нет, он поощрял всё, что делал младший брат, лично помогал ему создавать композиции, выбирал с ним первый фотоаппарат, обустраивал комнату для проявления фотографий. А потом в средней школе Чонин сдружился с Ким Сынмином, и жизнь Чана превратилась в ад. Сынмин стал той самой музой, которая открыла Чонину глаза на многие сферы его увлечения, ранее им не затронутые. Можно сказать, они сделали друг друга. Чонин благодаря Сынмину стал известным фотографом. Сынмин благодаря Чонину — известной моделью. Чан благодаря им двоим с ужасающим постоянством зарабатывал себе нервные срывы и пожизненно ноющее в груди чувство тоски. Он заезжает в цветочный магазин, забирает оттуда с штук двадцать роскошных необъятных букетов, аккуратно загружает в свой автомобиль и, окутанный запахом магазинных цветов, едет до студии. — Хён, поставь рядом со стойкой! — раздаётся голос Чонина откуда-то из недр, пока Чан критическим взглядом оглядывает заваленное другими букетами пространство. Ладно, заваленное даже со смыслом и точно имеющее какую-то композицию в виде сада букетов цветов или что-то такое. Античные покрытые проплешинами мха колонны, гипсовые помосты, ковер искусственной зеленой травы, несколько десяток ваз и неимоверное количество цветов — что-то между камерной визуализацией висячих садов Семирамиды и привозкой цветов перед женским праздником. — Чонин! У тебя тут и так чёртов цветочный магазин! Зачем тебе ещё?! — кричит Чан, аккуратно складывая букеты рядом со стойкой, служащей обеденным столом, когда владелец задерживался до полуночи. — Мне мало! — Эти двадцать букетов тебе погоды не сделают! — возмущается Чан и уходит за второй партией. Подъезжая, он заметил стоящий на парковке черный BMW с номерами, которые, насколько он знал, принадлежали Сынмину, но самого Сынмина, как он не вытягивал шею, чтобы рассмотреть заставленную цветочным барахлом студию, было не видно. Но Сынмин был. Чан видит его сразу, как заносит последнюю партию букетов. Они падают из его враз ослабевших рук, когда он упирается взглядом в ленно слоняющегося между цветочными колоннами абсолютно обнажённого Ким Сынмина. Приходится моргнуть пару раз, чтобы убедиться, что это не разыгравшаяся фантазия, а мучительная реальность. Горло перехватывает невидимыми кольцами, воздух из лёгких выбивает как при сильном ударе. Чан жадно облизывает взглядом чётко очерченные лопатки, невообразимо соблазнительный изгиб тела, подтянутые ягодицы, широкие плечи, которые в детстве такими не были ни разу. Сынмин вообще в детстве был угловатым и сильно худым. Он и сейчас достаточно стройный — скорее всего, придерживается каких-то модельных стандартов, — но тело выглядит окрепшим, появились рельефы мышц, ушла подростковая нескладность. Выставленный в студии свет своими тёплыми лучами мягко очерчивает каждую линию и ложбинку, тенями скрадывает несовершенства (если они вообще есть), накидывает таинственный флёр загадочной соблазнительности. Красивая мужская фигура, при взгляде на которую может начаться неконтролируемое слюноотделение. Хорошо, Чан согласен быть у Чонина на побегушках вечно, если ему позволят смотреть на голого Сынмина хотя бы раз в месяц. На пять минут. Чану много не надо. Услышав грохот позади, Сынмин заинтересованно оборачивается, и Чан, опустив голову, тут же приседает, чтобы поднять букеты. — Чонин! Когда уже паркет поменяешь?! Я каждый раз запинаюсь об эти дырки! — как можно правдоподобнее возмущается Чан, складывает дрожащими руками букеты в одну кучу и аккуратно поднимается вместе с ними, встречаясь с любопытствующим взглядом. Он бросает как можно равнодушнее, надеясь, что красные уши не выдадут его с головой: — Привет, Сынмин. — Привет, хён, — отзывается тот, совершенно не стесняясь своей наготы. А были времена, когда даже за оголённую коленку он устраивал Чонину целую истерику. А ещё Чан помнит, как мазал эти коленки зелёнкой и даже целовал, чтобы зажило побыстрее — Чонин устроил фотосессию на скейтборде, и на Сынмине к концу дня не было ни одного живого места. Жаль, что они больше не дети и нельзя придумать весомого повода чтобы вот так непосредственно целовать чужие коленки. — Как только стану богатым! — кричит Чонин из своей подсобки с оборудованием. — Ты уже и так богатый! — закатывает глаза Чан, пристраивая букеты к своим собратьям, аккуратно разглаживает пальцами помявшуюся обёртку, стряхивает невидимую пыль с крупных бутонов хризантем. Он специально делает всё нарочито медленно, чтобы набраться сил обернуться и посмотреть на обнажённого Сынмина ещё раз. Силы на самом деле есть, как и желание, которое подтачивает его самоконтроль, но Чан боится, что влюблённый взгляд сдаст его с потрохами, как и очевидная реакция тела. Эх, надо было надеть что-то попросторнее черных брюк и белой рубашки. Чёртов рабочий дресс-код. Жарко невыносимо. Наверное, Чонин отключил кондиционер, чтобы обнажённой модели было комфортно. Чан снимает пиджак, отряхивает его и аккуратно вешает на спинку стоящего рядом стула. — Для нового паркета я недостаточно богат, — парирует Чонин. И судя по тому, что его голос стал громче — он вышел на свет божий. Значит, можно обернуться и смотреть только на Чонина. Будет сложно, но Чан постарается. — Стоит ли мне спрашивать, что за идея тебя озарила в этот раз? — интересуется Чан, разворачиваясь и облегчённо выдыхая — Сынмин скрылся за колонной. — Это для Сынмина, — весело отвечает Чонин, устанавливая штатив. — Он расстался с парнем и хочет забить свой профиль эротическими фотографиями, чтобы тот понял, кого потерял. — С Хёну? — ошеломлённо выдыхает Чан и глупо хлопает ресницами, когда Чонин кивает ему в ответ. Он переводит взгляд на колонну. Вопросов у вдруг озарившегося иллюзорной надеждой Чана появляется очень много. Сынмин стал встречаться с Хёну на последнем году обучения, как раз в тот момент, когда Чан осознал, что его влечение и предрасположенность к другу брата не просто забота, а что-то поглубже и посильнее. Но Хёну оказался проворнее, моложе и привлекательнее. Их отношения длились без малого пять лет и все пять лет травили Чану душу. — Мы расстались пару месяцев назад, — вдруг произносит вышедший из-за колонны Сынмин. Его лицо озадачено и нахмурено, губы поджаты. Он скрещивает руки на груди, а Чан очень некрасиво пялится на его подтянутый живот, не рискуя опустить взгляд ниже. Он и так боковым зрением всё увидел, но если посмотрит на аккуратный розовый член прямо, то Чонин лишится старшего брата в ту же секунду. Истощённое продолжительными невзаимными чувствами сердце очень слабое. Стоп. К слову о Чонине. Чан моргает, пока сознание лихорадочно пытается обработать возникшую мысль. Пару месяцев назад?! И эта мелкая пакостливая паскуда ни словом ему не обмолвилась?! Чонин ведь единственный в курсе глубокой и длительной влюблённости Чана, который спалился до ужаса глупо. Не стоило при брате смотреть на целующегося со своим парнем Сынмина — у Чана пальцы хрустнули от того, как сильно он их тогда сжал в кулаки. Как и не стоило хранить фотографию Сынмина в бумажнике (до сих пор там). — Сожалею, — выдавливает из себя Чан под давлением совести. Сынмину наверняка сейчас больно. Возможно даже больнее, чем ему, смирившемуся с тупой болью в груди, возникающей каждый раз при их встрече. Сынмин отмахивается, мол, неважно, и снова скрывается за колонной, давая Чану возможность вдохнуть и вперить строгий, осуждающий взгляд в Чонина. У того сразу шея втягивается в плечи. — Он просил не говорить, — тихо пищит Чонин. И Чан с удовольствием треснул бы по этой медовой барашистой голове, но если Сынмин действительно просил, то что взять с этого мелкого пакостника. Чан вздыхает, облизывает пересохшие губы, только сейчас замечает, как гулко и быстро бьётся в его груди сердце. Ему не хочется уходить, но впереди ещё пара рабочих совещаний и трещащая по швам собственная выдержка. — Останешься? — любопытствует вновь приобретший уверенность в себе Чонин. Очевидно осознал, что бить его сегодня не будут. — Нет, работы много, — отмахивается Чан, поправляет у крайнего букета упаковку и вздыхает. — Тем более фотосессия довольно откровенная и… — Да что ты там не видел, — беспечно бросает Чонин, настраивая свет. Уж действительно. В своё время Чан собственоручно отмывал до скрипа чистоты двух поросят, вздумавших устроить фотосессию в огромной луже, образовавшейся после обильного ливня перед их домом. Эти чертята замёрзли, испачкались и наглотались земли. Чан усадил обоих в ванну, чуть ли не залил кипятком и с садистским удовольствием драил каждого мочалкой, пока те стучали зубами и в унисон скулили. Чонину, конечно, тогда досталось братской любви сполна. — Чонин… — применив нравоучительный тон начинает Чан, но его перебивает Сынмин, выглянувший из-за своей многострадальной колонны и сделавший несколько шагов вперёд. Господи, да прикройте его, пожалуйста, кто-нибудь! — Я не против, если ты будешь смотреть. Это ударяет по Чану сильнее, чем могло бы. Во-первых, голос… Его любимый голос звучал на несколько тонов ниже, с бархатистыми нотками на концах и странной трепетной неуверенностью в паузах. Во-вторых, Сынмин всё ещё был голым, и взгляд Чана прилип к его телу сразу, как только тот появился в поле зрения. Голову будто пронзило горячей пулей. Колени ослабли, поддавшись предательской дрожи. Если можно облизать взглядом, то именно сейчас он этим и занимался, жадно и бесстыже рассматривая нагого Сынмина. — Я… — открывает было рот Чан, чтобы произнести, что ему надо быть на работе, что у него куча дел, что он не любит эротические фотосессии (полная ложь), но слова забивают горло, когда он встречается с Сынмином взглядом. Там за тёмно-карей радужкой плещется океан странных чувств, Чану сейчас непонятных. Он может разобрать только просьбу, и это кажется ему неправильным, потому Сынмин, который расстался два месяца назад со своим парнем, не может просить Чана остаться и посмотреть на то, как он будет сниматься обнажённым. Тут где-то спрятана логическая ошибка. Либо на носу плотно сидят розовые очки, и сознание Чана выдаёт желаемое за действительное. Да даже если и так — Сынмин действительно просит, то Чан попросту не выстоит эти два часа здесь — в окружении цветочных ароматов, ярких вспышек и соблазнительного парня, к которому душа Чана притягивается с ошеломляющей быстрой скоростью. Как бы не был велик соблазн остаться, Чан прекрасно понимает, что потом себя не соберёт. А ещё он в курсе собственной жадности. И если дать ему возможность, то он за неё ухватится зубами и положит горы, чтобы насладиться до конца. Вот только рушить дружбу ему бы не хотелось, как и отяжелять отношения с братом. — Пока не ушёл, помоги мне букетами его прикрыть, — просит Чонин. И сперва его просьба пролетает мимо ушей залипшего на чужих коричневых сосках Чана. Он, вздрогнув и спрятав взгляд от пытливых глаз Сынмина, покорно идёт за Чонином, берёт букеты и идёт вперёд. Сынмин аккуратно укладывается на сооруженный и укрытой бежевой атласной тканью помост, непонятно что символизирующий. Красивый. Безумно красивый. Что-то внутри Чана громко и протяжно скулит. Так и хочется прикоснуться рукой к чужой коже, почувствовать её гладкость. Ему стоит огромных сил держать на лице равнодушие и не опускать глаза. Чонин возится с букетами: какие-то распускает и отдельными цветками укладывает на обнажённое тело, одним — самым крошечным, — прикрывает пах, и тут Чан даже благодарен, потому что взгляд предательски так и соскальзывает к чужой промежности. Он старается смотреть куда-то в пространство, чтобы не смущать, но в то же время чувствует, как собственный лоб буквально горит от пристального внимания. Ощущение, как на ринге, когда оппонент метко бьёт тебя в солнечное сплетение. — Так, секунду, — уложив парочку букетов вокруг головы и бросив несколько белых хризантем на грудь Сынмину, восклицает Чонин и куда-то убегает. Чан замирает на месте с двумя букетами в руках и чувствует себя крайне глупо. Щеки припекает, сердце бьётся как сумасшедшее, колени всё ещё дрожат. Странное напряжение сковывает тело, делая его тяжёлым, неповоротливым, ослабшим. Чан будто погружается в болото, пропахшее магазинными цветами, и совершенно не сопротивляется, позволяя поглотить себя с головой. — Хён, — тихо зовёт Сынмин, и Чан даже дёргает головой в его сторону, но вовремя останавливается и вперивает рассеянный взгляд в колонну перед собой. Нет, нельзя смотреть. — М? — мычит Чан. Выходит грубо не потому, что он так хочет, а потому что у него кажется голос сел, или пропал совсем и теперь он никогда не сможет сказать ничего членораздельного. Когда его награда за помощь превратилась в пытку и наказание? От следующей просьбы ворох мурашек, возникнув на затылке, ливневым потоком устремляется вниз, оседая в поджатых ягодицах. — Посмотри на меня. Обезоруживающей мягкости в голосе Чан противостоять не в силах. Он поворачивает голову и смотрит Сынмину в глаза, потому что ниже нельзя. А Сынмин смотрит в ответ сквозь ресницы необъяснимо тёплым взглядом, от которого в груди что-то сладко и надрывно задрожало. Во рту мгновенно пересыхает, когда до ушей доносится командный голос Чонина. — Сынмин, потянись к нему! И Сынмин тянется. Тянет свои длинные руки, с которых падают крошечные бутоны неизвестных Чану цветов. Поднимает голову, подаётся вперёд корпусом. Его движения плавные, изящные, завораживающие своей красотой. У Чана падают букеты на пол. В голове что-то настолько сильно и больно пульсирует, что нет ни одной здравой мысли, кроме как схватить за руки, притянуть к себе и зацеловать до кровавых ран на губах у обоих. В груди словно выворачивает рёбра, скребут кожу изнутри, словно то светлое и хрупкое чувство, которые Чан носит под сердцем уже очень давно, хочется выбраться наружу, озарить собой мир, ослепить Сынмина и поглотить его полностью. Их озаряет одна вспышка, вторая. — Хён, не стой столбом! Наклонись к нему! — недовольно кричит Чонин и топает ногой. Погруженный в состояние наподобие лимба, Чан, поддавшись силе чужого очарования, начинает было наклоняться, но вдруг останавливается, пронзённый неприятной мыслью. Чёртов Чонин! Он отлетает от Сынмина сразу, как осознаёт коварство собственного младшего брата, воспользовавшегося его слабостью во имя своих творческих порывов. То светлое, что рвалось из его груди, разбивается на осколки и царапает чувствительные внутренности до дичайшей боли. И обиды. — Я тебе не модель! Вот теперь в голосе не напускная грубость. Обуреваемый негодованием Чан размашисто выходит из цветочного безумия, оставляя позади себя обескураженного Сынмина. Как же тупо! Как же мерзко! Как же больно! — Ну хорошо же смотрелись! — разочарованно ноет Чонин, морща нос. — Хён! — раздаётся наравне с Чониновыми стенаниями голос Сынмина. Чан в его сторону даже не оборачивается, чтобы не оказаться снова под порочным влиянием. — Фингал у тебя под глазом тоже будет хорошо смотреться! — рычит Чан и размашисто идёт вперёд. Ладони непроизвольно сжимаются в кулаки, готовые в любую секунду обрушиться на скуксившуюся физиономию горе-фотографа — Всё. Я на работу. Чонин закатывает глаза и совсем как в детстве, когда заканчивались аргументы, показывает ему язык. — Хён! — всё ещё кричит ему Сынмин, но Чан упорно делает вид, что не слышит. Сынмин, конечно, не виноват в коварстве Чонина. Он модель и привык делать то, что скажут, но Чану так обидно, будто о него сейчас вытерли ноги и воспользовались не по назначению. — Подрочить сначала не хочешь? — ядовитым шёпотом интересуется Чонин, когда Чан равняется рядом с ним. — Хочу выбить из тебя всю дурь! — отбривает он в ответ и хватает со стула пиджак. Позади раздаются странные звуки, будто кто-то пинает ногой букеты в шуршащей упаковке. — До конца месяца прошу меня не беспокоить по пустякам. Злость, смешавшись с обидой, кислотой выжигает пищевод, подбирается к горлу, царапает, душит, забивает собой все поры, мешая дышать. Будь Чан подростком, то обязательно бы расплакался, но сейчас может позволить себе лишь крепко сжать челюсти и громко хлопнуть дверью, не обращая внимания на отчаянное «Хён, стой!». Чан вылетает из студии в прохладный длинный коридор — помещения здесь в основном арендуют художники, музыканты или фотографы, как Чонин. Поток свежего воздуха немного отрезвляет, рассеивает туман в голове, подсвечивает уязвимые слабости. Остановившись, он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и шагает вперёд, как позади хлопает дверь. — Хён! Чан резко разворачивается, открывает рот и тут же его захлопывает, ошалело уставившись на выскочившего наружу обнажённого, босого Сынмина, лицо которого смято отчаянием и виной. — Сынмин! Чёрт! Ты же голый! — рычит Чан, спешно прикрывая его своим пиджаком — набрасывает на плечи и крепко запахивает, радуясь, что длины хватает, чтобы прикрыть пах. — Совсем с ума сошёл! Зайди обратно! Он пихает его в плечо, вынуждает развернуться и даже дверь открывает, но Сынмин упрямо стоит на месте, не собираясь двигаться. — Зайду с тобой. Стервец! Это у них с Чонином одно ослиное упрямство на двоих. — Я опаздываю на работу. Мне некогда говорить! — не теряя попыток запихнуть Сынмина внутрь, шипит Чан, покрасневший от усердия. Он останавливается, как только Сынмин произносит: — Это я попросил Чонина. — Да я в курсе, что ты хотел эту фотосессию, — кивает Чан. Блядь, он с ума сейчас сойдёт, если ещё раз посмотрит на торчащие из-под пиджака привлекательные ноги! — Я про другое, — тихо произносит Сынмин, и Чан поднимает на него недоумённый взгляд, замечая алые пятна смущения на щеках. Сынмин отводит взгляд и продолжает, кутаясь сильнее в пиджак. Пальцами крепко сжимает тёмную ткань. — Чонин не виноват. Мы должны были снимать с другим человеком, но он отказался за час до съёмки, а нового найти не успевали. Цветы уже приехали и мы украсили студию. Я спросил Чонина, сможешь ли ты помочь? — Сынмин поджимает губы и вздыхает. — Он сказал, что да. О том, что ты не в курсе, я узнал за пару минут до твоего приезда. Чонин… — Сынмин, — махнув рукой, чтобы прекратить этот поток ненужных объяснений, устало выдыхает Чан. — Я на тебя не злюсь и не считаю виноватым. Чонин прекрасно знал, что я не соглашусь, поэтому провернул всё так, чтобы согласие и не потребовалось. Этот пронырливый лис всегда действует в рамках своей выгоды, и ему совершенно похер на то, как это может на меня повлиять… — Как? — недоуменно вклинивается Сынмин, и Чан осекается, глупо хлопая ресницами. — Что? — Как это может на тебя повлиять? Лоб Сынмина прорезает глубокая морщина, которая говорит о серьёзной задумчивости. Брови заломлены, в глазах непонимание. Чан прикусывает себе язык. Чуть не проболтался! — Сынмин, — как можно равнодушнее выдыхает Чан, поджимает губы и добавляет во взгляд демонстративное осуждение, коим пользовался в подростковые времена, когда ругал этих чертей за шалости. — Ты мне как младший брат. Сам думаешь, каково мне, во-первых, видеть тебя обнажённым? Сынмин пристыженно ёжится и переступает с ноги на ногу. Чёрт, замёрзнет же сейчас! Надо срочно впихнуть его внутрь. — А, во-вторых, сниматься с тобой в странной фотосессии. Я не модель. Я директор отдела продаж высокотехнологичного медицинского оборудования. И то, чем вы здесь занимаетесь, мне интересно только потому, что вы мои близкие люди. Хотя от родства с одним из вас я бы хотел сейчас отказаться, — зло бурчит он, трясёт головой и продолжает мягче: — А не потому, что я хотел бы в этом участвовать. Поэтому, будь добр, зайди внутрь — я не хочу, чтобы ты заболел! — и продолжи свою съёмку. Ты выглядишь потрясающе, — голос предательски дрожит. Чан весь подбирается для последнего рывка. — Тебе не нужен кто-то ещё. Ты сам по себе доказательство того, что Хёну свалял дурака, бросив тебя. Уверен, он будет кусать локти, когда увидит фотографии. Как бы я не костерил сейчас Чонина, но признаю, что он хороший фотограф и сделает тебе лучшие фото. Впрочем, — Чан вдруг сдувается, почувствовав странную пустоту внутри под пристальным взглядом, — даже обычное фото, сделанное на мыльницу, тебя не испортит. — Думаешь? — с сомнением переспрашивает Сынмин. И Чан внезапно видит перед собой неуверенного тринадцатилетнего подростка, смущавшегося каждый раз, когда ему говорили, что он «красивый». За время, проведённое в моделинге, Сынмин оброс толстой шкурой, научился верить в себя, собственную красоту и силы, перестал сомневаться в своей внешности, и вот сейчас будто снова откатился в своё прошлое. Поддавшись порыву, Чан привлекает его к себе и крепко обнимает, вжимаясь носом в плечо. Он не может сказать что-то, что бы не раскрыло его истинного отношения, поэтому остаются только объятия, на которые Сынмин вечно плевался и скрывал, что на самом деле они были ему нужны. Чан с удовольствием бы сейчас перекинул Сынмина через плечо и утащил с собой, чтобы окружить заботой и любовью, которой переполнено его сердце, но права у него такого нет. — Иди, — расцепив объятия, произносит с мягкой улыбкой Чан. — Я не злюсь на тебя. Честно. Чонину можешь передать, что он обезьянья задница. Сынмин, усмехнувшись, кивает и проскальзывает в дверь, помахав на прощание. Как только хлопает дверь, Чан весь ссутуливается и тяжело выдыхает — ни одни деловые переговоры не превращались в такую мясорубку, как этот разговор. В машине пахнет тем самым дерьмовым запахом магазинных цветов. Чан пялится в окно на чёрную BMW на парковке с минут десять, не решаясь повернуть ключ зажигания и тронуться с места. Там в студии Чонина ходит голый Сынмин, а Чан только что лишил сам себя возможности растянуть болезненное удовольствие понаблюдать за ним. В каком-то смысле Чонин сделал ему роскошный подарок, ведь вряд ли у него ещё когда-нибудь представится возможность увидеть обнажённого Сынмина. Вот только пусть засунет себе этот шикарный подарок в одно место, а Чан с этого дня перестаёт быть мальчиком на побегушках и номер брата заносит в чёрный список, чтобы лишить себя соблазна поддаться на заманчивое предложение встречи ещё раз. Чан пора повзрослеть и перестать вздыхать по тому, кто ему почти как брат. Почти.