Там, где кончается ткань

Если бы Субин шёл не первым, а где-то в конце — например, на месте Тэхёна, — он бы точно упал. Споткнулся бы о собственные ноги и рухнул прямо на колени перед открытой спиной Ёнджуна. Тэхён либо слепой, либо обладает какой-то нечеловеческой выдержкой. В этом плане не повезло Ёнджуну. Он идёт четвёртым, и перед глазами мелькает — широкая спина лидера, с идеально завязанным бантом на шее. Бант — словно метка, напоминание, что он — подарок, только протяни руку. И мозг, мерзавец, подкидывает ещё одну мучительную картинку: под строгим пиджаком на Субине нет ничего. Просто кожа. Просто тепло. Просто расстояние в одно движение. Но между ним и этим жаром стоит целая пропасть: трое мемберов, стафф и десятки вспышек папарацци. В гримёрку Ёнджун заходит на ватных ногах. Этот наряд с открытой спиной был как вызов самому себе: выдержит ли он? Но стоило увидеть реакцию, почувствовать на себе взгляды — особенно один, самый тяжёлый, самый прожигающий, — он понял: оно того стоило. В гримёрке можно хоть чуть-чуть расслабиться, позволить себе согнуться, стать собой. Но стоило кому-то приблизиться — тело тут же вновь напрягается, спина выпрямляется до ломоты, словно под невидимым прицелом. Холодные пальцы едва касаются обнажённого позвоночника, и всё внутри сжимается в тугой узел. Руки прижимают его к стене — мягко, но без возможности уйти. — Ты выглядел потрясающе, — шепчет в ухо низкий, хрипловатый голос. Ёнджун плавится на месте. Слова — обычные, ничего особенного, — но когда их произносит Субин, весь мир сужается до одного удушающего, сладкого ощущения: он нужен. Губы предательски расползаются в кривую ухмылку. — С этим бантом ты выглядишь, как грёбаный подарок, — сквозь смех бросает он, упираясь ладонями в стену. И ему всё равно, сойдёт ему это с рук или нет. Стоит оно услышать тот самый низкий смешок Субина за спиной. Стоит всё. Поцелуи появляются внезапно. Тёплые, влажные, медленные. Они спускаются вдоль позвоночника, отмечая каждую выпуклость, каждый изгиб. Губы не пропускают ни одного сантиметра, останавливаясь особенно тщательно на родинке в середине спины. Под этими поцелуями Ёнджун дёргается всем телом — непроизвольно, будто проводами коротнуло. Колени подгибаются, дыхание сбивается, мир начинает расплываться. И в этот момент всё, что остаётся — это Субин. Его руки. Его голос. Его поцелуи. Его тепло, прожигающее кожу до самого сердца. Большие ладони скользят к бёдрам — медленно, обжигающе нежно, — будто нарочно дразня. Пальцы обрисовывают контуры, а потом осторожно пробираются к внутренней стороне, едва касаясь. Просто гладят. Просто исследуют. Но для Ёнджуна это пытка: пытка видеть и не иметь возможности прикоснуться тогда, пытка ощущать теперь, когда прикосновения, наконец, разрешены, но каждое движение нарочно тянется до безумия. Ёнджун судорожно втягивает воздух сквозь зубы. Голова кружится. Он заставляет себя говорить — выдохнуть хоть что-то, чтобы не сорваться на жалобный стон: — Нашу пропажу заметят, — рычит почти беззвучно, стиснув зубы так, что ноет челюсть. Может, хоть это заставит лидера прекратить терзать его. Может, ускорит этот сладкий ад. Но вместо ответа поцелуи поднимаются выше — к шее, к самой чувствительной её части. И это становится точкой невозврата. Ёнджун судорожно всхлипывает, больше не в силах сдерживать ни хныканье, ни дрожь, пробегающую по телу. Низкий голос у самого уха выбивает остатки выдержки одним коротким ударом: — Они и так в курсе, чем мы тут заняты, — шепчет Субин, и в его тоне сквозит едва сдерживаемая жадность. Руки проскальзывают под ткань через открытую спину, захватывают талию в стальном захвате. Ёнджуна тянет назад — прижимают плотнее, заставляя его задницей упереться в твёрдые бёдра позади. Из его губ срывается тихий, болезненно-влажный стон. И он даже не пытается его сдержать. Потому что чувствует: Субин, кажется, терпел не меньше, чем он сам. И больше они притворяться не будут. Проворные пальцы скользят по обнажённой груди, исследуя каждый изгиб, каждый миллиметр дрожащей кожи. Ёнджун судорожно сглатывает. Если бы не стена спереди и не крепкое тело сзади, с руками, что цепко удерживают его, — его ватные ноги бы просто не выдержали. Он бы рухнул вниз, беспомощный и раскалённый. Холодный нос касается шеи, скользит медленно вверх, обжигая холодком и оставляя за собой мурашки. Задерживается в самых чувствительных местах, словно нарочно. Останавливается на изгибе шеи, там, где кожа особенно нежная, и вдыхает его запах глубоко, жадно, будто это последний глоток воздуха. Лидер прижимается к нему всем телом, обжигая обнажённую спину теплом своей груди. Ёнджун чувствует, как его собственное дыхание сбивается. Понимает: если бы он лишь чуть-чуть втянул плечи, сжался — его не было бы видно за широкой фигурой Субина. Он бы полностью исчез в его руках, словно создан, чтобы быть здесь. Быть его. Это осознание сводит с ума не хуже, чем горячие ладони, что с каждой секундой сползают всё ниже, лишая его остатков здравого смысла. Теплые ладони скользят всё ниже, прорывая остатки самообладания. Пальцы проходят по линии талии, задерживаются, медленно скользят к паху, угрожающе близко. Ёнджун судорожно цепляется пальцами за стену перед собой, оставляя на холодной поверхности полупрозрачные следы потных ладоней. Губы Субина снова находят шею, на этот раз не дразнят — оставляют тёплые влажные следы, жадные, требовательные. И каждый поцелуй, каждый прикосновение, будто провоцируют огонь, разгорающийся внутри. — Ч-чтобы я потом вышел туда с... — осипший голос дрожит в полушепоте. Но договорить Ёнджун не успевает: одна из рук скользит под ткань брюк, наконец забираясь туда, куда он мечтал и боялся одновременно. Хриплый вздох вырывается помимо воли. Ёнджун выгибает спину, инстинктивно подаваясь назад, прижимаясь к телу лидера всем своим изнеможённым телом. Грудь тяжело вздымается, горячий воздух срывается с губ. В этот момент весь мир сжимается до одного-единственного ощущения: горячих ладоней, скользящих по коже, медленных, сводящих с ума движений, и влажных губ, что жадно вжимаются в шею, оставляя там почти болезненные поцелуи. Со звонким стуком украшения на брюках ударяются о пол — ткань, сдернутая нетерпеливыми руками, падает вниз. А пальцы, ставшие ещё наглее, продолжают скользить по обнажённой коже, изучая, запоминая каждый изгиб, каждую дрожь, каждую едва слышную реакцию. Всхлип вырывается с губ, пронзая напряжённый воздух, а рука, дрожащая от нахлынувшего желания, тянется назад. Она накрывает одну из ладоней Субина — большую, горячую, будто созданную для того, чтобы держать его так близко. Разница в размерах поражает до блаженной дрожи — хочется закатить глаза, раствориться в этом ощущении. Но вместо этого, краснея до ушей, Ёнджун аккуратно, почти смущённо, перекладывает его ладонь ниже, направляя её туда, где скапливается всё напряжение, вся мучительная жажда. Контакт обжигает. И больше уже нет места ни стыду, ни сомнениям. Краснеющие ушки тут же становятся новой целью для поцелуев и ленивых покусываний, и, разумеется, Субин не может не обратить на это внимание. Специально, нарочно, чтобы подразнить ещё сильнее, чтобы загнать его в краску до самого основания шеи. — Твои ушки совсем красные, — шепчет он с лёгкой усмешкой, словно Ёнджун сам не ощущает, как горит от стыда. Ёнджун выдыхает, пытаясь хоть как-то сбить накатывающее напряжение, стараясь отвлечься от прикосновений, что подбираются к самым чувствительным местам. Но тщетно. Прикосновения становятся только увереннее, наглее. Холодные пальцы проскальзывают под бельё, а вместе с ними срывается первый полноценный, сладкий стон, заполняя пространство между ними. — Потише, — заботливо напоминает Субин, шепча прямо в ухо. Но от его низкого, едва хриплого голоса становится только хуже — хочется хныкать, просить, умолять: "Говори ещё". Только так. Только этим тоном. Темп движений нарастает, пальцы скользят увереннее, сильнее, каждый раз надавливая на самые чувствительные точки, заставляя губы Ёнджуна вырывать одобрительные стоны и судорожные вдохи. И как бы невзначай, Субин делает пару толчков бёдрами, имитируя движения, которые заставляют тело под ним дернуться. Стон вырывается громче, и ноги под Ёнджуном в один момент подкашиваются, вынуждая Субина обхватить его второй рукой за талию, чтобы удержать. — Сделай... так ещё... — со сбитым дыханием, почти на грани, шепчет старший, прижимаясь всем телом к сильной фигуре за спиной. И кто такой Субин, чтобы отказать ему? Ему — дрожащему, горячему, податливому Ёнджуну, стоящему перед ним в такой откровенно обнажённой позе, с открытой спиной, словно подношение. Толчки выравниваются в ритм движений руки, доводя его всё ближе к краю. Стоит только остановиться, как с губ Ёнджуна срывается отчаянный хнык. — Мне нельзя замарать брюки... — тихо шепчет Субин с ноткой извинения, но в знак компенсации ускоряет движения рукой. И через несколько быстрых, жадных движений доводит Ёнджуна до оргазма. Обмякшее тело он придерживает в руках, аккуратно поддерживая, а затем заботливо принимается вытирать последствия, тихо шепча слова успокоения и ласково поглаживая по спине. Обретая дыхание после накрывшего оргазма, Ёнджун постепенно приходит в себя — и почти сразу замечает новую проблему. Облегчение пришло только к нему. Субин же всё ещё выглядит так, словно в любой момент готов сорваться: его взгляд цепляется за Ёнджуна, прожигая насквозь, взгляд охотника, что не намерен отпускать добычу. Ёнджун, дрожа от переполняющих чувств, медленно разворачивается, спиной прижимаясь к прохладной стене, инстинктивно прикрывая собой обнажённую спину. Прячась и одновременно приглашая, он тянет Субина в свои цепкие руки, будто не в силах отпустить его ни на секунду. Аккуратно кладёт ладонь ему на макушку, бережно, словно трепетный жест — чтобы не растрепать причёску — и мягко направляет голову младшего к себе, утыкая его лицо в свою шею. В любимое место Субина. Пусть за стенами разразится конец света, апокалипсис и хаос, но Субин всё равно выберет прижаться к его шее. Субин тут же обхватывает его за плечи, сильно, жадно, будто боится потерять. Из-за разницы в росте ему приходится склониться, чтобы плотнее уткнуться в шею, спрятаться там, полностью отдаваясь в руки Ёнджуна. Брюки со звоном падают на пол рядом с Ёнджуновыми. Тянуть времени больше нет — Субин на грани, и каждый сантиметр его напряжённого тела об этом кричит. Теперь перед глазами Ёнджуна — долгожданный трофей: бантик на затылке, который дразнил его весь вечер. Всё, чего хотелось так долго, теперь в пределах досягаемости. Нужно только протянуть руку… Но осторожность не отпускает — нельзя оставлять следов, нельзя позволить себе быть неосторожным. Всё должно быть медленно, тщательно, нежно. В отместку за всю мучительную задержку, за каждую лишнюю секунду ожидания, Ёнджун начинает медленно поглаживать бёдра младшего, мучительно долго, вызывая хныканье и трепетные поцелуи в шею — словно мольбы ускориться. Не выдерживая сам, он мягко проталкивает своё бедро между ног Субина, давая ему пространство для движения. Субин начинает медленно тереться о него, словно сам истязая себя, словно испытывая грани своего терпения. Его тихие хныканья раз за разом срываются с губ, а хватка на плечах Ёнджуна только крепчает. Ёнджун поддерживает его, придерживая бёдра, помогая найти правильный ритм. Его губы скользят по каждому доступному участку тела: ключицы, плечи, шея — всё покрывается мягкими, тёплыми поцелуями, лёгкими покусываниями, короткими вздохами, обжигающими кожу. Ладони скользят под пиджак, поглаживая напряжённые мышцы спины, ощущая каждую дрожь, каждый неуловимый отклик. Когда движения становятся более настойчивыми, темп набирает обороты, Ёнджун просовывает руку между их телами, помогая Субину добраться до вершины. Его пальцы уверенно обхватывают внушительную длину, зная каждый изгиб, каждую венку наизусть, будто выучив их прикосновением. Хныканье в шею становится настойчивей, учащённей — Субин близко. Ёнджун ускоряет движения рукой и, склонившись к уху, шепчет приторно-сладкие, нежные слова, от которых младший вздрагивает всем телом. И в следующую секунду Субин изливается в его руку, обмякая в объятиях. Но, вопреки ожиданиям, он всё ещё держится на ногах, всё ещё упрямо прячет лицо в шее Ёнджуна, как в последней тихой гавани. Заботливо, словно оберегая самое дорогое, Ёнджун вытирает все следы беспорядка, затем нежно приподнимает его лицо за подбородок, встречаясь с затуманенным, переполненным доверием взглядом и раскрасневшимися щеками. Не удержавшись, осыпает его поцелуями — в розовые щёки, в напряжённую линию челюсти, в уголки дрожащих губ. Понемногу приходя в себя, Субин тянется за поцелуем, робким, но полным всей своей нежности. Он утягивает Ёнджуна в долгий, медленный, обжигающий поцелуй — в свой безмолвный способ сказать: "Я люблю тебя." В ответ Ёнджун прижимает ладони к его щекам, кончиками пальцев мягко гладя кожу, большими пальцами обводя скулы — его безмолвный ответ: "Я тоже."