Идолатрия

Первой появилась боль. Именно она заставила сработать пусковой механизм самосознания, и Какузу попытался открыть глаза. Они открылись, но видел он смутно, как сквозь пелену. Края объектов в поле зрения неравномерно размывались. Сколько бы Какузу ни вглядывался, обстановка не становилась более знакомой. Вроде бы это была чья-то гостиная, просторная, но немодно обставленная и захламленная. Какузу готов был поклясться, что никогда раньше тут не был. Он медленно моргнул несколько раз. Попытался протереть глаза, но что-то держало его руки. Какузу опустил взгляд вниз. Вырвавшийся у него выдох критического удивления чудом остался безмолвным. Руки были связаны, и не по-дилетантски, а вполне основательно. Более того, грудь обхватывали цепи, концы которых уходили назад и крепились к тому, на чем Какузу сидел. Он еще не понял, что это, но по ощущениям было похоже на убийственно мягкое раритетное кресло. Один вечер перед телевизором в этом чудовище обеспечивал болями в спине на месяц. Какузу не знал, сколько провел в кресле, но уже чувствовал, как в пояснице зарождается неприятное давление. Плевать на поясницу. Существовали проблемы посерьезнее. Цепи. Какузу забился, пытаясь освободиться. Бесполезно. Оковы были закреплены очень продуманно. Единственным, чем Какузу мог свободно двигать, оставались ноги и голова, и это совсем не облегчало задачу. Цепи на груди не давали наклониться и развязать руки зубами… хотя бы попытаться перегрызть веревки. Избавиться от цепей было в принципе невозможно, не расстегнув замок – или что там их держало, – сзади. Довольно скоро Какузу понял: его борьба производит чертовски много шума, и лучше вести себя тише, если он не хочет, чтобы те, кто его тут заточил, явились с минуты на минуту. Они и так однажды явятся. Не надо их торопить. Судя по всему, его сильно огрели по затылку... Какузу не мог себя ощупать, чтобы определить, есть ли на голове открытая рана, но даже если ее и не было, сотрясением его точно обеспечили. Взять хотя бы эту странную хрень со зрением. Такое бывает при сотрясении? Это пройдет? Или Какузу ослепнет?.. И как, в конце концов, он здесь очутился? Какузу не любил цветистые метафоры, но его мозг работал так медленно и с такой неохотой, что ему пришлось представить, как он открывает воображаемую сумку памяти и начинает шарить там воображаемой рукой. Память его обычно работала сама, без дополнительных понуканий, но только не сейчас. Поначалу в воображаемой сумке клубилась тьма. Это была та самая тьма, из которой потихоньку возникло все. Ключевое слово «потихоньку» намекало, что процессы не собирались ускоряться. Тьму вполне устраивала ее высокооднородность, однако она не устраивала Какузу. Стоически игнорируя размытость в глазах, он продолжил осматривать комнату, в которой его оставили, надеясь, что какой-то из ее элементов запустит процесс вспоминания. Итак… На стене висело чучело головы крупного зверя. Кого-то из семейства оленевых, карибу или, может быть, лося. Чучела вызывали у Какузу чувство брезгливости; он не брал в толк, зачем кому-то украшать свой дом забальзамированными трупами, набитыми ватой или поролоном. Отвратительно же. И все время мерещилось, будто эти хреновины воняли. Один из коллег Какузу, Руперт, был заядлым охотником. Лучшим сценарием отпуска в его понимании было уйти в лес на пару недель с собакой и ружьем, чтобы никаких людей в пределах двадцати миль, только деревья, ветер и живая природа. Всех ее представителей, которых ему удалось пристрелить, он привозил домой. Мясо съедал или отдавал псу, а из шкур делал любительские чучела и выставлял у себя в гостиной, как в музее. Какузу ни разу не бывал у него в гостях – надо думать, к счастью, – зато видел фотографии тех, кому не посчастливилось стать экспонатами. Как уже было сказано, Руперт занимался таксидермией на уровне любителя, поэтому его творения нередко выглядели специфически. Однажды он продемонстрировал Какузу перекошенное чучело бобра, от воспоминаний о котором до сих пор было неуютно. Постойте-ка! Работа. В великой пустынной тьме наметилось движение. Воображаемая сумка памяти начала наполняться, все сильнее напоминая бездонный саквояж, с которым ходила мать Какузу. Она работала дизайнером интерьеров и часто носила с собой образцы: не просто каталоги и фотографии, а осколки плитки, обрезки ткани, паркетные дощечки… Все подряд. Запустив руку в ее сумку, можно было наткнуться на что угодно, а иногда и вовсе порезаться. Какузу опасался, что его попытки покопаться в воспоминаниях дадут аналогичный результат. Вдруг он сам виноват в своей незавидной судьбе? Вдруг он фатально сглупил, и именно это привело его в ту точку времени и пространства, где он застрял прикованным к креслу в жутком безлюдном доме? Болезненное будет открытие, не чета царапине от острого края плитки. Нет. Какузу бы не подставил себя под удар, он же не полный идиот. Он бы не остановился помочь странному типу, бредущему вдоль обочины, и не стал бы подъезжать к заправке, которая выглядела так, будто закрылась в середине девяностых. Элементарная осмотрительность – вот залог выживания. Но он, очевидно, был недостаточно осмотрителен. Почему? Потому что считал себя в безопасности. Он думал про работу… Неспроста. Какузу возвращался в город после встреч с несколькими землевладельцами, у которых его компания арендовала земельный участок. Договор подходил к концу; были наняты подрядчики, чтобы вернуть землю в первозданное состояние, и Какузу как представитель компании обязан был узнать, насколько собственники довольны проделанной работой. Об итогах встреч у него осталась лишь череда смазанных воспоминаний. Вроде бы троих все устроило – они подписали бумаги о том, что не имеют претензий, – а четвертый заартачился, прикапываясь то к одному, то к другому. Но даже он ограничился тем, что всего-то сжег Какузу несколько нервных клеток. Старый пердун не пытался затащить его в свой дом силой или уловками. Они встретились в поле, как и было оговорено, провели совместную инспекцию, попрепирались и разъехались. А что случилось потом, все так же скрывалось в великой первозданной тьме. Какузу надоело себя мучить, и он вернулся к изучению обстановки. Мало-помалу зрение прояснялось. Не то чтобы оно полностью вернулось в норму, но Какузу казалось, теперь он видит больше, чем сразу после пробуждения. Ему удалось установить, что на стене чучело лося. Вон какие у него широкие рога, ни с кем не спутаешь. Обои в гостиной были пасторальные, грязно-розовые в цветочек. По правую сторону от лося, ближе к Какузу, висело несколько фотографий в рамках. Фотографии были старые, черно-белые, точнее, желтовато-серые. Со своей точки обзора и с этими неверными глазами Какузу не мог рассмотреть, что именно на них запечатлели. Людей? Какузу прищурился. Да, точно, похоже на семейные портреты. Абсолютно все на снимках выглядели так, будто их произвели на одном заводе. Кто-то немного отличался ростом, кто-то полнотой, лица некоторых выглядели чуть более угловатыми и треугольными, но общее сходство просто-таки бросалось в глаза. Люди на фотографиях были очень белыми блондинами. Не хилыми аристократиками, а такими, о каких говорили «кровь с молоком». Блондинами, соответствующими духу фермерского дома. У Какузу сжалось все внутри. Пиздец. Он в плену у белых супрематистов. Говорила ему мама, нельзя доверять гринго. Начав терять самообладание, Какузу судорожно заозирался. Что еще? Чего он не замечал? По левую сторону гостиная плавно перетекала в кухню – такую же неказистую и морально устаревшую, но выдраенную до блеска. В солнечный день расставленные по полкам медные котелки обязаны были сиять, как солнца. Какузу не заметил в кухонной зоне ничего необычного, кроме, может быть, деревянного круга с треугольником внутри, висевшего над плитой. Этот символ нередко появлялся на микроволновках и другой технике (здравствуй, кнопка включения), но здесь ему присваивался какое-то новый смысл, и Какузу сомневался, что хочет его знать. Хотя, наверное, стоило бы выяснить, что значит этот чертов символ. Чем больше известно, тем выше шансы остаться в живых. В том месте, где проходила условная граница между кухней и гостиной, стоял огромный отвратительный диван, явно водящий родство с креслом Какузу. На нем валялись несколько вышитых подушек. Напротив дивана находился камин – дровяной, не электрический. В углу, на столе, прикрытом кружевной скатертью, ютился древний кинескопный телевизор. Кто-то еще пользовался такими?.. Должно быть, Какузу оглушил и приволок сюда какой-нибудь полоумный дед-трампист. Все они одинаковые. Из-под стола с телевизором виднелся странный длинный сверток. Он лежал на полу чуть по диагонали, направленный одним концом в угол. А на другом конце… Какузу с силой закрыл и снова открыл глаза, убеждаясь, что действительно это видит. Но да, он видел. На другом конце свертка были ноги в ботинках с укрепленными носами, вроде тех, что носили строители. Если приглядеться, на них удавалось различить светлые разводы от цементного раствора. Если все это время Какузу вел себя достаточно спокойно для человека, угодившего в крайне хуевые обстоятельства, то сейчас настал момент, когда его спокойствие улетело в трубу. Труп! В углу лежал ебаный труп, прикрытый пледом, чтобы не сильно привлекать внимание. Словно, заметив его однажды, потом удалось бы игнорировать это безмолвное присутствие. Раздался отдаленный цокот каблуков. Какузу затаил дыхание, вслушиваясь. Ну да, так звонко могли стучать только маленькие металлические набойки на женских туфлях. Звук доносился откуда-то снизу – из подвала? – и неторопливо приближался. Какузу нахмурился. Он готовился к другой встрече. Если не с дедом-трампистом, то с уродливым результатом кровосмесительного брака. Какузу почти не сомневался: сюда его приволок мужик, причем нехилой комплекции. Но ведь никто не запрещал ему жениться, верно? Окольцевать кузину по старой семейной традиции. Кто-то ведь драил кухню и прятал труп под пледом, чтобы создать уют. После нескольких минут нервного ожидания перед Какузу предстала хозяйка дома. Следуя безумной прихоти мироздания, ей оказалась вовсе не усталая замызганная баба, чье тело разнесло от бесконечного деторождения. Кем бы она ни была, она выглядела истинной леди, высокая, статная, в платье по моде пятидесятых и в туфлях на высоком каблуке. Разумеется, блондинка, совсем как люди с фотографий. Какузу не питал иллюзий, воображая, будто эта красотка перепугается, увидев его, обмотанного цепями, и немедленно их снимет. Но она хотя бы производила впечатление кого-то менее отбитого, чем ее муж-похититель людей, поэтому Какузу подал голос: – Где я? Красотка направилась к нему. Чем ближе она подходила, тем яснее Какузу видел: она не просто высокая, а чересчур высокая. Каблуки делали ее фигуру гротескной, непропорционально длинной, как у монстра из сновидений, да и передвигалась она на них отнюдь не изящно. Грудь хозяйки дома была массивной, но в то же время странно-плоской; платье тесно ее обхватывало, грозясь лопнуть при первом же глубоком вдохе. Из рукавов-фонариков виднелись руки с мускулатурой профессионального атлета – или портового грузчика. Похоже, у Какузу только что появились две новости для самого себя. Во-первых, его притащил сюда никакой не дед-трампист. Во-вторых, у нависшей над ним красотки был кадык. – Как где? – воскликнула она ненатуральным фальцетом, от которого Какузу захотелось передернуться. – Конечно же, ты дома, милый! Если Какузу и был дома, то явно не у себя. Ничто здесь и отдаленно не напоминало его лофт с панорамным остеклением, пропускавшим исключительное количество света, белыми стенами и высокими потолками. Это было простое, чистое и хорошо организованное пространство, полное воздуха и умиротворяющей пустоты. Какузу с удовольствием приходил туда после работы. Готовил еду, листал почту в минималистично обставленном кабинете, занимался на беговой дорожке, установленной перед окном, чтобы смотреть на город в дымке сумерек. Любое нагромождение бесило Какузу, поэтому он не тратился на безделушки. Он бы никогда не развесил вокруг себя миллион фотографий и голову лося в придачу. – Мой дом не тут, – заметил Какузу со всей невозмутимостью, на какую только был способен. – Разумеется, тут. – проворковала блондинка. Точнее, блондин. – Что ты такое говоришь! Он опасно навис сверху, верзила под два метра в платье из голубого крепа с белым воротничком. – Кто ты вообще? – прищурился Какузу. Хотелось бы знать, с кем он имел дело. Блондин надул губы, покрытые неровным слоем розовой помады. Красился он как ребенок. – Я Хидан. – Это еще что за имя? В сообществах, построенных на идее превосходства белых и религии, женщин обычно называли в честь добродетелей: Серенити, Честити, Грейс, Хоуп. – Как ты мог меня забыть? Я ведь твоя жена, милый. – Жена? – переспросил Какузу, проглотив истеричный смешок. – Да, жена! Мы заключили союз перед богом! Какузу на всякий случай покосился на свою левую руку, но кольца не обнаружил. Это странным образом радовало: по крайней мере, безумие не зашло настолько далеко. Он ведь мог обнаружить кусок металла приваренным к безымянному пальцу. – Нет у меня никакой жены, – объявил Какузу с необъяснимым злорадством. Откуда бы ей взяться, если после двадцати пяти он спал только с мужчинами? Но того психа, что приволок Какузу сюда, в последнюю очередь интересовали его личные обстоятельства: – Нет, есть. Тогда Какузу совершил ошибку новичка, никогда не смотревшего фильмы ужасов. Он позволил ярости взять над собой верх. – Ты, ебаный мудила! – прорычал он, разбрызгивая слюну. – А ну отпустил меня быстро! К тому моменту, когда полные гнева и отчаяния слова покинули его рот, он уже осознавал, что последует дальше. Расплата. – Не смей так разговаривать со своей женой! – взвизгнул Хидан и отвесил ему пощечину такой силы, что, сиди Какузу на стуле, он бы перевернулся. Глупо было ожидать, что этим все ограничится. – Ты же не хочешь закончить как мой бывший муж?! – истерично прокричал Хидан, удаляясь куда-то вглубь дома. Громогласное цоканье его каблуков эхом отражалось от стен. Какузу, не удержавшись, перевел взгляд на ноги в ботинках с укреплённым носами и все остальное, укрытое грязным пледом. Так вот, значит, кто это. Бывший муж. С другой стороны, Какузу почему-то считался «нынешним мужем», хоть знать не знал этого уебана в платье до своего кошмарного пробуждения. Так что труп в углу вполне мог принадлежать любому бедолаге, застигнутому врасплох совсем как Какузу. Давно ли он валялся там, в углу? Какузу глубоко вздохнул. Гнилостного запаха не чувствовалось, и это было странно. Какузу как-то довелось побывать в квартире, чей старый постоялец умер и разлагался две недели до того, как невыносимая вонь заставила его соседей наконец вызвать полицию. Год после инцидента, немыслимые усилия уборщиков, работающих на местах преступлений (хотя в том случае не было ничего преступного, кроме поедания сладостей при неконтролируемом сахарном диабете), но мерзкий душок так и не выветрился. Какузу намеревался снять квартиру с огромной скидкой, но быстро передумал. Зато благодаря этому эпизоду он знал точно: запах разложения въедался намертво, как бы иронично это не звучало. Существовало только два сценария, объяснявших, почему прямо сейчас нюх Какузу не улавливал отвратительной трупной вони. Либо бывшего мужа убили утром, и он ещё не успел протухнуть, либо он встретил свою смерть лет десять назад и попросту замумифицировался здесь, в неподвижном воздухе старого дома. Какузу вновь глянул в угол, пытаясь разобрать очертания тела под пледом. Мужчина казался довольно крупным – не толстым, а массивным. Вряд ли он остался бы таким здоровенным после мумификации... Хотя, может, это одежда создавала дополнительный объем. Плед был накинут слегка небрежно – над одним из ботинок виднелся край парусиновых штанов цвета хаки. Каблуки вновь зацокали, на этот раз приближаясь. Вскоре Хидан возник перед Какузу, размахивая металлической палкой с красной пластиковой ручкой и раздвоенным концом. – Знаешь, что это такое? – спросил он с ненатуральной улыбкой, от которой продирало мурашками. Какузу не знал, но догадывался. – Это электрохлыст для скота напряжением пять тысяч вольт. Если продолжишь плохо себя вести, мне придется его использовать! Пять тысяч вольт звучали неприятно. Напряжение переменного тока в розетке составляло двести тридцать вольт, и уже они нехило ебанули бы любого, кто рискнул совать пальцы в разъемы. Как этот электрохлыст не поджаривал тех, кого им погоняли? Наверное, предустановленное время воздействия было минимальным, секунда-две. – Мой бывший муж очень плохо со мной обращался! – пожаловался Хидан. – Вечно меня игнорировал. Сидел в своем кресле и молчал. – В каком кресле? В том самом, к которому теперь был прикован Какузу? Вот дерьмо. – А ещё у него не стояло, – добавил Хидан драматичным шепотом. – Сочувствую, – выдавил Какузу после некомфортной паузы. Сочувствовал он тому несчастному, который закончил свое бренное существование в углу. Теперь он был почти уверен: «бывший муж» приходился Хидану никем. Ещё одна случайная жертва. От страха у парня началась эректильная дисфункция, вот его и прикончили. Запытали насмерть электрокнутом. – Надеюсь, ты не повторишь его ошибок, – наставительно заметил Хидан. Да, Какузу тоже на это надеялся. – Ах, дорогой, что же это я... – Хидан оправил подол платья. – Со всей этой суетой мы пропустили время ужина... Как насчет перекусить? Чего бы ты хотел? Больше всего на свете Какузу хотел свалить отсюда живым, по возможности целым, без обширных ожогов и клейма на лице. Свалить и сдать этого ублюдка полиции. Пусть гниёт в тюрьме. С его-то еблом будет женушкой для всего блока. Какузу прикинул, какой ответ безопаснее. Он бы напрочь отказался от еды, но желудок молил о пощаде. Какузу не ел с обеда. А ещё сильнее, чем есть, хотелось пить. Вряд ли этот ебанутый отравит его после того, как похитил и приковал к креслу. Зачем-то Какузу нужен был ему живым. – Хлеб и вода подойдут, – проскрипел он. Ни с того ни с сего Хидан пришел в экзальтацию. Он прижал ладонь ко рту, шокированный чем-то, и зачастил: – О, милый... Прости, я не думала, что ты захочешь хлеба! Вот растяпа, совсем не подготовилась... Под непонимающим взглядом Какузу он ринулся на кухню, сорвал с ручки духовки замызганный фартук, весь в подозрительных коричневых пятнах, и, напялив его, прошагал в кладовку. Оттуда он приволок огромный пакет муки и банку с чем-то белым и отвратительным. Какузу присмотрелся. Это была... закваска? – Собираешься печь хлеб? – озвучил догадку Какузу. – Конечно, милый, – сладко улыбнулся ему Хидан. – Специально для тебя! Сука. Он собирался печь хлеб. Какузу осторожно пошевелил руками, надеясь разогнать кровь. Хлеб. Ебаный хлеб! В ближайшее время он явно не поест. Это все – какая-то изощрённая пытка?.. В происходящем был только один несомненный плюс. Пока Хидан занят хлебом, он не будет убивать Какузу. Хидан тем временем достал гигантскую чашу, вывалил в нее закваску, налил туда же воды и принялся размешивать. Как ни удивительно было это признавать, он производил впечатление человека, который знает, что делает. Когда жидкая составляющая была готова, Хидан засыпал муку, набирая ее стаканом прямо из пакета, и вновь все перемешал. Наконец, он подкатал рукава платья, ополоснул руки и принялся месить тесто, тихонько напевая. В этом действе крылось бы что-то идиллическое, если бы Какузу не наблюдал за ним, прикованный, со связанными руками и непроходящим чувством, что так он проводит свои последние часы. Невольно Какузу задумался, как мало мир знает о маньяках. Когда кого-нибудь из них удавалось поймать, репортеры бесконечно повторяли отвратительные подробности преступлений, надеясь выжать всю сенсационность до последней капли, но ведь большую часть времени маньяки вели самую обычную жизнь. Во-первых, им приходилось скрывать свою истинную натуру за фасадом нормальности, а во-вторых, даже самые отбитые ублюдки брились, принимали душ, протирали пыль и устраивали дни стирки, чтобы не сдохнуть от антисанитарии. И деньги на пропитание они откуда-то брали. В основном – как все – на ничем не примечательной работе. Хидан, очевидно, тоже чем-то занимался. Чем, Какузу не знал, и ему только предстояло это выяснить. С этого психа сталось бы и печь хлеб на продажу, не даром же он так споро взялся за его приготовление. Непонятно, правда, кто покупал этот долбанный хлеб. Какузу бы не стал. На мысли о покупках что-то щелкнуло в его голове, и в пустоте воображаемой сумки его памяти материализовалось полуразмытое воспоминание. Какузу возвращался в город после консультации с землевладельцами – да, он уже думал об этом, – но, когда проезжал через резервацию каранкава, у него закончилась вода. День выдался жаркий. Какузу выпил все, что взял с собой. Обычно у него имелось несколько бутылок про запас; он покупал в супермаркете упаковки полулитровых бутылок и засовывал их в багажник (мало ли когда пригодятся), но, по всей видимости, те подошли к концу. Какузу вспомнил, как кто-то рассказывал ему, что на землях резервации недавно открыли первый «Костко». У местных жителей было не так много способов заработать. Они занимались ремеслами и продавали то, что изготавливали, в салоны, расположенные в крупных городах, но самодельные вещи стоили дорого, и покупали их неохотно. Так и появилась идея открыть по франшизе всем известный супермаркет, чтобы путники вроде Какузу, оставшись без напитков или салфеток, могли заглянуть туда и набрать в покупательской горячке товаров на пятьсот долларов плюс налог. Какузу добрался до «Костко» по навигатору – это оказалось несложно. Как он и думал, «Костко» каранкава ничем не отличался от любого другого. Там продавали все те же гигантские коробки шоколадных маффинов, каждый размером с торт, двухкилограммовые гроздья винограда и наборы для тако, способные накормить семью из двенадцати человек. Какузу не относил себя к фанатам «Костко»: у него не было пяти детей, чтобы своевременно скармливать им продукты, купленные малым оптом, а без этого вся выгода от «Костко» улетучивалась. Тортомаффины черствели быстрее, чем он их съедал. Виноград портился. Какузу старался покупать в «Костко» только то, что долго хранилось. Например, воду… Но, взяв ее, он понял, что уже находился тут, и не случится ничего катастрофического, если добрать кое-каких мелочей. Молоко почти закончилось, яйца тоже. На оливковое масло была приличная скидка. Пришлось прихватить и его. Воспоминание прерывалось там, где довольный собой Какузу складывал покупки в багажник. Как наяву, он видел свои руки, задвигающие упаковку бутилированной воды в дальний угол. Свет с яркого дневного как раз сменился на мягкий вечерний. Было примерно… около шести? Какузу не знал точного времени, потому что не успел сесть за руль. Если бы включились часы на приборной панели, у него было бы более точное воспоминание. Что ж, зато теперь он знал, когда все случилось и где. Вероятно, его автомобиль до сих пор стоял там, на парковке перед «Костко», с открытым багажником… Что, если подумать, было прекрасно! Кто-то просто обязан был обратить на него внимание и сообщить охране магазина, а та, в свою очередь, связалась бы с полицией… Звучало складно, но злоумышленник – Хидан? – мог просто захлопнуть багажник после того, как врезал Какузу по башке. А он точно врезал. Место удара болело как проклятое. Закрытый, вполне приличный автомобиль тоже обязан был заинтересовать охранников, но не так скоро и не в том смысле. С этих ленивых ублюдков сталось бы вызвать эвакуатор, не прорастив в себе ни единого зерна сомнения насчет того, куда бы делся водитель тачки на том безлюдном клочке земли, где возвели супермаркет. Его специально разместили вдали от домов, почти на выезде из резервации. С парковки было видно забор, окружавший земли каранкава. К сетке тут и там прикрутили плюшевых кроликов, медведей, жирафов и сов. Все они были белыми, в память о пропавших детях местных. Обдуваемые ветрами и омываемые дождями игрушки производили драматическое впечатление. Хуево, если никто так и не потрудится проверить камеры. Одна из них наверняка засняла, как пребывавшего в отключке Какузу запихивали в неизвестное транспортное средство. Пока Какузу копался в памяти, пытаясь реконструировать события, Хидан закончил вымешивать тесто, разделил его на части, скатал так называемые хлеба, разложил их в плетеные корзинки, укрытые отрезами белой ткани, и убрал в холодильник. Какузу моргнул. В его понимании, после того как хлеб сформировали, его полагалось испечь, но Хидан не торопился приступать к этой фазе. И корзинки! Не «голландские печи» из чугуна, а корзинки. Они ведь не годились для духовки! Какого хрена?.. – Ты же сказал…а, что собираешься печь хлеб. Хидан, стиравший полотенцем остатки муки со стола, прервался: – Так и есть, милый. Какузу нахмурился. – А как насчет того, чтобы поставить его в духовку? – Но ведь это тесто холодной ферментации, дорогой, – прочирикал Хидан так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Ему нужно время, чтобы хорошенько подняться! Оно будет готово к утру. Ну… Не так уж Какузу и был не готов к такому повороту событий. Его все-таки заморят голодом. Зачем тратить на него ресурсы, если он в любом случае не жилец? Есть хотелось просто дико, и Какузу пришлось задуматься над другими способами притупить голод. От его собственных действий сейчас мало что зависело. Ему оставалось разве что быть сладким, как сахар, чтобы убедить Хидана дать ему хоть чего-нибудь. Хотя бы воды… Пить тоже хотелось. Видимо, Какузу не успел выпить ту воду, которую купил в «Костко». – Можно мне воды? – попросил Какузу почти смиренно. – Разумеется, золотце! – всплеснул руками Хидан. – Одну минутку… Он торопливо набрал водопроводной воды в гротескную чайную кружку с розами и позолотой по окаёму, принес ее и попытался вручить Какузу, но в процессе осознал, что тот не сумеет попить со связанными руками. Тогда он поднес ее к губам Какузу и осторожно наклонил, позволяя сделать глоток. Какузу подстроился под угол наклона, открыл рот… Вода полилась в него и вообще повсюду: на подбородок, рубашку и брюки. – Дорогой! – воскликнул Хидан в непритворном ужасе. – О Господи! Он бросился на кухню за чистым полотенцем и обтер им Какузу, как мог. Его суета мало что изменила: вода успела впитаться в одежду. – Ах! Прости, прости. Хочешь чего-нибудь еще? – пролепетал Хидан будто бы виновато. Какузу не представлял, чего еще мог бы захотеть в своем положении. Еды? Свободы? Хотя бы ответов? Он опасался задавать вопросы. Неизвестно, какая тема сработала бы триггером для Хиданова безумия. Пора было придумывать план собственного спасения, но для этого Какузу все еще не хватало информации… Однажды он чуть не испортил все своей несдержанностью. Такого не повторится. Какузу будет предельно аккуратен и тактичен, очарователен, если придется. Хидан не производил впечатление здорового человека, отдававшего отчет своим действиям. Он, несомненно, способен был позаботиться о себе, но ему требовалась помощь профессионалов. И государства. Кто-то должен был запереть его в уютной палате с мягкими стенами, кормить по часам и пичкать таблетками на деньги налогоплательщиков, чтобы в эту светленькую головку даже не приходила мысль о побеге. – Нет. – Тогда посмотрим телевизор! – решил Хидан и включил кинескопный раритет в углу. Мимо укрытого пледом трупа он пронесся так, словно его и не было. Какузу не ожидал, что телевизор заработает. В крайнем случае, он готовился к увлекательному просмотру черно-белых помех. Аналоговое телевидение вроде бы давно прекратило вещание. Каково же было удивление Какузу, когда телевизор включился в формате «Смарт-ТВ». Должно быть, к нему подрубили какую-то приставку. Хидан уселся на диван, закинув ногу на ногу, пощелкал пультом и, наткнувшись на старый сериал «Ангелы Чарли», выбрал его. Какузу приподнял бровь. Не слишком ли феминистично для традиционной жены из пятидесятых, которую Хидан пытался отыгрывать? Включил бы хоть «Унесенных ветром» или «Касабланку». Впрочем, имелось кое-что, что волновало Какузу сильнее Хиданова киновкуса. – Я хочу в туалет. Хидан повернулся в его сторону, чуть наклонив голову вбок, словно никак не мог взять в толк, к чему его подталкивают. – Мне нужно поссать, – заявил Какузу прямым текстом. Хидан прыснул со смеху, жеманно прикрыв рот ладонью: – Дорогой, как некультурно!.. Хорошо, давай сводим тебя в туалет. С этими словами он поднялся с дивана, обошел кресло Какузу и, взявшись за спинку, принялся толкать его в направлении ванной. На каблуках, да. Силищи в этом психе было хоть отбавляй – повинуясь его воле, кресло развернулось и поехало вперед, с мерзким скрипом вспарывая ножками деревянный пол. Хидан докатил Какузу почти до самой ванной. Оставив кресло буквально в шаге от двери санузла, он куда-то отлучился, а вернулся с уже знакомым электрохлыстом. Завозился сзади, отстегивая цепи. Когда они тихонько звякнули и упали на грудь, ослабив хват, в Какузу проснулось что-то безумное. Что он там думал об аккуратности, о необходимости делать все медленно и взвешенно?.. Какузу почувствовал себя псом, которого спустили с поводка. Горячечный прилив сил требовал рвануть что было мочи и вступить в борьбу за свободу. Вот только у Хидана все еще был его электрохлыст, а у Какузу – связанные руки. И ему правда надо было в туалет. Хотелось бы посетить его с достоинством. – Без глупостей, ладно, милый? – ворчливо попросил Хидан, поигрывая своим странным оружием. Сама по себе палка не выглядела внушительно, но при виде нее Какузу вспоминалась электродубинка штурмовиков из «Звездных воин» и то, как славно она поджаривала несчастных эвоков. Пять тысяч вольт, опять же… – Никаких глупостей, – подтвердил Какузу, проскользнул в ванную, пошатываясь, и закрыл за собой дверь на щеколду. Хидан остался по другую сторону, а значит, у Какузу было несколько минут на то, чтобы выдохнуть, сделать свои дела и проверить, не ведут ли из санузла неожиданные пути для бегства. Не похоже, чтобы кто-то предусмотрел здесь даже нормальную вентиляцию. Из слива раковины несло сыростью и гниением, заставляя заподозрить, что Хидан смывал части тел по кусочкам, но те забили трубу и начали тухнуть. Возможно, «бывший муж» до сих пор валялся в гостиной именно потому, что с предыдущего раза слив не работал как надо. Какузу обстоятельно осмотрел стены, пол, потолок и плинтуса. Увы. Не было ни тайных лазов, ни заначек, оставленных предыдущими жертвами. Шкафчик над раковиной скрывал от глаз бесполезную банку от зубного порошка, ополаскиватель для рта, тайленол и прочую ерунду. Какузу не нашел там даже пинцета или ножниц, пригодных для того, чтобы вогнать их ублюдку в глаз. Хмурясь и кусая губу от безысходности, он все-таки отлил. Время уходило. Как бы Какузу ни хотелось навечно остаться запертым в одиночестве, он бы не смог себе этого позволить. Да, снаружи был эмоционально нестабильный и потенциально опасный Хидан, но вероятность получить от него хоть что-нибудь съестное превышала вероятность того, что еда образовалась бы в экосистеме ванной сама собой. Какузу, конечно, мог подождать появления крысы или прорастания грибов за унитазом, но, во-первых, такое меню его не прельщало, а во-вторых, ждать бы пришлось долго. Очень. Несовместимо-с-жизнью долго. А еще, если бы Какузу вздумал никогда не покидать ванную, Хидан мог бы вломиться к нему, вынеся дверь топором. Этот сценарий тоже заканчивался плачевно – новым телом под пледом или вдвойне забитой трубой. Зато все случилось бы быстрее, чем в ситуации с грибами. Какузу отпер щеколду и вышел. – Может, ты не будешь меня сковывать? – попросил он. Для просьб было рановато, но он только что доказал свою благонадежность. – Я никуда не сбегу… Разумеется, он сбежал бы. Стоило этому психу зазеваться, как Какузу вырубил бы его и убрался отсюда. Отвалил бы потом психотерапевту столько бабла, что хватило бы на покупку виллы в Италии и еще осталось. – Надеюсь на это, дорогой, – строго сказал Хидан, перехватывая электрохлыст поудобней. – Я не хочу тебя ранить. Какузу прикинул, получилось бы у него разоружить Хидана со связанными руками. Скорее всего, нет. Он профессионально договаривался, а не навешивал люлей. И тренировался он, чтобы не обрасти жиром, а не для того, чтобы победить в неравном бою деревенщину с его деревенским оружием и логикой деревенского маньяка. Не с сотрясением. У него не хватило бы скорости реакции. С тяжелым вздохом Какузу опустился в кресло, позволив Хидану вновь приковать себя и откатить обратно в гостиную. Его выводило из себя то, что он пошел на уступку врагу, но иногда приходилось давить на горло своей гордости… Все-таки, он реально умел договариваться, когда требовалось. Если относиться к этому, как к работе – чему-то, что приносило деньги, – горечь от вынужденных послаблений исчезала. А сейчас… Сейчас на кону было кое-что дороже денег. – Что это за круг на стене? – спросил Какузу. Понятно, ему предстояло ознакомиться с сектантской дичью, но всё-таки... Надо было разговорить Хидана. Выяснить, что тут происходило. – Это крест, – меланхолично поправил Хидан. Какузу в очередной раз ощутил, что попал в Зазеркалье. Абсолютно проклятое. – Это круг, – повторил он, потому что на стене висел ебаный круг. А внутри него находился треугольник. Тоже никак не крест. – Это крест. – Вера Хидана в знание геометрических форм осталась непоколебимой. – В воскресенье, дорогой, мы пойдем на службу вместе, и ты сам всё поймёшь. Последним днём, о котором Какузу сумел восстановить воспоминания, был вторник. Если сегодня все ещё был он, у Какузу впереди оставалось как минимум пять дней – при условии, что он будет паинькой и не выбесит Хидана снова. Впрочем, выбесить его было несложно. Он существовал в собственной системе координат, заданной больным мозгом. Если уж круги там считались крестами, а Какузу – его законным мужем, кто знал, где пролегали границы, которые не следовало переступать? – Уже так поздно... – прощебетал Хидан и удалился в одну из комнат, громко стуча каблуками. Поначалу было тихо, потом Какузу разобрал шум воды. Через какое-то время Хидан вернулся – почти бесшумно, потому что переобулся в мохнатые голубые тапочки. Его платье сменилось ситцевой ночной сорочкой в пол, богато украшенной кружевами, – такой же старомодной и очевидно женской. Под полупрозрачной тканью в цветочек мускулистая мужская грудь смотрелась почти пугающе. Хидан принес с собой одеяло, пару подушек и принялся обустраиваться на диване напротив Какузу. Тот молча наблюдал за его хлопотами. Хидан будет ночевать в гостиной? Отвратительно. Какузу надеялся придумать что-то, когда он уйдет в спальню. В компании своего тюремщика не очень-то погремишь цепями. – Ляжешь спать тут? – спросил он, не сумев полностью совладать с разочарованием. – Да, милый... – Хидан адресовал ему одну из тех улыбочек, от которых в горле образовывался ком. – Я бы хотела вернуться в нашу кровать и возлечь с тобой как жена с мужем, но... – Он притворно заволновался и понизил голос. – Я вижу это в твоих глазах... И оно пугает меня! – Что же ты видишь? – полюбопытствовал Какузу. Требовалась неимоверная выдержка, чтобы не дать горечи просочиться в голос. Голова ныла, тупо и заунывно, словно это была не боль, а одна заклинившая нота, выдавленная из расстроенного фортепиано. Во рту кислило из-за пустоты в желудке. Вероятность наступления завтра оставалась под сомнением. Нет, не так представлял Какузу свой конец. Не в каком-то дерьмовом доме на краю мироздания, в компании психопата, одетого в женское. – То, что ты способен меня предать! – драматично воскликнул Хидан, притискивая ладони в груди. – Причинить мне боль! Нет, я не могу тебя освободить. Я простая женщина, у меня никого нет, кроме тебя и Бога! – Лицо Хидана на секунду приняло странное блаженно-мученическое выражение. После он будто очнулся и добавил: – И курочек. – А как же твой бывший муж? – поддел Какузу и тут же прикусил язык. Это было неумно. – Не говори о нем! – воскликнул Хидан. Какузу едва заметно дернулся в кресле. – Его тут нет! Но, вообще-то, он там был. Тело в углу никуда не делось. «Почему бы тебе, блядь, не вытащить его во двор и не закопать? – яростно подумал Какузу, в очередной раз косясь на ботинки с укреплёнными носами. – Ах да, потому что ты, на хуй, больной изврат!». Больной изврат тем временем выключил все лампы в доме, кроме ночника в виде фарфорового чайника, воткнутого в розетку где-то на полпути в ванную. От него исходило слабое зеленоватое мерцание, делавшее и без того неприятную обстановку неподражаемо кошмарной. В зыбкой темноте медальон с головой лося напоминал окно в ад, из которого торчала рогатая и косматая демоническая голова. Отражая единственный источник света, пластиковый глаз лося наполнялся таинственным пламенем. Одинаковые люди на фотографиях – Хиданова семья – все сильнее напоминали сборище сектантов. Столпились, чтобы вместе помолиться Князю лжецов. Только перевернутых крестов не хватало. Точнее, кругов. Хидан забрался под одеяло, долго укладывал его, чтобы свободный край не спадал на пол, а после сложил руки в молитве и принялся что-то бормотать. На «Отче Наш» оно не походило, а других молитв Какузу не знал. Никогда не отличался религиозностью. Не представлял, как ему пригодятся сакральные знания, когда наступит темный час, то есть, прямо в этот самый момент. Так бы Какузу тоже помолился: о своем спасении или о том, чтобы Хидан подавился языком во сне. Вероятно, молиться о последнем все-таки не стоило. Если Хидан подохнет, пока Какузу прикован к креслу, никто не отстегнет цепи, и Какузу сдохнет тоже. Хуевая это будет смерть. Сумасшедше медленное отправление в небытие голодным, изнемогающим от жажды и перемазанным в собственном дерьме. Зачем Какузу вообще об этом думал? Он атеист. Если бы он и решил помолиться, никто бы не откликнулся на зов. На небесах и внизу всем известно: какие бы чудеса они ни послали, Какузу всему найдет логическое объяснение. Так работает атеизм. Поэтому ради Какузу и не станут напрягаться. Закончив со своей причудливой молитвой, Хидан улегся. Он укрылся одеялом до подбородка и, бросив на Какузу последний сонный взгляд, пробормотал: – Сладких снов, милый… Да уж, сны обещали быть просто медовыми. Как бы диабет не начался. Какузу ничего не ответил, и Хидан затих. Диван находился в нескольких шагах от кресла, к которому приковали Какузу, – недалеко, но и недостаточно близко, чтобы расслышать дыхание того, кто на нем лежал. Определить, заснул ли Хидан, не представлялось возможным, часов в гостиной не было, «ЭпплВотч» с Какузу, по всей видимости, сняли, поэтому он по старинке начал считать про себя, чтобы хоть как-то сохранить контроль над временем. На одной тысяче шестисот пятнадцати он сбился и начал заново. Вспомнил, зачем считает. Перестал. У Хидана было достаточно времени, чтобы погрузиться в его шизофренические сны. Час пробил. Какузу попробовал сдвинуть кресло. Хидану настолько легко давались любые манипуляции с ним, что складывалось впечатление, будто сраное кресло ничего не весило. Ха. Только не для человека, который был к нему пристегнут. Кроме того, при малейшей попытке шелохнуться цепи начинали задевать друг друга и лязгать откуда-то из-за спинки, где находился собиравший их вместе замок. В ночном безмолвии звук трения металла о металл трансформировался во что-то гипертрофированно-громкое, а может, это воспаленному мозгу Какузу так казалось. Хидан завозился. Какузу испугался, что разбудил его бряцанием, и немедленно замер, притворившись спящим. Шелест одеяла оборвался. Спустя несколько мучительно долгих мгновений Какузу приоткрыл один глаз. Оказалось, Хидан перевернулся набок, засунул в рот большой палец и принялся его сосать. Если откинуть в сторону мысли о том, что он психопат и убийца, и навсегда о них забыть, его даже становилось жаль. Так, на самую ничтожную капельку. Красивый юноша в уродливом фермерском доме… Грустно, что больной на голову. Какузу покачал головой. Лучше б он грустил о другом. Что не побывал в Перу, как хотел, или что пожадничал сходить на омакасе. Что купил «Форд», рабочую лошадку практичного серого цвета, вместо вызывающего ярко-синего «Ягуара». Если он когда-нибудь выберется отсюда, то станет другим человеком. Начнет жертвовать на благотворительность. Будет есть больше клетчатки. Возьмет, наконец, отпуск и отправится в путешествие… Да ладно, кого Какузу обманывал. Никогда он отсюда не выберется.