Я действительно… Совсем его не понимаю.

***

Бьющий в окно, яркий утренний луч света заставил брюнета поморщиться, накрыв лицо ладонью. Фаланги принялись растирать потревоженные веки. "Который сейчас час…?", – всплыло в зыбком подсознании. У Ванитаса отлаженный режим подъема. Зачастую, он мог проснуться даже раньше, чем обычно, даже если лег поздней ночью, и это было нормой. Посчитав, что вопрос не достоин должного внимания и можно позволить себе такую роскошь, как подремать еще пару минут, юноша сонно уцепился за край одеяла, укрываясь тем по уровень глаз. Однако, что-то не давало покоя. Солнце не озаряет апартаменты столь рано. Веки брюнета тотчас распахнулись. Заторможенно садясь на кровати, он с неподдельным, отрезвляющим удивлением обнаружил, что, оказывается, спал в уличной одежде. Мало того, что в одежде, – он даже не удосужился снять обувь. Вот ведь черт. Голубой взгляд принялся с долей растерянности оценивать масштаб ущерба казённому белью, про себя надеясь, что не придется выплачивать штраф. Быть может, удастся отделаться обыкновенным походом в постирочную? - Погоди… Едва слышно, хрипло пробубнил себе под нос парень, в еще большем замешательством нащупав под собой не простынь, а одеяло, собственноручно заправленное еще вчерашним утром. Вот так дела. Чем он, в таком случае, укрывался буквально минуту назад?… Темные брови, уже не в силах сдержать тотального непонимания происходящего, потянулись к переносице. Обведя взглядом залитый солнцем номер, Ванитас задержался на сопящем в обнимку с подушкой вампире, лежащем на одних лишь голых простынях. Все постепенно становилось на свои места. Начали отчетливо всплывать эпизоды вчерашней сумбурной ночи. Оперевшись локтями о колени, человек утопил лицо в ладонях, испуская тяжелый, длинный выдох. Отныне факт сна в уличной одежде уже не казался столь странным. Напротив, – единственным правильным.

***

День протёк спокойно. Компаньоны, несмотря на ночной разговор, предпочли не поднимать тему произошедшего, деликатно её игнорируя. Более того, – большую часть дня Ванитас провел вне отеля, не контактируя с компаньоном. Лишь обмолвился парой формальностей за завтраком. Вампир, прекрасно понимая причины, не стал идти наперекор.

***

Опустившийся на Париж вечер привнес в воздух прохладу. Улицы постепенно озарялись теплым светом фонарей и лампад, начинали оживать. Внутренний двор отеля Чу-Чу пестрел ярче их всех: на открытую площадку постепенно стягивались уважаемые постояльцы. Пространство заполнили смутно слышимые переговоры, суетной стук обуви, смущенный дамский смех. Что-то намечалось. За оживленной картиной вполоборота наблюдала пара сине-голубых глаз. С высоты крыши фигуры казались далёкими, неясными силуэтами. И лишь только один силуэт был различим более чем хорошо – фигура светловолосой девушки, стоящей поодаль от шумного действа. Казалось, оно совсем ее не интересовало: все внимание янтарных глаз было направлено на юного господина Луку, овивающегося у столика с угощениями. Размеренное созерцание длилось недолго: едва слышимая сбоку поступь привлекла внимание, сподвигнув с неохотой взглянуть на более чем очевидный источник звука. Как и ожидалось, поодаль от лекаря высился белокурый юноша. "Как пчела на мед…", - устало протянулось в мыслях. Взгляд вновь перетек на оживленную толпу. Вампир, с секунду изучив отстраненного компаньона, аналогично устремил взор на двор. Стоит ли припомнить вчерашнее, чтобы извиниться еще раз? Нет, определенно нет, кажется, это будет лишним. Ной громко засопел, втягивая носом свежий вечерний воздух. Глубокий глоток прохлады помог отрезвить голову. Здесь, на крыше, мирская суета будто бы выпускала из своих крепких объятий, позволяя мыслям течь более свободно и легко. Не думая более над тем, как стоит начать, парень подал голос: - Не присоединишься к балу, Ванитас? Он не придумал ничего лучше, чем поинтересоваться напрямую. Нужно было завязать хоть сколько-нибудь живой диалог, отсутствовавший на протяжении всего дня. - Не имею ни малейшего желания. Спокойно отозвался человек. Ответ был более чем предсказуем. Проглотив его как нечто должное, архивист лишь тихо хмыкнул, принявшись почесывать затылок. - … А сам-то? Прозвучал внезапный вопрос, заставляя фиалковые глаза одарить вниманием темную макушку. Несмотря на неожиданность, их обладатель не растерялся: - Я хотел составить тебе компанию. Без тени колебаний, искренне поспешил признаться вампир. Пожалуй, он не шибко задумывался над тем, нужна ли человеку эта самая упомянутая компания. И уточнять, конечно же, не собирался. Взгляд наполненный синевой заторможенно встретился с чужим. Ванитас, казалось, собирался что-то противопоставить, однако, взвесив свои за и против ведения бессмысленного спора, лишь испустил с губ тонкий поток воздуха, вновь переводя зыбкое внимание на бал, - Как знаешь. На согласие это было похоже слабо. Сказанное походило скорее на безвыходное смирение. Один за другим, джентельмены, не теряя время, приглашали дам на предстоящий первый танец. Делали они это столь легко и непринужденно, что красавицы, смущаясь, не смели им отказать, охотно соглашаясь. В мыслях вампира будто бы что-то щелкнуло. Светлые глаза перетекли с готовящейся вальсировать группы на компаньона, – тот, судя по всему, вдоволь насмотрелся на торжество, собираясь покидать нагретое место. Будет ли задуманное очередной неудачной авантюрой, в которой он выставит себя в дурном свете, или же станет чем-то, имеющим шанс на существование и одобрение? Смысла гадать нет. Необходимо действовать. Левый белоснежный рукав был плавно отведен за спину, а корпус юноши вместе с белокурой головой склонились в учтивом, слабом поклоне. По направлению к человеку, внутренней стороной вверх, аккуратно была выставлена открытая ладонь, обтянутая белоснежной кожаной тканью. Не смыкая век, архивист приковал к другу внимательный, сосредоточенный взгляд: - Окажешь мне честь, Ванитас? Вопрос, как и принятая компаньоном поза, застали поднимающегося на ноги лекаря врасплох. Неторопливо выпрямляясь, он застыл, скептически вытаращившись на открывшуюся глазам картину: первостепенной задачей являлось понять, серьезен ли этот чудак в своих намерениях. Ванитас уже порядком привык к странностям помощника, воспринимая бóльшую их часть за нечто должное, однако же, это – явно что-то новенькое. Еще ни разу ему не поступало столь странного и нелепого в своем проявлении предложения. Предложения станцевать вальс на крыше. - …Намереваешься дать мне еще один урок? С ощутимой ноткой недоверия поинтересовался он, сузив веки в слабом, неясном прищуре. Руки, скрестившись, улеглись на груди, - Один раз ты уже отдавил мне ногу. В привычной, колкой манере припомнил парень, явно не торопясь принимать предложение. В предвкушении чужой реакции на смурном лице всплыла слабая ухмылка. Однако Ноя нисколько не смутило напоминание о давнем неловком случае. Он не двинулся, и, продолжая склонять корпус, лишь выпалил кроткое: - Я настаиваю. Вампир, игнорируя иронию брюнета, действительно был непоколебим, и сам не до конца осознавая, по какой причине. Вероятно, ему просто напросто так захотелось. Но уже не так нагло и эгоистично, как прошлой ночью. Приглашение не несло в себе желания заполучить одностороннюю выгоду. Сейчас его намерения были сравнимы с чистейшим, драгоценным камнем. Ухмылка медленно сошла с бледных губ. Произошло то, чего Ванитас мысленно так опасался. Вечеру не было суждено продолжиться в спокойствии. Поколебавшись еще какое-то время, лекарь, с неохотой, но все же возложил свою правую ладонь на чужую. Та сразу отреагировала, – аккуратно оплела, подтягивая ближе. Отчетливо ощущаемое сквозь ткань, чужое тепло сподвигло текучие мысли встрепенуться, - Давай только без глупостей. Предупреждение выдалось неопределенным, скомканным. Не до конца обдумав, что сам же имел ввиду, брюнет на секунду застопорился. Без глупостей? Не является ли тот факт, что два молодых юноши вальсируют друг с другом на крыше отеля уже одной огромной глупостью? Если заметят – какой искать предлог?… Спонтанная мысль подбила кинуть мимолетный взгляд во двор. Блондин занял ведущую роль. Ванитас это смекнул, размещая левую ладонь на крепком плече. Холодные глаза, отстранившись от постояльцев, "осели" на чужой груди, пока что, казалось, не осмеливаясь подняться выше. Нет, этого еще не хватало. Выставлять себя в сомнительном свете он не станет. Если у лекаря и спросят за ночное "рандеву" на крыше, он, не задумываясь, непринужденно убедит вопрошающего в том, что у его чудаковатого компаньона всего-навсего специфичные предпочтения в досуге, а сам он к этому не причастен. Да, именно так. Беспокойные переговоры где-то снизу, будто в предвкушении чего-то, стихли. Трепетную ночную тишину прервал долгожданный, текучий перелив смычка по струнам, провозглашая начало танца. - Ванитас?… Мягко окликнул друга архивист, подметив чужую задумчивость, однако, ответа не получил. Ладонь вампира плотнее осела на стройном боку, слабо прощупываемом под плотной, темной накидкой. Под аккомпанемент скрипки он повлёк человека за собой, совершая размеренные, точно такт-в-такт, движения. Скрупулезность сейчас важна как никогда. Не только из-за привычного проявления аристократической выдержки, а во многом потому, что каждый совершаемый шаг просто обязан быть выверен наперед из-за нестандартной поверхности. Тишина и странное поведение со стороны партнера по танцу начинали настораживать. Совершая очередной оборот, Ной, в надежде привлечь чужое внимание, осторожно поинтересовался: - …Опасаешься, что увидит Жанна? В сосредоточенных фиалковых глазах блеснуло любопытство. Хитрость сработала. Сине-голубые радужки сразу же "впечатались" в переносицу вампира, прожигая ту с ярко выраженным раздражением. Лекарь поспешил пресечь чужую вольность мыслей: - Попросил же, без глупо- Он осекся на полуслове. Оступился, на мгновенье утеряв сосредоточенность движений. Каблук скользнул ребром по скатанной поверхности крыши. Опережая чужое падение, крепкие руки тотчас же застраховали незадачливого танцора: стиснули ладонь и бок плотнее, выпрямляя опасно накренившийся корпус. Не давая неловкой заминке овладеть ситуацией, вампир, виновато приподняв уголки губ, увлек юношу в очередное кружащее движение. В свою партию вступили клавиши фортепиано, с задором, но в то же время грацией вторящие струящейся мелодии струн. - … Даже если увидит, ей будет все равно. С долей безучастности, но все же продолжил мысль брюнет, вторя размеренному такту компаньона. Ответом на сказанное от последнего послужили лишь внимательный взор и едва приподнявшиеся белокурые брови. Ванитаса подобная реакция устроила. Развития этой темы определенно точно не хотелось. Справедливости ради, скрыть неоспоримое для самого же себя было сложно, – плыть по течению просто, а оттого приятно. Движения Ноя были строги, но плавны. Шаги его соблюдали такт легко и непринужденно, так, будто юноша, помимо миссий и привычной работы в ресторане, практикуется вальсировать каждый вечер. Поразительный феномен. Поймав себя на мысли, что уже какое-то время с неподдельным интересом следит за летящими в танце носками сапог, брюнет вновь переключился на чужое лицо, изучая то исподлобья. Неожиданно для себя он обнаружил, что вампир… Улыбается. Смоляного цвета бровь, не до конца понимая причины веселья, изогнулась. Сперва, значит, вовлекает в очередную глупость, потом задает крайне неуместные в своей сути вопросы, а теперь еще и улыбается? Что, черт возьми, творится в уме этого чудака? Архивист и впрямь улыбался. Мягко, одной лишь линией губ. Улыбался тому, что прямо здесь и сейчас, несмотря на проведенный порознь день, кружит в танце с обладателем Мемуаров. Что последний не отверг сомнительное предложение, а согласился провести время вместе. Пускай и столь странным образом. Эта мысль, волей-неволей, не давала должным образом сокрыть радостных чувств от момента, пускай их и сочтут неуместными. Это не имело значения. Залитое звездами небо озаряла круглолицая, полная луна, на мгновенье приковавшая внимание озорных лиловых глаз. Полнолуние невероятной красоты. Только сейчас стал заметен мягко льющийся на покрытие крыши, тусклый свет, будто бы заботливо предостерегающий от совершения опрометчивых движений. Как давно он не любовался ночным небом?… Слух, играючи, обволокли залившиеся в мажоре струны скрипки, взбудораживая в груди волнительное тепло. Подстать ей, хотелось сотворить нечто, что собьет чужой скептицизм. Обнажит подлинные эмоции. - Вот значит как… Едва слышно, почти что шепотом, отчеканил блондин. То-ли в ответ на сказанное, то-ли самому себе. В лиловых глазах блеснула неясная искра. Внезапно, вампир непривычно широким шагом подался к краю ската крыши, в полете выпуская из ладони талию юноши: не ожидавший столь резкой смены настроений, Ванитас успел лишь скользнуть когтями перчаток по крепкому плечу, однако, упустил возможность вовремя схватиться, провиснув под широким углом над пропастью. От падения его, словно играючи, упреждала лишь невероятно цепкая хватка нескольких пальцев за тонкие фаланги. Отрывисто заплясавшие черно-белые клавиши, особо отчетливо донесшиеся до кончиков ушей, придали волнительному моменту поддразнивающую окраску. - Ты… Ты что - Громко начал было своё возмущение парень, как крепкая рука, обвив поясницу, ловко вернула партнера по танцу в свои владения, увлекая того в оборот, - Поспевай, Ванитас. Откликнулся виновник чужого испуга, заговорщически сощурив веки. Строгий бальный танец с каждым мгновением становился более несерьезным: движения теряли выверенность и педантичность, освобождая место дурачливой спонтанности. Владелец мемуаров, не до конца осознавая, как следует действовать, с долей сомнения поддавался на каждую изобретательную инициативу в движениях: ладони, слившись воедино в крепком сплетении, то описывали в воздухе неясного рода фигуры, то, разомкнувшись, разрезали гладь по нарочито невыверенной траектории, пролетая в считанных сантиметрах от кирпичной кладки высокого дымохода. Фрагмент за фрагментом, размашистые шаги танцующих испещряли поверхность крыши, превращая её в самую, что ни на есть, настоящую бальную площадку. Каждому движению, словно подстать, вторили музыкальные инструменты. Одно мгновенье – и "вампир Голубой Луны", удерживаясь за чужие кончики пальцев, и, пожалуй, сам не до конца осознавая, совершил вокруг себя головокружительный пируэт, вновь сталкиваясь запястьем с широким плечом. Происходящее, смешиваясь с торжественно льющейся, живой музыкой, походило на сон при высокой температуре. Когда тебе плохо настолько, что картинки в подсознании начинают смешиваться во что-то, что сложно представить заново, сложно попытаться объяснить. Но самочувствие, напротив, было отменным. Происходящее не было бредом перегруженного, больного разума. В это было определенно трудно поверить на фоне разительного контраста с прошлой ночью. В искрящихся глазах архивиста переливалось сразу необъятное количество эмоций, однако, одна из них была ярче всех: чистая, донельзя искренняя радость от проживаемого момента. Вероятно, это зовется счастьем. Пускай и мимолетным. Ной растворялся взглядом в неясных эмоциях на чужом лице, залитым лунным светом. Следил за тем, как в очередном порыве импровизированного вальса раскачивается голубого цвета серьга, поблескивая на слабом свету. Ловил каждое движение напряженных бровей, с каждым неожиданным поворотом танца взимающих вверх, изучал, как подрагивают бледные губы, будто в попытке что-то сказать. Наверняка, что-то нарочито отрезвляющее. Но "трезветь" не хотелось. Хотелось во что бы то ни стало продолжать удерживать дурачливый зрительный контакт с глазами цвета морских глубин. Хотелось, вторя оживленным скрипке и фортепиано, в летящем полуобороте оторвать партера по танцу от земли, позволив весеннему потоку ветра разгорячить неприступный разум. Это Ной и сделал. Натрудив руки, он, не колеблясь, подкинул партнера по танцу ввысь. Самозабвенно и легко, вероятно, не до конца рассчитав недюжинную силу. Юноша, успев лишь разомкнуть губы в немом восклике, взмыл в воздух порядка на два метра. Дыхание в миг сперло, застряло комом в горле. Взору поневоле открылся пейзаж диковинной красоты: сотни и сотни крыш домов простирались вдаль, рисуя неповторимый лик города цветов. В состоянии невесомости время будто бы замедлилось. Внезапная мысль горячей иглой обожгла помутненный разум: с ним безнаказанно, совершенно нагло обращаются как… Как с настоящей застенчивой девицей. Вертят и крутят как хотят, не спрашивая разрешения. Ох, он не спустит это с рук Ною. Ни в жизнь. Как только сапоги владельца мемуаров коснутся поверхности, он переломит ход событий. Он обязательно… Поток раздумий прервался. До обдуваемых шумным ветром ушей смутно донесся странный, не присущий музыкальным инструментам звук. А за ним еще один. Не мелодичный, совершенно невпопад. В долю секунды отыскав взглядом лицо оставшегося где-то снизу вампира, веки лекаря распахнулись в неподдельном удивлении. Странными звуками оказался… Смех. Архивист, стоя с широко выставленными руками и высоко поднятой головой, заливался беззаботным, искренним смехом, сохраняя едва видимые щелки промеж белоснежных ресниц. В груди будто что-то оборвалось, с лязгом рухнув вниз. А вслед и тело, стремительно пустившееся в падение. В унисон скользнувшему по струнам смычку, разгоряченные руки юрко словили летящего напарника, в кружащем обороте позволяя чужой обуви вновь коснуться поверхности крыши. Вот ведь он. Вот он, момент, когда можно переломить ход событий, осадив наглую физиономию. Однако, вся та дерзкая решимость, клокотавшая в юноше еще мгновение назад, куда-то бесследно испарилась: конечности будто налились свинцом, не в силах предпринять задуманных действий, а в горле продолжал стоять густой, противный ком. Лишь сине-голубые радужки с надеждой мельтешили по лицу, сверкающему улыбкой. Они вновь старались вычленить в чужих эмоциях хоть каплю, хоть блеклый намёк на эфемерность. Быть может, издевку. Несерьезность. Лекарю так стало бы спокойнее. Для него так было бы гораздо привычнее. Он попросту не знает, как вести себя с людьми, чья искренность по отношению к нему в моменте чиста настолько, что в ней можно запросто увидеть своё отражение. Именно по этой причине Ной и кажется ему совершенно недосягаемым в понимании, ходячим феноменом. Он как открытая книга. Пролистни за раз все страницы – никто и слова не скажет. С бледных губ сорвался нервный смешок. Наконец, будучи в силах сглотнуть стоящий в горле сгусток, лекарь подал голос, запричитал: - И в каком же месте, скажи на милость, это Вальс, Ной?! Темные брови, желая скатиться к переносице, заколебались, - Это… Это что угодно, но не он! Вот ведь незадача. Возмущение выдалось не столь грозным, каким его себе в уме представлял лекарь. Это стало еще более очевидно по неизменным, лукавым чертам лица блондина. Казалось, его это лишь больше раззадорило. Это то, чего архивист и желал, – заполучить чужую, подлинную реакцию. Такой он ее себе и представлял. А какую еще ожидать от владельца Мемуаров? Продолжая восстанавливать сбивчивое дыхание, юноша плотнее сжал аккуратную ладонь, продолжая чуть более размеренное движение, - Но ведь… Ты не возражаешь, Ванитас? Не задумываясь, в лоб поинтересовался вампир, заглядывая в чужие глаза. Уголки смуглых губ, пускай сейчас и не обнажали белоснежного ряда зубов в радостном порыве, тем но, не менее, все так же волнительно стремились вверх. В воздухе повисла тишина. Простой, до невозможности простой вопрос застал брюнета врасплох. Ох, как же неуютно под прицелом этих опасных по своей природе, но до ужаса наивных, фиалковых глаз. Ванитасу казалось, что они, почти что на физически ощутимом уровне, вгрызаются в переносицу острыми лезвиями. Нетерпеливо жаждут ответа. Неясное, колкое чувство сподвигло сокрыть лицо, опустив подбородок. - … Ведь так? Еще раз, но уже осторожнее поинтересовался вампир. Постепенно замедляясь, он встал вместе с партнером по танцу на узком коньке крыши, недвижимый, но по-прежнему удерживающий чужие ладонь и бок. Расслабленная улыбка начала мало-помалу таять. Молчание со стороны понурой головы с каждой секундой настораживало все сильнее. Это и впрямь было так. И именно то, что всё так, заставляло Ванитаса напряженно стискивать зубы, отупленно взирая на носки собственных сапог. И вновь эта искренняя, наивная непринужденность. Как же она раздражала своей нелепостью. Казалась неуместной. Заставляла шевелиться волосы на затылке, а в животе повязывала тугой, донельзя слащавый узел, который, чтобы растворить, придется выпить с графин теплой воды. Какого ответа так скрупулезно ожидает этот чудак? Слезливого переубеждения?… Казалось, еще секунда, – и на лбу, несмотря на прохладу весенней ночи, выступит едва заметная испарина. Тишина длилась слишком долго. Необходимо было срочно что-то предпринимать. - … Чего встал, тугой? Донесся приглушенный голос откуда-то исподлобья, привлекая внимание лилового взгляда, начавшего терять искру уверенности. Тонкие фаланги, облаченные в черную ткань, с силой смяли под собой белоснежный ворот чужого плаща. Испустив с тонкой щели промеж губ поток горячего воздуха, Ванитас, не поднимая головы, цокнул себе что-то под нос, все же "плюнув" кроткое, но отчетливое: - Ежели пригласил на танец – танцуй.