Один неосторожный взгляд

***

Чан не понимает: он чем-то прогневил небеса или они наоборот решили его внезапно одарить? Как ещё ему реагировать на внезапную судьбоносную подачку в виде еженедельных встреч с Сынмином. Изначально Чан отнёсся к этой идее со свойственной ему долей скептицизма, но первый же совместный вечер развеял все подозрения, а уставший от длительных переживаний мозг советовал расслабиться и наслаждаться тем недолгим временем, что у него есть. Он не знал, чем руководствовался Сынмин, когда попросил об индивидуальных уроках по готовке, но значительная часть Чана этому сильно обрадовалась, пусть он и не признавал своей ценности как учителя в этом непростом деле. Сознательная часть каждый раз предупреждала не падать слишком глубоко, не надеяться на что-то другое, чем простые дружеские вечера, колебала его уверенность предстоящей разлукой. Ведь Сынмину могло надоесть, или у него могли образоваться неотложные дела, или он бы мог просто понять, что готовка это всё ещё не его. Но за первым уроком последовал второй, затем третий, потом они стали встречаться дважды в неделю, а их переписка сплошь состояла из фотографий Сынмина, пробующего повторить блюда дома, и выбора рецептов на будущую встречу. Чан до того оживился и ждал этих вечеров, как не ждал подарков на Рождество в детстве. Казалось сердце от трепета порвётся на части. И оно чуть не разорвалось от внезапного сообщения, где Сынмин с кучей грустных стикеров сообщил, что потолстел на пять килограмм и менеджер посадил его на жёсткую диету. Если честно Чан и сам заметил округлившиеся щёки, рука к которым так и тянулась — цапнуть, пощупать, утонуть в мягкости. И ему было сильно грустно, что скоро они исчезнут, а вместе с этим исчезнут и совместные вечера, к которым оказалось так легко привыкнуть. Чан которую минуту тупо пялится в календарь, где красным выделен сегодняшний день, как тот, где он проведёт приятный вечер. Но по факту тот не состоится. Разочарование ледяными тисками сжимает грудную клетку. Всё же он слишком привык к присутствию Сынмина рядом. Привык выбирать с ним в магазинах продукты, шутливо препираться по поводу оплаты, бегать наперегонки с пакетами до квартиры. Привык разделять работу на кухне, привык к потоку вопросов, привык к сосредоточенному лицу рядом, привык к осторожной любознательности и склонности к необдуманным поступкам — кажется, Чан переживал за сохранность чужих пальцев сильнее, чем хозяин. — Сынмин! У тебя завтра съёмка! — Хён, ты в курсе, что такое «ретушь»? Поправят, не волнуйся, — беспечно отзывался Сынмин и довольно слизывал капли крови с порезанного пальца, введя Чана в подобие транса. Как бы он ни был уверен в своём самоконтроле, всё же находиться рядом с объектом влюблённости так часто не стоило. Повышалась вероятность упасть глубже. Хотя, казалось бы, Чан и так по уши, куда ещё сильнее? От безрадостных размышлений его отвлекает неприятно громкая трель дверного звонка, а вот наличие застенчиво улыбающегося Сынмина за порогом квартиры оказывается очень даже приятным. — Диета отменилась? — выгибает бровь Чан, кусая себя за щёки, чтобы скрыть улыбку, готовую разорвать лицо от упавшего на его голову счастья. — Нет, — грустно качает головой Сынмин, скидывая обувь. — Просто мы и так должны были сегодня встретиться, и я подумал… что ты не будешь против моей компании. Сынмин нервно улыбается, чешет себя за ухом и смотрит исподлобья, как поруганный хозяином щенок, который пришёл просить прощения за говно в тапках. Ещё несколько минут назад охваченный бурей своих неразделённых чувств Чан сейчас вдруг возносится на небеса. Лицо таки трещит по швам от расползающейся на губах улыбки, а грудь распирает так, словно её накачивают гелием для воздушного шара. Живот скручивает приятной судорогой. Чан не хочет обманываться, не хочет давать себе безосновательные надежды, но ему безумно льстит то, как Сынмин к нему тянется. Иначе как объяснить ещё его появление здесь? Это к Чонину, как к лучшему другу, он может заявиться когда угодно и без приглашения, а для того, чтобы прийти к Чану, у Сынмина всегда была обоснованная причина. Какая обоснованная причина сейчас? Кроме той, что… он хотел просто увидеться? — Конечно, не буду. Проходи, — запоздало находится с ответом Чан, договаривая его уже в спину. Если раньше Сынмин находился в квартире немного с опаской и гостевой неловкостью, то то, как по-хозяйски он протопал по коридору, даёт Чану ещё одну надежду, которая, он уверен, больно аукнется ему в будущем. Но сейчас же он может насладиться мечтой? Пусть недолго, но всё же… Они располагаются на диване, усаживаясь по разные углы: Чан в любимой манере, подтянув левую ногу к груди, Сынмин же вытянув вперёд свои, носками стоп касаясь его упирающегося в спинку дивана колена. — Ненавижу это всё! — грустно вздыхает Сынмин, запрокидывая голову назад. — Что надо придерживаться определённых стандартов и ограничивать себя во многих вещах, в том числе во вкусной еде. — Что, ретушь больше не поможет? — смеётся Чан, уперев локоть в спинку и кулаком подперев голову. Он с затаившейся в глазах нежностью оглядывает фигуру напротив и чувствует странное томление в груди. — Эти щёки не убрать! — раздражённо дёргает ногами Сынмин, поднимает голову, пальцами тыча в свои обворожительные щёки. — Лучше бы в заднице откладывались эти килограммы. Тогда бы она не была такой плоской. — У тебя очаровательные щёки и красивая задница, — выпаливает Чан раньше, чем успевает осознать тактичность сказанного. Он замечает, как у Сынмина брови подскакивают вверх, и спешно добавляет, почесав себя за ухом: — В плане, ты выглядишь хорошо, просто в твоей профессии важны стандарты, где вас всех гребут одной гребёнкой, не размениваясь на индивидуальность. Я считаю, что тебе хорошо с таким щеками. — А с этой задницей? — прищурив глаза, уточняет Сынмин. Чан краснеет, как пятилетка, впервые произнесшая слово «задница», но собрав всё мужество в кулак, с достоинством отвечает: — И с задницей тоже. Перед глазами, как по запросу, возникает образ нагого Сынмина и конкретно обнажённых подтянутых ягодиц, по которым бы Чан с удовольствием провёл ладонью, сжал, впился бы пальцами. От яркости воспоминания становится неожиданно жарко, а если подумать, что эти ягодицы сейчас находятся в опасной от него близости — да, скрытые за одеждой, но всё ещё достаточно близко, то становится совсем дурно. Кстати, о фотосессии. Чан всё никак не мог набраться смелости, чтобы спросить у Чонина про те фотографии. Почему-то он считал, что они его слишком компрометировали, и надеялся, что они не дошли до глаз Сынмина. А если и дошли… Чан не знал, что больше бы принесло ему страданий: информация, где Сынмин всё понял, или где не понял ничего. Рёбра стягивает ледяным обручем разочарования. — А ваша фотосессия… — неловко кашлянув, спрашивает Чан, предпочитая сверлить взглядом картину, висящую аккурат над головой Сынмина. — Ну та, с букетами. Получилось добиться своих целей? Естественно, подписанный на все профили Сынмина в социальных сетях Чан следил за их обновлением с болезненной маниакальностью, допуская тот момент, что в итоге фотографии могли быть, минуя общественное пространство, отправлены конкретному адресату. Он подмечает, как перед ответом Сынмин вдруг взволнованно ёжится, прячет глаза и достаточно долго обдумывает ответ. Эта странность настораживает. — Нет, — в итоге выдыхает он. — Решил, что не стоит. После того, как ты ушёл, я посмотрел на ситуацию со стороны и решил, что мне это не нужно. Зачем цепляться за прошлое, когда оно уже прошло. — А букеты? Вообще Чан хотел спросить другое, но решил уточнить что-то более безопасное. — Чонин забрал их с собой на выставку и дарил гостям. Устроил из этого некоторый перформанс. — Боже, он никогда внакладе не останется, — закатив глаза, фыркает Чан, затем обмениваясь с Сынмином теми самыми многозначительными взглядами, когда разговор заходил о Чонине. Оба прыскают в кулаки, не выдержав серьёзности момента. Сынмин снова дёргает ногой, слегка касаясь его колена, а Чану вдруг кажется, что случайности в этом движении нет совсем, словно ею хотят прикрыть настоящее желание — потрогать. Уж Чан-то в таких маскировках мастер, когда нельзя обнять и прикоснуться напрямую, всегда есть какая-то случайность, которая удачно скроет интерес. — Почему ты расстался с Хёну? — вдохнув побольше воздуха, наконец задает интересующий его вопрос Чан. Он намеренно переступает эту границу, понимая, что Сынмин не обязан отвечать на столь личный вопрос. Да они друзья, но не те, которые делятся личными переживаниями. Для этого у Сынмина есть Чонин. А Чану… Чану просто любопытно, что могло произойти, чтобы разрушить крепкие на первый взгляд пятилетние отношения. — Он мне изменял на протяжении полугода, — достаточно равнодушно отвечает Сынмин и пожимает плечами, будто эта ситуация его больше не задевает. Чана за какие-то мгновения обуревает разом несколько десятков эмоций от злости до сострадания. Он нелепо замирает и машинально опускает ладонь на чужую лодыжку и чуть сжимает — это его способ передать сочувствие, потому как слова сбились грудой бесформенных камней в горле. Позвоночник прорезает ледяной стрелой. — И я на самом деле знал, — через молчаливую паузу продолжает Сынмин, гипнотизируя взглядом ладонь на своей ноге. Что-то в его голосе отвлекает Чана от мысленного разрезания Хёну на части и заставляет прислушаться. Он бы с удовольствием притянул бы Сынмина к себе и крепко обнял, потому что это его способ поддерживать — не словами, а руками, потому как в большинстве случаев людям нужно выговориться, а потом уткнуться в плечо и разрыдаться. Чан готов предоставить плечо и потерпеть мокрые пятна на футболке, лишь бы из голоса Сынмина исчез горький надрыв. — Просто закрывал глаза и думал, что всё изменится, это такой период. Но ничего не изменилось. Один сменился другим, другой третьим, и я не выдержал. Зачем создавать фальшивую видимость отношений, которых уже нет, — вздыхает Сынмин и копирует позу Чана, упираясь локтём в спинку дивана, чтобы подпереть голову кулаком. На его губах грустная улыбка, глаза поддёрнуты пеленой мучительных воспоминаний. — Ты все ещё его любишь? — проглотив метафорическую кучу камней, хрипло спрашивает Чан и что-то внутри замирает в ожидании ответа. Это нормально продолжать любить даже после расставания, особенно когда изначально ты его не желал. — Нет, — мотает головой Сынмин, и Чан облегчённо выдыхает, непроизвольно поглаживая его лодыжку — кожа тёплая и нежная. — Думаю, что уже давно нет, просто не заметил, как влюблённость переросла в привычку и обязанность поддерживать отношения, которые давно истлели. Тяжело было первые несколько недель, когда пытался осознать себя в новом статусе, сдуру решил даже эту фотосессию сделать, потому что довёл себя до мысли о том, что был недостаточно хорош, раз Хёну выбирал других, а не меня. Сынмин замолкает, продолжая неотрывно наблюдать за ладонью Чана, у которого рот сводит от желания возмутиться и доказать, что Сынмин очень даже собой хорош. Его глаза стекленеют, улыбка на губах совершенно не искренняя, а призванная убедить в том, что всё хорошо, когда всё совершенно наоборот. — Работа и Чонин вытянули меня из этого болота, — тихо тянет Сынмин и поднимает взгляд. Глаза наливаются странной тёмной тяжестью и эмоций в них не разобрать, но Чана почему-то пробивает электрическом разрядом. Сынмин делает глубокий вдох, чтобы продолжить. Словно ему нужна решительность для каких-то слов, словно он собрался сказать что-то важное. Его голос взволнованно дрожит и рождает тревожное чувство. — Я понимаю, что Чонин тогда поступил некрасиво по отношению к тебе, — медленно произносит Сынмин, аккуратно подбирая слова. — Но меня отрезвило твоё присутствие и поставило мозги на место. Так что в каком-то смысле я благодарен, что Чонин тобой воспользовался. — Всегда пожалуйста, — натянуто улыбается Чан, не понимая от чего так сильно бьётся сердце. Воспользовался. Именно так можно описать их братское взаимодействие в последние несколько лет, как только Чонин убедился в своих мыслях насчёт его влюблённости. Чонин пользовался Чаном, а Чан пользовался Чонином — обоюдная выгода, сейчас выглядящая некрасиво по отношению к Сынмину, являющемся разменной монетой в их молчаливых договорах. — Ты видел фотографии? — чтобы поменять тему, любопытствует Чан, потому как сам он не видел и даже спросить у Чонина боялся, не желая смотреть на своё глупое лицо. Перед тем как ответить Сынмин долго смотрит ему в глаза: сканирует, оценивает, пытается что-то узнать и понять в напряжённом молчании. От давящей тишины становится некомфортно. Да и рука уже неприлично долго лежит там, где ей не следовало — Чан резко отнимает ладонь, будто только сейчас осознал риск обжечься. — Верни, — тихо, но твёрдо приказывает Сынмин, дёргая ногой, и, поддавшись слабости, Чан послушно возвращает обратно, крепче обхватывая не успевшую остыть лодыжку. Это выглядит странно, а ощущается и того хуже. Следующие слова звучат как приговор. — Да, я видел фотографии. — Насколько ужасными они получились? — Чан старается держать голос равнодушно-спокойным, но получается кажется отвратно, потому как атмосфера вокруг лишь сильнее накаляется: плавит кости, поджигает кровь, припекает щёки, сушит рот. Одновременно хочется услышать ответ и не слышать его никогда. — Обычными, — пожимает плечами Сынмин. — Ты, конечно, выделяешься, но это наоборот плюс. Чонин бы потом подправил грязные моменты, чтобы не смотрелось так, словно тебя вырезали с другого фото. — Не люблю фотографироваться, — мученически стонет Чан, закидывая голову назад до хруста в шее. Удивительно, как их семьёй были воспитаны двое сыновей, из которых один буквально не расстаётся с камерой, а второй боится их как огня. Чонин умолял его несколько раз побыть моделью, но Чан всегда отказывался. Не только потому, что хотел позлить мелкого гадёныша, но и потому что чувствовал себя недостаточно красивым и способным к позированию. Вот у Сынмина получалось очень хорошо, а Чан перед объективом робел и терялся. — Для новичка у тебя хорошо получилось! — посмеиваясь, говорит Сынмин. — Меня застали врасплох! — возмущается Чан, дуя щёки, и в следующий момент лишается воздуха от прозвучавшего в ответ игривого: — Повторим? Что-то коварное сквозило в сощуренных глазах, заломленных бровях и улыбке, которая могла бы показаться равнодушной, но по тому как нервно были поджаты уголки губ, можно было понять, что равнодушием там не пахло. Сынмин весь подбирается. Чан чувствует как напряжены его ноги и машинально поглаживает большим пальцем лодыжку, чтобы успокоить. — Зачем? — задаёт Чан самый логичный из всех других в его голове вопрос. В груди сладко ноет сердце от одной лишь мысли о том, как было бы славно глянуть вновь на обнажённого Сынмина. — Ну-у-у, — тянет тот, сильнее упирается носком в коленку Чана и осторожно трётся, — у меня было не так много обнажённых фотосессий. Скорее просто снимали верх, но оставляли бельё. А таких, где полностью голый, не было. Собственно вторая причина, почему мы затеяли тогда с Чонином эту букетную феерию, это мой выход из зоны комфорта. — Нервным ты не выглядел, — веско замечает Чан, предпочитающий не обращать внимание на поглаживание своего колена. Получается плохо, потому что тело уже соответствующее реагирует и умоляет притянуть Сынмина к себе за ноги и как минимум обнять, а как максимум… — Пока ты не приехал, я сожрал Чонину мозг. Сначала тем, что не доверяю парню, с которым должен был сниматься, а потом тем, что тот отказался. Я был сильно взвинченным, пока ты не пришёл в студию. Увидел тебя и… — Сынмин пожимает плечами, — как отпустило. Знаешь, как бывает, когда готовишься к чему-то важному, нервничаешь, а потом что-то происходит и ты убеждаешься, что всё делаешь правильно. — То есть в тот момент ты посчитал правильным сниматься голым со старшим братом лучшего друга? — выгнув бровь, сдержанно уточняет Чан, но на самом деле ему хочется кричать, биться в истерике, кататься по полу, размазывая сопли по паркету. Знание того, что его присутствие успокоило Сынмина, делает и больно, и хорошо. Если бы ему только позволили, он бы уволился со своей работы и устроился к Сынмину личным успокаивателем. — В моей голове это звучало лучше, — кривится Сынмин, они обмениваются взглядами и через секунду вместе прыскают, не выдержав напряжения, и срываются в дикий гогот, разряжающий накал и готовую загореться атмосферу. — Но если что, я серьезно, — отсмеявшись и вытерев слёзы, сиплым голосом произносит Сынмин и снова в его взгляде непонятная гамма чувств. — Только без букетов. Обычная съёмка в студии с приглушённым светом. Обычная. Как легко это слово вылетает из уст Сынмина, и как тяжело оно оседает пылью в лёгких Чана. Для него совсем не обычно сниматься с обнажённым парнем, по которому он сохнет уже который год. — И фотографом будет Чонин? — не соглашаясь, но и не отказываясь, спрашивает Чан. Сынмин пожимает плечами. — Да, я ему доверяю. А Чан никому не доверяет. В том числе самому себе, потому что всё его естество требует согласиться и поставить условие, чтобы в студии вообще никого не было кроме них двоих. Да и вообще нахрен студию, можно просто… — Если тебе будет комфортнее дома, то можем это сделать здесь, — видимо, заметив его колебания, спешно выдыхает Сынмин. Его лицо абсолютно бесстрастно, но розовые пятна на щеках и краснеющие уши выдают волнение с головой. Чана убивает то, как Сынмин продавливает его, будто это уже почти решенное дело, будто Чан согласился и просто сомневается, а он вообще не сомневается. Точнее, он уверен, что лучше бы этой фотосессии не быть. Окей, голого Сынмина в студии он переживёт (наверное). Голого Сынмина в своём доме и не дай бог рядом со своей кроватью — точно нет. — Я думаю, что нам нигде этого лучше не делать, — маскируя хрип кашлем, отвечает Чан и с сожалением убирает ладонь с чужой ноги, которая следом дёргается, призывая вернуть обратно. — Почему? — в голосе у Сынмина будто бы искренне удивление, но Чана что-то смущает. Вообще весь этот вечер и странное поведение Сынмина его сильно смущает. Будто они говорят об одном, но Сынмин за скобками держит какой-то козырь. Чан неспроста директор отдела продаж: о его деловой хватке, конечно, не слагают легенды, но признают проницательность и способность видеть то, что не видят другие. Вот и сейчас он буквально кожей ощущает существенную недосказанность: она кроется в нервном покачивании ног, частом моргании и облизывании губ, и в том как пристально смотрит на него Сынмин, будто изучает, оценивает его состояние, испытывает. Чан предполагает худшее, и ему это совсем не нравится, ведь не мог Чонин вот так просто проболтаться. Да и не просто. Позвоночник повторно прошибает ледяной стрелой, когда он допускает мысль о том, что Чонин мог. — Я всё ещё не модель, — всплёскивает руками Чан, натужно улыбаясь. — В этом нет ничего сложного, — упорствует Сынмин и легонько бьёт его стопой по колену. — Большую часть работы я сделаю сам. — Тогда и снимайся один. Думаю, так будет вдвойне комфортнее. Если тебе приглянулась моя квартира, то окей, можете арендовать её, — усмехается Чан и внутри себя ликует, когда замечает недовольно поджатые губы. Значит, что-то у Сынмина идёт не по плану. — Только если с тобой, — с вызовом в глазах и вздёрнув подбородок, настаивает Сынмин и вновь бьёт стопой по колену. Чан вдруг звереет, хватает его вновь за многострадальную лодыжку и рывком подтягивает к себе. Нелепо взмахнув руками и вскрикнув, Сынмин оказывается непозволительно близко, но не теряет самообладания и продолжает так же с вызовом смотреть ему в глаза. Маленький, упёртый хулиган. Помнится в школе они частенько сталкивались лбами и доводили Чонина своими словесными баталиями до белого каления. Чану они тогда нравились, Сынмину, кажется, тоже, и только Чонин визжал всякий раз, когда разговор перетекал в бойню. Тот самый Чонин, которому Чан при следующей встрече отрежет его мерзкий длинный язык. А ведь они только помирились. Чонин пришёл к нему пару недель назад, принёс упаковку пива и пакет с едой из доставки — стандартный примирительный набор. — Ты знаешь, — скорее утвердительно и зло шепчет Чан, вглядываясь то в один глаз Сынмина, то в другой, и от этого замечает, как они на мгновение испуганно распахиваются. Он сжимает его ногу сильнее, пальцами впиваясь в мягкую икру. — Что знаю? — на выдохе спрашивает Сынмин и облизывает губы. Он сейчас выглядит пойманным за баловством подростком и, видимо, стратегию отрицания тоже решил использовать из того времени. Чан бы поиграл в эти игры, но ему они осточертели ещё тогда. — Чонин сказал? Теперь это вопрос. Что-то в лице Сынмина меняется за секунду. Чан думает, что тот снова начнёт отнекиваться, но его удивляют. — Не напрямую. Скорее оговорился на эмоциях. А потом я посмотрел фотографии. — И что там? Вместо ответа, Сынмин достаёт из кармана телефон, снимает блокировку и спустя пару нажатий поворачивает Чану экран. Гадство. Один неосторожный взгляд. Стоило отдать Чонину должное, он умеет поймать нужный момент и выжать из него максимум. Чану аж тошно становится от того насколько по-глупому влюблённым выглядело его лицо в тот момент. Он настолько поглощён рассматриванием себя, что взгляд на обнажённого Сынмина падает спустя минуту, и он тут же отдаёт телефон обратно, почувствовав внутри жаркое давление. Ещё не хватало возбудиться, глядя на фотографии голого человека, сидящего рядом. — Достаточно информативно, — прочистив горло, резюмирует Чан, убирает руку с чужой ноги и вообще планирует встать, потому как присутствие Сынмина настолько близко вынести невозможно, но почему-то не может. Ему до мазохистского удовольствия приятно сидеть вот так рядом и чувствовать напряжение между ними. Возможно, после этого разговора не будет больше ни напряжения, ни «их». — Я тоже так подумал, — кивает Сынмин, убирает телефон и перед следующим вопросом делает глубокий вдох и бьёт себя по коленям. — Ну и почему ты молчал? Явственный укор в его голосе жалит Чана в самое сердце. Он аж на месте подпрыгивает. Серьёзно? Сынмин его сейчас осуждает за то, что Чан не признался ему в любви? — Извини, а как ты себе это представляешь? Эй, Сынмини, привет. Как дела? Ой, кстати, а ты в курсе, что я в тебя влюблён? Как съёмка прошла? — издевательски тянет Чан. Его начинает потрясывать от вылезающих наружу глубоко спрятанных чувств и от собственной неподготовленности, он так-то не планировал признаваться в чувствах этим вечером. — Хотя бы так. На лице Сынмина ни тени улыбки, только убивающая своим холодом серьёзность. — Об этом легко говорить, когда сам не находишься на моём месте, — добавив в голос бесячего нравоучения, произносит Чан. — По факту, это сложно. Плюс ко всему у тебя был парень. — А понял ты когда? — Когда вы начали встречаться, — не видит смысла умалчивать Чан. — Тогда я понял, что вот это рвущее мне душу чувство называется «ревность». И это отнюдь не братская ревность. Потому что мне насрать с кем встречается Чонин, лишь бы не преступник, а так пусть перетрахает хоть весь Сеул. Да и целовать его мне тоже совершенно не хочется. — А меня хочется? — выдыхает Сынмин, облизывая губы. Чан в замешательстве моргает и засматривается на вновь покрасневшие уши. — С какой целью ты меня провоцируешь? Сынмин отвечает не сразу. Сначала они обмениваются долгими взглядами, прощупывают ими друг друга, наполняют воздух вокруг них яркими искрами. — С той, что мне вот тебя очень хочется, — едва слышно выдыхает Сынмин. Почти пищит, голос ломается на последних словах. Неведомая ранее сила кидает Чана вперёд, но он останавливается в сантиметре от губ и неверяще разглядывает прикрывшего глаза Сынмина, слегка качнувшего головой вперёд. Его ресницы трепещут, левая бровь нервно сокращается. Колкое сомнение отрезвляет, Чан путается в своих чувствах. С одной стороны ему нестерпимо хочется прижаться к влажным от слюны губам, с другой он не понимает, к чему это всё может привести, и зачем это всё Сынмину вообще? Он хочет его подразнить? Что-то понять? Проверить? Решить? Или он ищет замену Хёну, а тут такой удобный вариант? От этой мысли Чану становится физически больно, он отодвигается, поняв безрассудность своего порыва. Вот только Сынмин, открыв глаза и заметив, что никто его целовать не собирается, бросается вперёд и сам прижимается к его губам — давит, сминает, забирает судорожный вдох. Всё вокруг будто взрывается ярким фейерверком, больно бьёт по вискам, повышает и без того высокое давление. Прохладные ладони Сынмина находят себе место на пылающих щеках, в то время как Чан впивается пальцами в его бока, чтобы оттолкнуть, но в последний момент, когда острый кончик чужого языка игриво проходит по нижней губе, передумывает и притягивает к себе, сжимая до хруста. Сынмин практически забирается на него, отчасти седлает бёдра, с щёк пропадают ладони, потому что теперь Сынмин обнимает его за шею и целует самозабвенно, глубоко, страстно, до тех самых звёзд перед глазами и шума в ушах. Чан задыхается в нём и в своих чувствах. Появившаяся в самом начале слабость внезапно пропадает, тело насыщается силами, собрав которую в руках, Чан всё же отдирает от себя Сынмина. Он бы отбросил на другой угол дивана, но пальцы слишком впились в чужую мягкость тела. Они оглядывают друг друга ошалелыми взглядами, грузно и часто дышат, синхронно облизывают губы. Надо бы порадоваться, что спустя пять лет, Чан, наконец-то держит в руках свою драгоценность, но послевкусия предыдущих мыслей не дают ему насладиться этим праздником сполна. — Зачем? — хватает его на одно слово — жалобное и трясущееся. — Потому что ты мне, кажется, нравишься, — выдыхает Сынмин и ласково касается пальцами левого уха, оглаживая его по внешней стороне. Чан открывает рот. — Предупреждая твой вопрос — не как брат или даже друг. — Чан закрывает рот, а Сынмин вдруг мученически выдыхает и прижимается лбом к его лбу и прикрывает глаза. — Хотя я правда тебя всегда считал старшим братом. Я даже не мог подумать о тебе как-то иначе. Не потому что это казалось неправильным, а потому что… не знаю. Ты и так всегда был рядом и давал мне то, что не давал никто: ни Чонин, ни потом Хёну. Но понял я это лишь недавно. Как и то, что ты, оказывается, жутко красивый и горячий. Краска стыдливо заливает лицо. Чан сейчас даже рад, что Сынмин закрыл глаза. — Наверное, я слепой, раз никогда этого не замечал. Не замечал, что ты давно уже не подросток, как и мы с Чонином. Не замечал, твоей красивой улыбки и красивых рук. Не замечал твоего влюблённого взгляда, который, если верить Чонину, появляется всегда, когда рядом есть я. Чан точно отрежет мелкому паршивцу язык! Сразу после, как дослушает эту речь. Держать Сынмина в руках оказывается до скачущих перед глазами чёртиков приятно. — Но, наверное, это замечал Хёну. Теперь я понимаю, почему он всегда злился, когда я уходил куда-то с вами двумя. К Чонину он такой ненависти не испытывал, но к тебе почему-то да, — продолжает Сынмин, трётся лбом о его лоб и через глубокий вдох продолжает. — И я не знаю, что со мной происходит последние недели… Я словно помешался на тебе. А ещё я сильно злюсь на себя. Потому что если бы был внимательнее, то мы могли бы начать всё ещё тогда… Чувствовать упущенное время отвратительно! — Если бы ты был внимательнее, а я смелее, — мягко вклинивается в монолог Чан, и Сынмин открывает глаза — ресницы щекочут кожу. — В любом случае я всё это время был с тобой рядом. — Тебе было больно? Сынмин как-то весь съёживается и съезжает вниз, удобнее усаживаясь на его ногах. Теперь их лица на одном уровне, и Чан уверен, что они одинакового уровня красноты. — Я сам выбрал этот путь, — съезжает с темы Чан, потому как врать не хочется, а честный ответ может ранить обоих. Сынмин понимающе кивает головой. — Ты не должен чувствовать за него вину. Они вновь замолкают, обмениваясь пыхтением. Чан бы всё отдал, чтобы оказаться сейчас в голове напротив и послушать имеющиеся мысли там. — Ты так долго меня любил, — тихо бормочет Сынмин. Его глаза полны виноватого сожаления. — Теперь пришла моя очередь любить тебя. — Ты всё равно меня не перегонишь, — шкодливо улыбается Чан. — Я влюбился раньше. — Значит, я влюблюсь сильнее, — возвращает ему эту улыбку Сынмин. — Я слышал так многие говорят, но никогда не думал, что это будет применимо ко мне. Глупое сердце остро реагирует на каждое произнесённое Сынмином слово, и Чан хочет, очень хочет в них верить. Он так долго томился в своей любви, что теперь хочется расправить крылья и залюбить Сынмина до салютов перед глазами, пробраться под кожу, поселиться теплом за рёбрами, создать семью и жить так вечно. — Но фотосессию мы всё равно устроим, — вклинивается в рой его мыслей Сынмин и довольно лыбится, услышав протяжный стон. — Будем голые оба. Как думаешь, Чонин переживёт? — Чонин переживёт всё, что угодно. А вот я ещё раз обнажённого тебя могу не пережить. — Тогда будем приучать. — подмигивает Сынмин и прежде, чем Чан успевает что-то сказать, цепляется пальцами за край кофты и тянет вверх, оголяя корпус. Если какие-то адекватные мысли в голове Чана и были, то моментально исчезли, стоило взгляду упереться в коричневые соски. Видеть их так близко… это что-то запредельное. Как новое знание, как озарившая идея, как найденный выход из сложной ситуации. Той самой сложной ситуации, которую создали его пакостливый братец, сотня цветочных букетов и один его неосторожный взгляд.