Я действительно… Совсем его не понимаю.

***

Картинка перед глазами извивалась, плыла в неясных силуэтах. Хватая ртом воздух, юноша на ватных ногах осел на гладкое покрытие крыши отеля, обессилено оперевшись боком о высокий дымоход. Меченая рука прижалась к солнечному сплетению – сердце в грудной клетке трепыхалось, отстукивая бешеный ритм. Что только что произошло? В голове стояли звенящая пустота и шум одновременно. Живот сковывало, крутило болезненными потугами, да так, что, казалось, сейчас вывернет наизнанку. Ему стало страшно. По-настоящему, до животного страшно. В какой момент он утерял контроль над ситуацией? Напружиненные пальцы зарылись в копну темных волос, слабо царапая скальп, в попытке хотя бы немного отрезвить мысли. Не выходило. Хотелось убежать дальше, чем крыша отеля, скрыться в переулках города, чтобы никто не стал свидетелем проявления слабости, закрыться на время в своем пространстве, чтобы как следует восстановиться, но в силах Ванитаса было лишь плотнее прижаться к бежевой кирпичной кладке, зажмурив глаза. Стоило проигнорировать. Стоило оттолкнуть. Стоило действовать резче. Не стоило давать разрешения. На кой черт ему, в конце концов, сдалось удовлетворение чужих желаний? Более того, удовлетворение желаний этого идиота? Во что бы это могло вылиться, не прекрати он вовремя его "трапезу"? Вопросы обволакивали, заполняли голову одни за другими, а измотанному человеку оставалось лишь принимать на себя их удары, проглатывая собственную же неспособность дать на них хоть сколько-нибудь вразумительные ответы. Из спонтанного потока мыслей Ванитаса выдернуло леденящее ощущение слежки. Боковым зрением в отдалении он засек неясный силуэт. Ной стоял, недвижимый, взирая на крохотную черно-белую точку, припавшую к земле. На душе сделалось до невыносимого противно. В первую очередь от самого же себя. Желание его, несомненно, было удовлетворено, – на языке до сих пор стоял приятный привкус. А вот на сердце, напротив, не переставая, совестно скреблись кошки. Стоило ли оно того?… Перед носом будто бы была стена, которую не переступить. Но он, все же, переступил: максимально осторожно, боясь лишний раз издать звука, Ной начал шагать по направлению охваченному страхом человеку. Выдержав расстояние порядка метра, вампир немного помялся на месте, опускаясь на поверхность крыши. Локти его уперлись о согнутые колени, а кристально чистые, не помутненные лиловые глаза простирали отягощенный взгляд куда-то вдаль. Было страшно нарушать тишину. Она нависала в воздухе еще с минуту. -… Знаю, я идиот. Наконец, решился приглушенно начат архивист, почти сразу же повесив голову со стыда, - Самый большой идиот во всём Париже. Со стороны брюнета не доносилось ни звука, ни движения. От одной лишь мысли о том, что Ванитас безумно зол на него, хотелось провалиться под землю. Улечься на бок и начать бить ногами воздух в невероятнейшей досаде. Он не хотел, чтобы так получилось. Он не хотел… - Я … Увлекся. Тонкие губы поджались, - Проявил слабость. Я виноват. Сильно виноват. Одни за другими, откуда-то из-под рук, срывались глухие слова искреннего раскаяния. Он повел себя как самый настоящий дикарь. Наивно решил, что сможет себя сдержать, хотя, на деле, еще крайне неопытен в подобных вопросах. Или не решал и вовсе? Просто в моменте уперто захотел заполучить своё? Вопросы набивали голову подобно переполняющемуся кипяченой водой сосуду, тяготили, заставляли виски болезненно пульсировать. Светлые глаза с надеждой вынырнули из-под белоснежного рукава, взглянув на недвижимый силуэт. Не в силах более сохранять отстраненного хладнокровия, Ной, хоть и немного поколебался, но все же аккуратно подсел ближе. Теплый лоб обессиленно уперся в плечо владельца мемуаров, - Ванитас, прошу, пожалуйста, прости меня… Ответом послужило еле заметное движение. Заметив это, Ной опасливо поднял голову: столь ожидаемого зрительного контакта не случилось. Вместо этого парень с удивлением осознал, что человека покрывала мелкая, едва видимая дрожь. Точно! Он ведь сидит здесь, полураздетый, порядка двадцати минут, в то время, как температура за окном немногим больше десяти градусов тепла. Совсем окоченел. Такими темпами немудрено подхватить простуду и слечь. Чужое состояние отрезвило мысли, заставив в мгновенье ока растерять всю неловкость. Архивист поднялся на ноги. Позже ему почти наверняка не поздоровится от того, что он собирается сделать. - …Прошу меня простить, Тихо выпалил он очередное извинение, склоняясь над человеком вниз. Одна из крепких рук с осторожностью протиснулась под голенями, вторая – скользнула под спину, аккуратно "отрывая" замерзшего лекаря с поверхности крыши. На удивление, сопротивления оказано не было. В который раз вампир изумился тому, насколько же ему легко дается эта ноша. Уместив похолодевшее туловище ближе к горячей груди, вампир наконец имел возможность обратить внимание на чужое лицо: бледная кожа была залита тусклым светом хохлящихся где-то снизу, высоких уличных фонарей. На веках подрагивали смоляного цвета ресницы. Как ни странно, голубые глаза не были до конца сомкнуты, но, при этом, и не одаривали "носителя" вниманием. И только сейчас архивист осознал причину отстраненного бездействия Ванитаса – он был обессилен. Вымотан за день как физически, так и, судя по всему, морально. Поймав себя на том, что уже с минуту как окаменелый с неподдельным любопытством разглядывает продрогшего юношу, блондин закусил нижнюю губу, мысленно давая себе оплеуху. Совершенно неподходящее время. Стоит поторопиться. Он двинулся с места, широкими шагами направляясь к месторасположению оконной рамы. Один ловкий рывок – и подошва сапог устойчиво приземлилась на пол апартаментов. Матрас плавно прогнулся под весом тела брюнета, с осторожностью выпущенного из удерживающих его весь путь рук. "Бинт… Где-то здесь был бинт", – твердил внутренний голос, в то время как ладони сидящего в полуприседе парня уже тянули за шкафчик тумбы, прощупывая его содержимое в поисках свертка медицинской марли. Ванитас все еще был ранен, и рана эта уже давно была бы обработана, если бы не самолюбивые желания вампира. Он усугубил ситуацию – он ее и исправит. Наконец, ухватив желаемый предмет, юноша присел на краю кровати. Зубы зажали край перчатки, поспешно стягивая ту с кожи. То же самое они проделали и со второй. При оказании помощи ткань будет лишь мешаться, ухудшая тактильные ощущения. Поддерживая тонкое запястье, архивист принялся деликатно, настолько, насколько мог и умел, слой за слоем накладывать на потревоженное рассечение бинты. И все же … Люди это чрезвычайно хрупкие существа. Что для вампира покажется неприятным пустяком, человеку может стоить жизни. Раньше Ной и вовсе о подобном не задумывался, однако, с появлением в его жизни причудливого доктора, был вынужден начать брать этот факт во внимание. Судя по всему, недостаточно. Стоит напоминать себе чаще. Сверток совершил очередной оборот вокруг предплечья. Лиловые глаза дали себе немного воли, неторопливо прогуливаясь по латаемой конечности. Кожа, словно фарфор. Под отдельными ее участками прослеживались отчетливые ветви голубых вен. Казалось, надави на нее подушечкой пальца – и останется румяное пятно. Имел ли он ранее возможность столь детально изучить компаньона? Нет, вроде нет. Да и зачем?… Под бинтами уже не прослеживалось ни капли красного оттенка, а это значило, что слоёв достаточно. Остатки материала были повязаны в неаккуратрый, но крайне старательно сделанный узел. Широкая спина обессиленно оперлась о деревянное изголовье, а с губ сошел тихий, сдерживаемый долгое время, выдох облегчения. Пускай легко до конца и не стало. Смуглые пальцы накрыли лицо, утирая с того напряженную, липкую пелену. То, что сегодня произошло было неправильно. Он будет стараться лучше. Он будет стараться, чтобы никогда не дать этому человеку повода, в порыве страха, позабыть его имя. - … Ной. Упомянутый застыл, широко распахнув под ладонью белоснежные ресницы. Никогда еще едва слышимый шепот не звучал столь абсурдно громко. Все чувства восприятия в миг навострились, а взгляд намертво пригвоздился к лицу лежачего юноши. - … Ты… Еле различимо, почти что одними лишь губами, продолжил измотанный парень, - … Идиот. Последнее произнесенное сомкнувшим веки Ванитасом слово плавно угасло, перетекая в приглушенное сопение. Три слова. Он сказал лишь три простых слова, и этого было достаточно, чтобы в груди блондина тотчас расплылось большое, согревающее тепло, а уголки губ, совершенно невольно, поползи вверх, будто завороженные. Он походил на наивного ребенка, да что там, на блаженного, который радуется сущей глупости. "Тебя ведь оскорбили", - наверняка сухо сказал бы кто-то, будь он свидетелем ситуации. Однако для Ноя это не имело значения. Ванитас нашел силы сказать ему хоть что-то. И это после всего произошедшего. А что еще важнее, – в его словах не читалось ни грамма злобы. Лишь бесконечная усталость. Сразу же захотелось подобраться, и, вкинув брови, громко ответить: "Да! Да, ты прав!". Но вампир проглотил свой неуместный порыв и сохранил мягкую тишину, лишь продолжив наблюдать за расслабившимися чертами лица компаньона. Теперь уже без волнения и всеобъемлющего гнета вины. Созерцаемая картина, по какой-то непонятной причине, ощущалась странно: возлегавший на спине человек не совершал ни малейшего движения. Исключением служила лишь его размеренно вздымающаяся грудная клетка. Растрепавшиеся темные пряди неаккуратно распластались по лбу, перетекая на скулы. Пара особо непослушных волосков, выбившись из хвоста, прилипли к обветренным губам. Исчезла привычная надменность, раздражимость и издевка. Казалось, что перед рослым парнем был абсолютно другой человек. Стыдно признавать, но, быть может, спящим этот юноша симпатизирует Ною чуточку больше. Мимолетная глупая мысль сподвигла еле слышно усмехнуться. Собравшись было покинуть чужую кровать, вампир, неожиданно для себя, осёкся. Пришло заторможенное осознание: этой ночью произошло нечто, что, как он думал, не произойдет никогда. Этой ночью он впервые увидел умиротворенно спящего Ванитаса.