Пепел и зерно

Город был мёртв, но ещё не знал об этом. Он всё ещё гнил, вонял, шевелился — как туша, где черви только начали работу. Ардан шагал по центральной улице — если это ещё можно было так называть. Асфальт разломан, дома — коробки с прожжёнными глазами окон. Ардан помнил этот город. Он был здесь раньше, тогда, когда всё ещё казалось осмысленным. Тогда его батальон «зачищал» улицы от очагов сопротивления. Он не знал, кто там был — мужчины, женщины, дети. Приказы не требовали различий. Тогда ему платили. Тогда он ещё верил в сторону, за которую сражался. Или делал вид, что верит. Сейчас он не верил ни во что. Деньги закончились. Командование исчезло. Стороны перепутались, как внутренности в брюхе разорванного животного. Война проглотила всё — государство, смысл, законы, душу. Остались только звери. Он был одним из них. Над головой висели провода, как кишки, выпущенные наружу. Стены обклеены выцветшими объявлениями, вроде: “Мама, если ты жива — жди у фонтана” или “Ищу семью. Меня зовут Илья, я не болен, могу работать.” Он не читал. Зачем? Семьи, мамы, имена — всё это осталось до. Теперь — после. Он давно не думал. Только инстинкты. Есть. Спать. Убивать. Или трахать — если найдётся кто-то слабее. В этом мире всё можно. Особенно тем, кто пережил ад. У него не было иллюзий. После войны остались только животные, и он был одним из них. Плохой? Да. Но кто теперь хороший? Ардан знал этот город раньше. Был здесь с батальоном, когда они «зачищали» улицы от «очагов сопротивления». Тогда ему платили. Теперь — просто жил. Наёмник без цели, без моральных тормозов. От человека в нём осталось тело и кое-какая сноровка. Он шёл к укрытию. Старое убежище в подвале больницы. Там — еда, тепло, оружие. И тогда он увидел ее. Девочка. Маленькая. На вид лет девять, может десять. Бледная, чумазая. Пальцы сжаты в кулаки. Сидит на холодном бетоне, как часть пейзажа — неподвижная, будто уже мёртвая. Но глаза открыты. Он увидел их издалека. Он заметил её у сгоревшего магазина. Она сидела в позе, которая говорит: “я уже не здесь.” Глаза в землю. Лицо в тени. Но не мертва — Ардан сразу видел мертвых. Он знал мертвых лучше, чем живых. Остановился. Прищурился. Маленькая, грязная, в рваном одеяле. Пальцы тонкие, ноги босые. И всё-таки — не сломана. В её осанке была упрямая прямота. Она не просила. Не тянула руки. Только глянула вверх, когда он подошёл. И он почувствовал… интерес. Нечистый. Животное. Грязное. Извращённое чувство. Он почувствовал, как оно всплывает в нём — медленно, липко. “Тело. Без свидетелей. Без последствий. Она — никто. Она — вещь. Просто ещё одна из многих. Сколько таких уже сгнили под завалами? Сколько было продано? Сколько никто даже не считал? Почему бы и нет?” ОН УЖЕ НЕ БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ. НЕ ПОСЛЕ ВОЙНЫ. Война выбила всё. Совесть. Границы. Страх. Осталась только сила — и возможность. “Подойди ближе. Возьми. Брось потом в канаву. Никто даже не спросит.” Он протянул сухарь. — Угощайся. По-царски. Она не ответила. Просто взяла. Откусила, будто проверяла — не яд ли. Он сел рядом на корточки, заглянул в лицо. “Живая. Целая. Не рваная. Значит, никто не трогал. Пока.” И мысль пришла снова. Та, что всё чаще лезла в голову. Он не отгонял её. Просто принял как факт. “Если не я — кто-то другой. Тут нет невинности. Тут есть воля и сила. У кого она есть — тот и берёт.” Ардан странно косится на неё, будто случайно вырывается — Ты чего тут одна? Девочка отвечает тихо, почти не поднимая головы. — Зато живая. Ардан останавливается и прищуривается — Серьёзно? Не уверен. Сидишь как мёртвая. Только не воняешь. Ну разве что может слегка. Девочка ничего не ответила, лишь молча доедала сухарь, периодически с смотря на него. Ардан слегка удивился смелости ее взгяда. — Глупо так. Тут долго не сидят. Или падают, или бегут. Девочка еле слышно ответила: — А ты чего стоишь? — Так, ветер послушать. Или вдруг ты меня испугаешь. Он уже почти хотел уходить, но мысли и отвратительные планы снова вспыхнули в голове, и он оборачивается. — Сколько тебе? — Девять — Ровно столько, чтобы уже не плакать. И не верить, что кто-то придёт. Он выдохнул, грубо. — Пойдёшь со мной. Она посмотрела. Долго. Без испуга. — Ты меня спасать собрался? — Нет, — хмыкнул он. — Тебя спасать — как лечить тухлую селёдку. — Тогда зачем? Он щёлкнул пальцами. — Меньше вопросов — дольше живёшь. Она встала. Перекинула своё одеяло на плечо. Маленькая, тощая, но походка твёрдая. “Хорошо. Послушная. Меньше хлопот.” Он шёл вперёд, она — сзади, не отставая. Они проходили мимо вывесок, развешанных на обугленных скелетах домов: “ОСТОРОЖНО: мины”, “БЕЗ ДОКУМЕНТОВ НЕ ПРОХОДИТЬ”, “ЗАРАЗА”. Люди сидели у костров, разводя чай из коры и медикаментов. В подворотне кто-то тихо умирал. Вдалеке гремел одиночный выстрел. Город дышал, как пёс, которому перебили позвоночник: с хрипом, тяжело, но ещё жил. На перекрёстке она вдруг заговорила. — У тебя кобура перетянута. Патрон в патроннике? Он дернулся. — А ты с какого хрена спрашиваешь? — Просто. Если кто нападёт — тебе придётся стрелять одной рукой. У тебя левая плохо поднимается — плечо перебито? Он резко остановился. Обернулся. Впервые по-настоящему всмотрелся в неё. — Ты кто такая вообще? Она пожала плечами. — Я Лия. Девять лет. Жила при банде в подвале завода. Смотрела, как ты убиваешь людей с трёх шагов. А потом — как ты не бросил живого человека в костёр, потому что тот сказал “спасибо”. Ты был в карателях. Я тебя помню. Тишина. Ветер качнул обломки над головой. Он только хмыкнул. — Ардан. Приятно, что у меня есть фанаты. — Не фанатка, — сказала она. — Я просто умею считать. Ты убил меньше, чем мог. Значит, ты не совсем машина. Он разозлился. Внутри — на себя. На неё. На этот чёртов голос, который звучал у неё, как у взрослой. — Умная, значит. Ну посмотрим, как быстро тебя раздавит этот хаос, если вперёд языка идёт. И в этот момент крыша и правда пошла вниз. Над ними — старая бетонная плита, закреплённая на гнилых балках. Звук — как зевок великана. Скрежет. Треск. Пыль. Ардан увидел движение краем глаза. Дернулся. — Назад! — рявкнул. Он схватил её за руку и резко дёрнул — на себя, в сторону. Он сам упал на спину, прикрыв её телом. Секунда спустя плита рухнула — в то место, где она стояла. Они лежали молча. Пыль стояла столбом. Девочка молчала. Ардан дышал тяжело. — Ты не обязан был, — сказала она. — Я знаю, — выдохнул он. — Но знаешь... не люблю, когда кого-то перебивает бетон. Он встал, отряхнулся. И они пошли дальше. Вниз по улице, где когда-то ходили люди. Где теперь — только пепел.