Один неосторожный взгляд

Вернувшись в студию, Сынмин устраивает Чонину крупную головомойку, в ходе которой Чонин совершенно не признаёт своей вины и уповает на то, что вообще-то старался ради благого дела, а Сынмин, свинья такая, вместо благодарности костерит его не хуже Чана. — Ты сказал, что ему будет только за радость помочь! — рычит Сынмин. — А по факту ты ему вообще ничего не сказал! Попросил просто привести букеты, которых у нас и так полно, и решил, что на месте разберёшься?! Чонин закатывает глаза. — Ему всегда за радость помочь! Если бы я спросил у него прямо, он бы не согласился! — защищается он, дуя щёки. — А вы в кадре смотритесь идеально! Самое то для фото для вызова ревности! — То есть ты знал, что он не согласится! — напирает Сынмин, тряся в воздухе кулаками. Пиджак натягивается на плечах. — Почему мне не сказал?! Я сразу должен был задуматься, когда кинул мне «Не переживай, всё будет ок». Всегда после этой фразы случается какая-то херня! — Конечно, я знал, что он не согласится! — возмущённо восклицает Чонин, всплёскивая руками. — Тут даже спрашивать не надо. Он на тебя горазд только смотреть, томно вздыхать и слюнями капать! А как до дела доходит, так сразу в кусты! Йащ! — он морщится так, будто сказал лишнего, и быстро переводит тему: — Да мы бы быстро замену не нашли. Да даже если бы и нашли, пока объяснишь концепт, пока порепетируем — это сколько времени уйдёт! У меня вечером выставка, у тебя съёмка, а завтра ты и вовсе улетаешь на неделю! А Чану влюблённый взгляд и репетировать не надо, он всегда при нём, когда ты рядом стоишь!.. Да блядь! Выругавшись, Чонин протяжно стонет и падает вниз, садясь на корточки и обхватив голову руками. Поражённый произнесёнными словами Сынмин застывает гипсовой скульптурой. Его рот некрасиво приоткрывается, глаза готовы выпасть из орбит. Обычно спокойное сердце вдруг сбивается в частый короткий бег. — Что? — глухо переспрашивает Сынмин. Понятный для него мир сейчас даёт трещину в самом дорогом и сокровенном месте. — Что слышал, — грубо отзывается Чонин. Его лицо стянуто странной вселенской усталостью и немного виной. Наверняка представляет сейчас, что с ним сделает Чан, когда узнает про раскрытие секрета. — Если не веришь, можешь фотографии глянуть. Несколько я успел сделать, пока он всё не понял. На негнущихся ногах Сынмин подходит к монитору, укладывает ладонь на мышку и щёлкает пару раз, открывая папку с последними фотографиями. Выглядит красиво. И композиция, и он в ней, как что-то греховное, таинственное, запретное, и Чан. Тянущийся к нему в ответ Чан, с тем самым влюблённым взглядом, о котором говорил Чонин. Почему Сынмин раньше его никогда не замечал? Да даже, когда делали фотографию, он его не заметил. Он видел Чана, видел в нём человека, которого считал старшим братом, и никогда и мысли не допускал, что их отношения могут когда-нибудь выйти за рамки. Живот скручивает сильнейшим спазмом. Сынмин загибается, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он и так провёл последние два месяца, сразу как расстался с Хёну, в какой-то депрессивной агонии, из которой его спасали только работа и Чонин. И вот когда он вроде бы встал на ноги и отпустил прошлое, как его настигло другое знание. Сынмин запахивается сильнее в пиджак и вдруг вспоминает, кому он принадлежит и каких условиях его получил. И что вообще-то всё это время, пока Чан был в студии, он был, чёрт возьми, голым, и мозолил глаза тому, для кого очевидно небезразличен. — Блядь… Чонин, — надрывно хрипит Сынмин. Он ещё никогда не чувствовал себя более уязвимым, чем сейчас. Хотя сейчас на него даже никто не смотрит, а половина тела скрыта пиджаком. — Что? — глухо интересуется Чонин, настраивая камеру. Сынмин знает, что камера настроена идеально: просто когда Чонин нервничает, ему нужно куда-то деть руки, и он всегда берёт в них камеру и перенастраивает по второму, третьему, четвёртому кругу, лишь бы успокоиться. — Если это всё правда… Ты представляешь, насколько больно сделал сейчас Чан-хёну? — Догадываюсь. Сынмин вдруг хочется рвануть вслед за Чаном, выбежать на парковку, отыскать его машину, надеясь, что тот ещё не уехал, залезть внутрь и крепко обнять. Попросить прощения за Чонина, за его выходку, за всё, что они придумали. Чонин не тактильный, он будет давиться словами, не в силах извиниться, а Сынмин, дружа с ним, тоже научился в нетактильность, хотя на самом деле всегда нуждался в поглаживании, объятиях, чужом присутствии рядом. Поэтому Чонин и Чан в его голове всегда были чуть ли не единым организмом: первый закрывал его потребность в дружбе, горел с ними одними интересами, помогал найти и принять себя, а второй всегда поддерживал и додавал то, что не мог додать Чонин, включая объятия, от которых Сынмин, конечно, воротил нос, но в глубине души всегда радовался, когда перепадало немного. — Тебе нужно перед ним извиниться. — Сразу, как только закончим, — через длительную паузу нехотя отвечает Чонин, а Сынмин вдруг понимает, что никакая фотосессия ему не нужна. Да, ещё пару часов назад он в ней нуждался. Ему хотелось, чтобы Хёну увидел фотографии, чтобы захлебнулся ревностью и страдал так же, как страдал Сынмин, когда узнал о его измене. Но сейчас вдруг это всё кажется таким пустым, не нужным, не обязательным. — Мы закончили. Спонтанно принятое решение ощущается самым правильным из всех ранее принятых. Чонин удивлённо на него оборачивается. — Я заплачу тебе за время и цветы, сбросишь мне все получившиеся фотографии. Чан-хёну их не показывай! И вообще никуда не выкладывай! Через сколько там у тебя выставка? — Через, — Чонин бросает взгляд на наручные часы, — три часа двадцать пять минут. — Отлично, — бросает Сынмин и решительно идёт в сторону гримёрки, чтобы, наконец, одеться. — Значит, у нас есть время, чтобы ты мне всё рассказал.

***

Изнурительная рабочая неделя в Милане подходила к концу. Сынмин всё не мог дождаться последнего показа, после окончания которого он мог бы с чистой совестью рвануть в аэропорт. Он любил свою работу и наслаждался ей, но всю эту неделю она его сильно тяготила. Кратко поведанная Чонином история о влюблённости своего брата повергла Сынмина в кризис похлеще кризиса после прекращения пятилетних отношений. И в каком-то роде его командировка в Милан стала для него даже спасением, где он мог подумать о складывающейся ситуации, принять её и решить, что делать дальше. Но домой вернуться всё же хотелось нестерпимо. Как и заявиться к Чану на порог, тыкнуть его носом в самодовольное «Я всё знаю!» и… А вот дальше Сынмин не знал. И если честно не понимал, зачем ему эта острая необходимость поведать, что он в курсе. Разве это не сделает Чану ещё больнее? Разве Чан не закроется от него насовсем и исключит любое общение? К этому Сынмин совсем не готов. Чонин и Чан — это два его запасных безопасных аэродрома, это дом, в который он может всегда вернуться и его поддержат. Да, его лучший друг изначально Чонин, но и с Чаном у него связано множество жизненных решений. Будь то выбор автомобиля (они провисели на телефоне добрых три часа, Сынмин рассказывал Чану о плюсах и минусах каждого варианта, пока они оба не остановились на BMW), или подготовка к важному конкурсу (здесь, конечно, больше помогал Чонин, но Чан был тем, кто поддерживал его дух и верил в него до самого конца, написывая глупые сообщения, чтобы отвлечь от сгрызающего его волнения), или разговор с родителями (именно Чан убедил их довериться выбору Сынмина стать моделью и позволить ему самому строить свою карьеру). К Чану Сынмин обращался всякий раз, когда перед ним стояло трудное решение, и простая беседа всегда помогала ему найти выход. Сейчас Сынмин понимает, насколько это было странно, искать поддержки не у своего парня, а у человека, который является братом твоего лучшего друга, но тогда ему и в голову не приходило, как это могло выглядеть со стороны. Чан его успокаивал, дарил веру в свои силы и сам в него верил, создавал твёрдую почву под ногами, насыщал уверенностью. Между делом, конечно, всегда подтрунивал, дразнил, беззлобно смеялся, но это лишь раззадоривало и закаляло. Сынмин не готов лишиться этого вот так сразу. Но больно признавать, что он всё это время бескорыстно пользовался чувствами влюблённого в него человека, который не в силах ему отказать. Значит, чтобы не потерять Чана, Сынмин не должен говорить, что он всё знает. Но лицемерность этого поступка скручивает ему тревогой живот. Он уезжает в аэропорт сразу после начала вечеринки и нервничает весь полёт, листая на телефоне те несколько фото, что кинул ему Чонин, и размышляет о том, насколько будет странно заявиться к Чану на порог сразу после прилёта? Лететь примерно шестнадцать часов, в Сеуле Сынмин приземлится около девяти вечера, и будто бы для гостевых визитов уже поздно, но с другой стороны зачем он тогда взял с собой в поездку чужой пиджак? Стыдно признаться, что ходил в нём дважды на мероприятия и несколько раз на вечерние прогулки по городу, каждый раз ощущая себя странным образом в безопасности. Обычная вещь, элемент одежды, но почему-то она придавала некоторую уверенность. Зато был предлог зайти в гости. И Сынмин им воспользовался. Выудив пиджак из багажа прямо в аэропорту, он отправляет менеджера со своим чемоданом к себе, а сам вызывает такси и едет в противоположную сторону, надеясь, что Чан будет дома. Странное чувство азарта преследует его всю поездку, пьянит немного голову, заставляет неконтролируемо много улыбаться. Перед глазами экран телефона с открытым диалогом, где ему позавчера желали удачи на показе. Чан оказывается дома, открывает на третий звонок и очень удивляется. Его лицо по-глупому вытягивается, он хлопает глазами и ртом. — Сынмин? — Привет, хён, — стараясь меньше сиять, здоровается Сынмин и ужом протискивается внутрь, тесня плечом Чана — домашнего, растрёпанного, по-странному уютного. — Вспомнил, что так и не отдал тебе пиджак. С некоторым сожалением, он протягивает вещь, с которой на самом деле не имел желания расставаться, но другого запасного варианта у него нет. Чан с замешательством смотрит на неё, будто бы не признавая, потом закрывает дверь и забирает себе. — Не стоило. У меня ещё много таких же. Ты когда прилетел? — хмурится он, что-то подсчитывая в уме. — Да вот недавно. Зашёл в квартиру, увидел пиджак и решил, что так тянуть уже неприлично, — ни капли не краснея от топорного вранья, отмахивается Сынмин, скидывает обувь и бесцеремонно проходит внутрь. В нос забиваются приятные ароматы готовой еды. — Хён, есть что покушать? Я жуть какой голодный. Это правда. Из-за глубокого волнения в самолёте он так и не смог поесть, забылся тревожным сном, а потом было не до утоления потребностей организма. — Ээ. Да, проходи, — растерянно тянет Чан, шустро его огибает и стремительно движется на кухню. Сынмин идёт за ним след в след, и успевает заметить, как тот нервно закрывает какие-то открытые вкладки браузера на включенном ноутбуке. Интересно. Вообще Сынмин был в гостях у Чана не так уж и часто, и в подавляющих случаях вместе с Чонином. Один приходил раза два, когда Чонин просил передать какие-то вещи и когда в прошлом году пришёл поздравить с днём рождения. Кстати, тоже с самолёта примчался прямо сюда: день в день поздравить не получилось, поэтому обуреваемой глубокой виной и стыдом Сынмин примчался после аэропорта к Чану, чтобы извиниться и поздравить лично. Помнится, тогда Чан его крепко обнял, пожурил за забывчивость, намекнув, что Сынмин тоже становится старым, а потом они вкусно поужинали и приятно поговорили. Это воспоминание было для Сынмина одним из самых тёплых и сокровенных, к которым он обращался в периоды душевной нестабильности. — Ты на диете? — интересуется Чан, пока Сынмин устраивается на стуле за огромным столом. — Был, да, но сейчас пока можно. Сынмину приятно, что Чан всегда уточняет такие моменты. Чонину приходиться вечно напоминать, что он не всегда может позволить себе есть всё, что захочется. А Чан же сначала вежливо спрашивает, что можно, а потом заказывает или готовит сам. И на самом деле Сынмину не то чтобы можно, но он любит домашнюю еду, особенно, если она приготовлена Чаном. Сколько раз он с Чонином говорили ему, что какое к чёрту медицинское оборудование, когда у него определённо талант вкусно готовить. Чан смеряет его подозрительным взглядом, будто уличает во лжи. Сынмин честно смотрит на него в ответ и не сдерживает улыбки, замечая, как ему готовят другую порцию с большим количеством овощей, а не накладывают из сковороды, что стоит на плите и источает божественный аромат. — Как прошли показы? — робко интересуется Чан, чтобы заполнить неловкую тишину. Впрочем Сынмину, целиком и полностью поглощённому изучением мужской фигуры напротив, она неловкой не кажется. Он помнит того Чана, с которым познакомился, впервые переступив порог их дома, куда его привёл его новый школьный друг. И совершенно не знает того, кто сейчас стоял перед ним. Любопытное свойство памяти и сознания не замечать изменения близких людей и фиксировать определённый их образ на длительное время. — Нормально, — пнув ногой воздух, отвечает Сынмин и со свойственным ему талантом излагать кратко и по существу не спеша пересказывает события поездки, сам не отнимая взгляда от чужой спины. Его накрывает забытый азарт от познания чего-то нового, неизведанного, интересного, как в школе, когда он был безумно любопытном до разных научных опытов. Учитывая их близкое длительное общение, удивительно, что Сынмин никогда не воспринимал Чана как мужчину. Тот всегда был другом, братом Чонина, человеком, на которого можно положиться, но никогда не смотрел на Чана в том плане, как когда-то смотрел на Хёну. Сынмин объединяет все имеющиеся у него знания в одного человека и пытается свыкнуться с той мыслью, что Чан давно не двенадцатилетний мальчик, встретивший его с обворожительной улыбкой и предложивший прохладительные напитки, а вполне себе состоявшийся мужчина, имеющий свой дом, машину, работу. Чан больше не гиперактивный подросток, беззлобно подкалывающий Сынмина всякий раз при встрече, а серьёзный, вдумчивый, ответственный человек, чья основательность в жизненных вопросах безумно привлекала. А ещё Сынмин будто видит Чана впервые. Как он раньше не замечал, насколько заострилось его лицо и приобрело мужественные грубые черты? От Чонина он слышал, что «старший брат опять пропадает в качалке», но только сейчас, скользя взглядом по обширным плечам, прямой осанке, сильным икрам, заострив непроизвольно внимание на выделяющейся заднице — грудь странно обожгло пламенем, — замечает результат посещения тренажерного зала. А эти руки, которые сейчас с такой лёгкостью и изяществом орудовали кухонной лопаткой, держали ручку сковороды или аккуратно омывали овощи под струёй воды? Где были его глаза раньше? Ведь Сынмин любит такие жилистые, со скрытой внутри силой руки, но почему-то никогда не обращал внимание на то, что у одного из самых близких для него людей именно такие. — Готово, — весело оповещает Чан, прерывая поток мыслей, и ставит перед Сынмином огромную тарелку с рисом, свежими овощами и мясом, которое было пожарено для него отдельно. Такая забота трогает Сынмина получше слов. Чан садится напротив, по старой привычке подтягивая одну ногу к груди, чтобы упереться локтём в колено. Если закрыть глаза и просто воспроизвести образ Чана в голове, то Сынмин карьеру ставит на то, что он вспомнит Чана именно в этой позе. Накрывший его флёр рассеивается немного, потому что перед ним сейчас тот самый Чан, которого он знает. С примятым вихром непослушных волос, в растянутой старой домашней кофте с закатанными до локтей рукавами, в шортах до колена и той самой приятной тёплой улыбкой, которая всегда была на его губах. Сынмину надо потрудиться, чтобы вспомнить, когда он не видел этой улыбки, кажется, она, будто приклеенная к Чану, была всегда. Еда приятно греет живот, насыщает энергией и в то же время дарит приятное чувство лености. — Спасибо, хён. Это было вкусно, — довольно урчит Сынмин, оставив после себя на тарелке лишь пару помидорковых жопок. — Соскучился по домашней еде. — Разве тебе не готовят? — удивляется Чан, подхватывая тарелки, чтобы унести в раковину. — Готовят, — пожимает плечами Сынмин, — но это не то. Оно всё какое-то рафинированное. И с одной стороны понятно почему. Я даю им рекомендации по диете и они составляют меню чётко по имеющимся указаниям, но удовольствия она мне не доставляет, как твоя, например. Хотя вроде бы тот же рис, овощи, мясо, но всё равно не то. Сынмин считает, что не сказал ничего такого, но ему безумно нравится, как загораются от этой незначительной похвалы уши у Чана. — Может, начнёшь уже сам готовить? Или времени нет? — И времени нет, да и момент упущен. Надо было учиться раньше, когда была возможность. Один не хочу, Чонина не уговорить — он плотно сидит на доставках, — они одновременно хохочут и переглядывается многозначительными взглядами, доступными им обоим. Приятно иметь напарника, готового посмеяться над Чонином так же сильно, как и он. — Да и не знаю… мне кажется это выматывающим. — А меня успокаивает, — пожимает плечами Чан, стряхивая с рук воду. Сынмин завороженно наблюдает за срывающимися с его пальцев каплями воды. Чонин научил его видеть красоту в самых незначительных моментах, и вот сейчас он видит и от этого вида у него немного перехватывает дыхание. — Прийти после работы, наоравшись на сотрудников, потратив все нервы на переговорах с клиентами, и от души сделать отбивную из мяса или измельчить килограмм овощей для Чили карне. Лучшая терапия. Чан хочет сказать что—то ещё, но мелодия входящего вызова отвлекает его, он извиняется и, вытерев руки, поспешно выходит из кухни, чтобы ответить на звонок. Сынмин в ту же секунду подскакивает к ноутбуку и, испытывая океан противоречивых эмоций, открывает свёрнутый браузер и замирает, пойманный взглядом своих же глаз. Эта статья от корейского модного журнала с его фотографиями с показа. Вроде бы ничего такого — Чонин, следивший за его карьерой, тоже просёрфил все вышедшие статьи, особо удачные кинул Сынмину, — но меж тем, Чан почему-то не хотел быть пойманным на своём интересе. Впрочем, даже если бы Сынмин не знал о его влюблённости в себя, то всё равно бы не посчитал это чем-то выходящим за рамки дружеских отношений. Он тоже иногда просматривал статьи или читал новости с сайта организации, где работал Чан, чтобы быть в курсе его жизни, порадоваться успехам. Это нормально. Быстро вернув всё как было, Сынмин, охваченный неизвестным ему трепетным чувством, усаживается обратно и дожидается Чана, чтобы предложить одну невероятно абсурдную вещь, которая конкретно сейчас кажется ему жутко правильной. — Извини, это по работе. Всё не можем договориться с… — Хён, научи меня готовить! Кажется воодушевление, с которым прозвучала просьба, вводит Чана в ступор, он комично застывает на входе, не успев сделать шаг. В его глазах читается чистый ужас и немного надежды, позволяющей Сынмину удостовериться в правильности решения. — Есть ли смысл? — отмирает Чан и проходит к своему стулу. — В последний раз, когда вы готовили с Чонином, то мне пришлось бинтовать вам пальцы и потом отмывать кухню. — Нам было шестнадцать, — веско замечает Сынмин. — И мы не оценили наши силы и остроту ваших ножей. — Всё равно не понимаю, зачем тебе это, — хмурится Чан, очевидно пытаясь найти какой-то скрытый смысл. Только Сынмин его сам до конца не осознаёт, кроме как «проводить больше времени с тобой». — У тебя договор с компанией, которой просто надо скинуть рекомендации по диете и они всё подготовят сами. Не думаю, что у тебя так много свободного времени, особенно в сезон показов. — Я не собираюсь полностью переходить на пищу, приготовленную мной. Диета всё ещё будет поддерживаться ребятами из компании. Но что-то для себя… — Сынмин задумывается, машинально закусывая губу. — Возможно, это тоже сможет меня расслабить, да и вообще здорово есть то, что сделал сам, особенно если это вкусно. — Я не учитель и даже не знаю с чего начать. Меня этому не учили, я просто сам как-то научился, — растерянно бормочет Чан, нервно почёсывая за ухом. — То есть ты мне отказываешь? — уточняет Сынмин, заранее расстраиваясь из-за неудавшейся попытки сблизиться. — Нет, — слишком поспешно выдыхает Чан и смущается. Боже, Сынмин тысячу лет не видел Чана настолько смущённым. Это выглядит забавно и мило. Они молчат некоторое время. Сынмин даёт ему время привыкнуть к этой мысли, развернуть её взвесить все за и против, не торопит, но сильно надеется, что ему не откажут. — Хорошо, — поверженно выдыхает Чан. Сынмин не сдерживает счастливой улыбки. — Мы можем попробовать. Но твой график… он же сумасшедший! В мои выходные ты обычно работаешь. Только если по вечерам, но опять же ты можешь сильно устать. Чан не говорит о себе и своей занятости, но своей случайной заботой о личном времени Сынмина вводит его в чуть ли не мурлыкающее состояние. — Нам же не обязательно каждый день собираться, — рассаживает Сынмин. — Раз в неделю будет достаточно. Сопоставим графики, закупка продуктов будет на мне. — Я не доверю тебе выбор мяса, — скептично поджимает губы Чан. — Не претендую, — поднимает руки Сынмин, усмехаясь. — Возможно, я не так выразился. В плане закупка продуктов на мои деньги, но выбирать будем вместе или ты один, если я не смогу вырваться. — Нет, — машет головой Чан, насупившись. — Меня это не устраивает. — Я трачу твоё время, твои силы и использую твою кухню, — загибает пальцы Сынмин. — Самое малое, что я могу сделать, это оплатить продукты. Вряд ли ты позволишь мне оплатить твоё время. — Естественно нет! — вспыхивает Чан и Сынмин победно улыбается. — Тогда решили! Доберусь сейчас до дома и скину тебе расписание. Сынмин достаёт телефон, чтобы проверить сообщения и заодно вызвать такси. — Я отвезу тебя, — беспрекословно бросает Чан, во взгляде появляется та упрямая твердость, присущая и Чонину. Обычно это означает, что лучше не начинать спорить. Даже любящему это дело Сынмину. Впрочем, так даже лучше. Они садятся в машину. Сынмин пристёгивается и тайком разглядывает Чана, не ставшего переодеваться ради короткой поездки, но даже такой домашний он выглядит до ужаса правильно. Убаюканный тихим звуком радио и приятным чувством безопасного комфорта Сынмин засыпает почти сразу, как они выезжают с парковки. Чан будит его через пятнадцать минут, ласково потрепав за ухом — Сынмин спросонья жмётся к тёплой ладони щекой и необоснованно сильно хочет продлить момент, но не позволяет себе такой слабости. Он отстёгивает ремень, потягивается, отчаянно зевая, и перед тем выйти наружу, с улыбкой прощается. — Пока, Чанни-хён. — Пока, Сынмини.

***

— Мне кажется, я влюбляюсь, — выдыхает Сынмин чуть ли не в самое ухо Чонину. Конечно, момент он выбрал не самый подходящий: на экране ноутбука маньяк разрезает скулящую жертву на части, ляпая кровью всё пространство. Чонин давится сэндвичем, громко закашливается и отскакивает на другой угол дивана, будто Сынмин сейчас достанет из-за спины топор и последует примеру маньяка. — Мне стоит тебя бояться? — высоко пищит Чонин, ошалело моргая и зачем-то прижимая надкушенный сэндвич к груди — бежевая футболка пачкается соусом барбекю. — Скорее мне тебя, — вздыхает Сынмин и тянется к ноутбуку, чтобы остановить воспроизведение. Чонин внимательно следит за его движениями. — Почему? — не понимает тот и хмурится. — Потому что я влюбляюсь в твоего старшего брата, — мученически выдыхает Сынмин и прикрывает глаза ладонью. Не потому, что ему страшно смотреть в этот момент на Чонина, а потому что голова болит от навязчивых мыслей, поглощающих его мозг уже который день. Идея с готовкой была насколько прекрасна, настолько и ужасна, в том плане, что теперь Сынмину, научившемуся объективно смотреть на вещи, было сложно находиться рядом с Чаном и не залипать. На голос, на смех, на руки, на тело, на светящееся добротой и простодушием лицо. Уходить домой после окончания «урока» с каждым разом было всё сложнее, как и сопротивляться желанию прикоснуться не случайно, а намеренно. Взять за руку, положить голову на плечо, обнять сзади, уткнуться носом в место между лопаток, потереться щекой или лбом. Поцеловать в конце концов. Даже с Хёну Сынмин не ощущал потребности и в десятой части той тактильности, которая сейчас ему требовалась от Чана. Сынмин даже набрался смелости увеличить количество занятий с одного раза в неделю до двух, чем сделал себе одновременно и хорошо, и не очень. Хорошо — потому что ему нравилось проводить время с Чаном. Не очень — потому что он неотвратимо в него влюблялся и всё больше нуждался в его присутствии рядом, словно собирался восполнить нехватку их общения за всё время. — Пиздец, — выдыхает Чонин и откусывает огромный кусок сэндвича. Сынмин отнимает ладонь от лица и смотрит жалобно, пока Чонин, прожевав, повторяет. — Пиздец. — Ты против? Не то чтобы неодобрение Чонина как-то остановит сорвавшегося в пучину глубокой влюблённости Сынмина, но всё же его мнение важно. Они дружат скоро пятнадцать лет как, и Чонин неотъемлемая часть его жизни, но… что если против? Чонин отвечает не сразу. Сначала доедает сэндвич (так быстро и варварски, словно боится, что его у него отберут), вытирает рот ладонью и смотрит на Сынмина со всей серьёзностью в глазах. — Я буду против только в том случае, если ты решишь разбить ему сердце. Поиграешь его чувствами и бросишь. Сынмин, он любит тебя слишком долго. Это не одержимость, а именно любовь. И, — Чонин замолкает, нервно чешет затылок и, вздохнув, продолжает: — И я понимаю, что ты не тот человек, который относится к чувствам несерьёзно, но… Не хочу, чтобы хён страдал. Страдать он может только из-за меня. Последняя фраза разрушает всю атмосферу сокровенной серьёзности. Сынмин от души лупит ладонью по его ноге в наказание. Чонин голосит и пытается увернуться, но получается совсем плохо — у Сынмина руки длиннее. — Уж от тебя-то он точно настрадался! — Это моя обязанность как младшего брата! — Ты ужасный младший брат! — А ты ужасный лучший друг! Влюбиться в моего брата?! Серьёзно?! — парирует Чонин, но в глазах ни капли осуждения, только присущее им озорство. — Да, я влюбился в твоего брата, чтобы создать с ним коалицию и контролировать каждый твой шаг! — хмыкает Сынмин. Судя по тому, как расширились в страхе глаза Чонина, тот неожиданно понял, чем ему может аукнуться союз брата и лучшего друга. И минусов для его творческой хаотичной души скорее всего будет больше, чем плюсов. — Тогда я против! Слышал?! Про-тив! Не вздумай влюбляться в моего старшего брата! — Поздно, Чонини, — мягко улыбается Сынмин, сдерживая рвущийся наружу злодейский хохот. — Я уже… я уже.