Плюшкин домишко

      Когда из кармана Нила впервые высыпались гладкие глянцевые фантики без единого залома, очевидно, тщательно разглаженные, Эндрю не придал этому весомости, посчитав чем-то незначительным. Нилу, чтобы не вызывать лишних подозрений, которых и без того было в тотальном профиците относительно его личности, пришлось их выбросить, отрывая каждую цветастую бумажку с приторным запахом шоколада от сердца.       Хотелось вернуться к урне и тайком забрать свои фантики, после сложив аккуратно к остальным, складируемым в его шкафчике. Положить рядом с красивой бутылкой от газировки и металлической коробочкой с теснёной арфой из-под ментоловых конфеток, преданно мигрирующей вместе с ним ещё со времён, когда они с матерью прятались в Ирландии.       Мэри хотела выбросить её, наорав на сына из-за собирания всякого мусора, но, увидев совершенно разбитый, неестественно печальный вид сына, разрешила оставить жестянку. Строго наказав не заниматься таким впредь, она надеялась, что Нил внемлет её наставлениям, однако тот совсем ничего не мог с этим поделать.       Ему было до жути страшно представить, что у него ничего не останется, а за душой будет пусто и холодно. Не такое уж и бесчисленное количество мелочей, вызвавших в нём хоть какой-то отклик, автоматически становилось самым ценным после матери и жизни. Красивые камушки с побережья, интересные упаковки от еды, странные брелки, игральные кости, открытки, да даже совсем сточившиеся карандаши — всё, что было достаточно маленьким, чтобы без проблем унести, прикипало к нему намертво, а одна мысль о потере дорогой вещицы вгоняла в ужас.       Справляться с проблемой было в разы легче, пока Нил находился в бегах — понимание ограниченного багажа аналогично ограничивало численность и объём добычи, не позволяя взять что-то больше спичечного коробка (и он тоже имелся в его коллекции: шведская коробочка с синим велосипедистом и одной, оставленной на память, спичкой). Но со вступлением в команду всё изменилось, и его возможности приобрели новые охваты — теперь в его распоряжении было гораздо больше места, чем в дорожной сумке, тоже ставшей неизмеримо дорогой и родной.       Шкафчик в университете, стол в комнате, место под кроватью, полки в шкафу — целый мир, способный вместить в себя переносной дом Нила.       Маленькие цветные скрепки теснились зажигалками, бесхозные закладки обрели своё вместилище — книги, принадлежащие только Нилу, купленные на его деньги со стипендии; камушки и каштаны запрятались в шкатулку, пустые пакетики для чая были в красивом конверте, а чашек для чая очевидно больше, чем жильцов в комнате. В прошлом он не мог даже мечтать о подобном, не просто глубоко засовывая подобные мысли подальше с глаз, а выдирая их с корнем как что-то смертельно опасное.       Поэтому, выбросив увиденные Миньярдом фантики, он купил ещё таких конфет, надеясь, что они смогут восполнить его потерю; но они всё равно были не теми, к которым он успел привязаться, они были другими, купленными специально и не имеющими в себе той прелести уюта.       Естественно, Нилу приходилось ранее расставаться со своими маленькими радостями, например, теряя всё скопленное в воде, когда он спрыгнул с моста, убегая от людей Натана. Не имея и малейшего шанса выловить затонувшее, его одолевал небольшой траур по частичке себя, безвозвратно утерянной, такой же, как когда пришлось отказаться от Экси ради жизни.       Однако повторение мать учения лишь на словах, а на деле это очередная глухая боль, тыкающая корявым пальцем в детскую щёку маленького Натаниэля, сидящего где-то там, внутри взрослого Нила Джостена, и испуганно хлопающего глазками в ответ на хлопок двери машины, увозящей его вдаль от скверной, но привычной жизни.       В следующий раз Эндрю посмеялся над ним, назвав лепреконом, когда Нил отложил особенно чистую монетку, так и приковывающую взгляд, выделяющуюся среди остальных новизной. Нельзя подвергать сомнению, что очередной прокол станет последним перед тем, как Эндрю всё поймёт, окончательно ставя крест на больном Джостене. Хотя, это вполне в стиле Лисов — быть больным на голову.       И всё же раскрывать свой маленький секрет не хотелось, особенно после скользнувших на периферии воспоминаний о реакции матери. Как она справлялась со всем, Нил не знал, даже не был уверен, готов ли, но к способам сына Мэри отнеслась… с подозрением. Мягко сказано. Ей претила любая зависимость, не суть важно от чего — только бы не быть скованной чем-то, помимо ребёнка и себя самой.       Нил и сам время от времени задумывался, насколько это странно, а после обрубал любые поползновения в сторону странности, ставя точку там, где была расписана его жизнь в подробностях. Неужели собирательство настолько фриковатое занятие, что переплюнет восемь лет беспрерывных скитаний по миру в попытках скрыться от собственного отца? Даже звучит бредово, чтобы ставить в один ряд.       Если он будет перебирать жизненными смыслами и брезгливо крутить носом, то не протянет и полугода, встретившись черепом с асфальтом — не в его положении проявлять претенциозность. Сон на голой земле, невесть что вместо нормальной еды, раскалённая плоскость ножа там, где должны быть анастезия и хирургическая игла с нитками; день рождения лишь как счётчик годов в бегах, но никак не праздник, скорее, наоборот       Нил привык к дискомфорту, деструктивности, дисбалансу, деструкции, дефициту, привык ко всему — бинго пагубных явлений собрано вдоль и поперёк, ведь он получил благословение своей личной верховной богини — Алакшми, покровительницы неудачи и бедствий. Разделяющая с Мэри обязанности матери, она взрастила из него достойного преемника божественного ремесла, обучая привносить хаос там, где Нил решит сделать свой шаг.       Да, что ни говори, а не те это тайны, что под всеобщий смех обнажаются на совместных ночёвках.       Проходили дни, эксцессов больше не было, и Нил хорошо прятал своё трепетное пристрастие, скрывая его от посторонних глаз наглухо. За это время конфетных обёрток стало вдвое больше, а в карманном (уже полочном, шкафном и тумбочном) доме появились новые комнаты — бронзовая ложка для чая с зелёным шариком на конце и занятно скрученная проволока, совсем небольшая, но значимая, потому что Нил вертел её в руках, пока обсуждал с Кевином Экси. И именно её, как назло, заприметил Эндрю своими всевидящими глазами, чётко проследив траекторию чужих рук со стола в карман, где бесследно исчезла металлическая безделушка.       На следующее утро на столе Нила появились чётки, чередующие чёрные и стальные бусины. Назвать испытанную Джостеном эмоцию удивлением — абсолютное преуменьшение, но подарок он принял, решив поблагодарить при случае.       А случай выдался, когда они остались ночью вдвоём в машине, оставленные уже ушедшим на корт Кевином. Перебирая те самые чётки в кармане кофты, Нил не мог подобрать слов, хотя это, пожалуй, самое несвойственное ему состояние, ведь что сказать было всегда в избытке. Хотелось ссоры, потому что к нему вновь вломились без спроса. Хотелось искренне отблагодарить, потому что у него это впервые — когда другим видно его слабые места, но их не используют с целью обратить против; в целом, когда видно его самого.       На краткое упоминание недовольства касательно того, что Миньярд не завязал с увлечением вторгаться в вещи Нила, ему ответили: «Сказал передать Мэтту, съебалось мне к вам заходить».       Неопределимое искрящееся тепло съедало его изнутри, подобно сапрофагам выедая гниющую тесёмку вокруг травмированных внутренностей и истощённой сущности, называемой большинством душой. Позднее металлическая закорючка отправилась в мусорку, удивительно, сменяясь тем, что он не выбросит никогда — подарком, безобидным и простым на вид, лежащим в руке, как влитой.       Чётки приятно нагревались меж пальцев, в отличие от острого обрезка проволоки.       Вторым сокровищем, подаренным Эндрю, стали ключи от дома, настоящего и открытого для Нила в любое время; и он сразу же прицепил на них абсолютно все брелки, что у него были. Оранжевая десятка с лисьей лапой, подаренная ему одной из лисичек, стеклянный шарик в спиральке, мультяшная сардина с глазами-крестиками — держа эту звеняющую кучу пластика и металла в руках, Нил ощущал — впервые за долгие годы, если не за всё своё существование, — как его жизнь приобретает смысл, каждое его действие, риск, боль перестают быть бесцельной судорожной попыткой выжить непонятно ради чего.       Это было удивительно, так чудесно и… и. Просто «и», ведь Нил готов был завидовать сам себе, приобретя невозможную ценность, несравнимый ни с чем мираж всех его лет.       Эндрю выделил ему полку на кухне, даже две, одна из которых была, видимо, Кевина и теперь предназначалась для его нужд (Миньярду было без разницы, будет он там хранить овсянку в пакете или свои домашние тапочки, о чём любезно осведомил на самом старте), а вторая самого Эндрю, с которой он сгрёб свои сладости в сторону, чтобы все чашки Нила вместились, находясь всегда под рукой, — полка Дэя (в прошлом) была достаточно высоко, чтобы невысокому Джостену приходилось пользоваться стулом или взбираться прям так, на столешницу, каждый раз, когда ему нужно что-то достать.       Это было… из ряда вон среди всего того, что до этого случалось с Нилом, а случалось с ним немало. Смертельные раны, не сгубившие его несмотря на настойчивые старания, и чудом не развившийся сепсис впоследствии; недельный голод, приправленный нахождением в затхлом подвале с заклинившим люком; один раз даже удалось пробраться в самолёт без билета, не попавшись ни на входе, ни на выходе. И даже так происходящее возносилось с фантастической скоростью в рейтинге невозможных ситуаций.       Ведь чрезмерно проницательный вратарь, увидев, что Нил успел прижиться, купил отдельную вазу и конфеты в цветастых упаковках, таких красивых в глазах Нила. А потом намекнул, что константой будут леденцы в пиале, регулярно пополняемые Миньярдом, а не фантики, место которым в мусорном баке. Не сказать, что Нил любил сладкое, скорее то, во что оно было обёрнуто, но каждый раз, беря ириску и кладя её в рот, он чувствовал себя действительно дома.       Разве это может быть возможным?       Постепенно целлофановые завалы, затесавшиеся среди прочих вещей, стали уменьшаться.       Реальный расклад вынуждал Нила оставить не только Монстров и Лисов Пальметто в целом, но и всё то, что они ему дали — не просто вещи, физические оболочки энергетической материи, нет. Нечто более многослойное, поделённое на сотни тысяч ячеек значений, создающих этот мир, стремления людей в нём.       Человек ничего из себя не представляет без деталей и образов, присваиваемых ему взглядами других, так будет ли существовать Джостен, если ему ничего не будет присвоено? Если, как и прежде, ни одного взгляда не будет направлено в его сторону, чтобы создать Нила для мира?       Последнее, чего он желал, так это отвечать на подобные вопросы, поэтому откладывал их на потом, очень далёкое потом, которое в его случае очень ограничено. Когда счёт жизни идёт на секунды, надышаться всё никак не выходит.       После был альбом для открыток и марок, который ему отдали со словами: «Если собираешь макулатуру, то соизволь хоть делать это прилично», — благодарности Нила не было пределов. В тот же вечер он со всем доступным ему трепетом вложил каждую карточку, от самой старой, визитки с нарисованным попугаем, до новой — пожелания удачной учёбы и игры от Рене. Касался пальцами прозрачных страниц-кармашков, видя в них нечто подобное радости. Теперь даже у оставшихся ниловых бумажек есть свой домишко. Потрясающе. Удалось сделать долгожданный вдох, с наслаждением перегоняя кислород в лёгких.       Не замечая, как хлам сменяется чем-то важным, имеющим значение не из-за того, что всего лишь разделило несколько мгновений в жизни с Нилом, а из-за истории появления у него в целом; истории, зародившейся благодаря чужой внимательности и неизвестного происхождения желания создать для Джостена смысл, он смог увидеть, что же из себя представляет беззаботность. Разомлевший от преподносимых ценностей, Нил потерял бдительность, чего ему никогда бы не простила мать.       Череда подарков привела к влажному песку.       Телефон стал одновременно и благословением, и самым кровожадным проклятием, вытягивающим из него всю душу. Маленькая звонилка, казалось, была способна схватить его за волосы и окунуть в воду, пытаясь утопить, похоронить в тех самых водах, близ которых похоронена и Мэри. Первой мыслью было выбросить его к чертям, разбить и ссыпать обломки под ноги дарителю. Но вместе с мобильником Эндрю подарил ещё кое-что.       Маленький брелок на телефон с ягнёнком в терновом венце. Бархатный на ощупь, светлый и отданный Нилу, как теперь его вещь. Завораживающе покачивающийся, если держать телефон на весу, оставляя игрушку болтаться в воздухе от дрожащих рук. Выбросить такую безобидную вещь было выше сил Нила, поэтому телефон пришлось оставить.       «Напоминает тебя, такой же любитель нацепить на себя колючую дрянь», — сказал ему тогда Миньярд, подразумевая, возможно, чуть больше, чем колкий слой лжи на всём теле Веснински Джостена. Нил терялся от заботы (так ведь?), с которой для него подготовили на первый взгляд бессмыслицу, чтобы отвлечь внимание от невыносимо давящего веса собственных мыслей.       Пусть и на беззвучном, но телефон всегда был под рукой, контрастно пугая собой и успокаивая подвеской, справляющейся с выделенным ей предназначением — заземлять теряющего опору Нила.       Заваливающий сообщениями Ники, по идее, должен был нагнетать и без того шаткое состояние, но всё переменилось, когда всплывающие окошки перестали вызывать рвущую Нила по швам агонию, оставляя лишь улыбки снисхождения к безбожно болтливому Хэммику. Бесконечные вопросы, заметки со ставками, подслушанные сплетни, переданные слова Дэн, ленящейся достать собственный телефон и беззастенчиво на правах капитана использующей для этого Ники; уточнения, ест ли он лук и нет ли у него аллергии на цитрусовые — Нил не был сомнительным декоративным элементом в жизнях монстров, старшекурсников, он был полноценной частью, возможно, теперь даже… незаменимой.       На очередной акт самопожирания Нила, расслабленный и отлынивающий от тренировки, затерявшийся для остальных среди трибун, Эндрю ему сказал: «Отставь панику, Плюшкин, если ты ещё не понял, то тут, как бы, кружок сирых и убогих, а не спортивная команда», — он всё это время знал, и это единственное, что Нил понял сразу.       А спустя пять кругов вокруг поля до него наконец-таки дошло, что да, Эндрю знал. И ничего не сказал против, делал всё, исходя из знания о том, что Джостен чёртов поборник материализма, в некоторой степени духовного. Знал, что так не принято, что Нил от этого становится ещё более странным и подозрительным, но продолжал дарить подарки, выделять для него пространство, учитывать всё то нагромождение из чужих заёбов, чтобы Нил смог влиться в обычную человеческую жизнь, побыв не более, чем студентом и спортсменом.       Эндрю даже не знал, кто перед ним, не имел ни малейшего представления, но всё равно не отказался от проблемного Джостена, подобранного им и оставленного, видимо, как ржавые гвозди оригинальным Плюшкиным. Только вот свои жестянки Миньярд тщательно очистил от коррозии, приводя их в божеский вид.       Налёт пыли, боли и кошмарных лет всё больше и больше сходил с кожи Нила, горящей от палящего солнца жизни и остро нуждающейся в свободе. И вот, прожив действительно долгие для него девятнадцать лет, он дождался откровения, ранее недоступного и, казалось, окончательно запечатанного за семью замками — надежды на большее, чем хотя бы раскрыть глаза утром.       Планы.       Самые обычные, ничего наполеоновского, только мечты, заходящие за края выживания и выходящие к попытке в… счастье, должно быть, комфорт, удовольствие от того, что живёшь.       Не последним, но самым значимым подарком Эндрю для Нила стал поцелуй — разрешение находиться рядом, к чему теперь тоже можно было вернуться, смело называя домом.       Нил не существовал бы без выделенных ему черт, оставаясь безликим и многоликим одновременно, но он и не исчезнет, становясь единым всеми личностями Нилом Джостеном, Лисом под номером десять. Ведь ему присвоили многое. Ещё больше разделили между, делясь своим. Потрясающе, верно?