заново

из водосточных труб вода хлынет

значит, я

      Ведь знает, кто за дверью. Во-первых, на домофоне камера — эдакий спойлер, про который всегда забывает, и не успевает прикрыть экранчик рукой. Во-вторых, так сопеть и пыхтеть в микрофон, вместо того чтобы нормально ответить на вопрос «кто?», мог только один человек.       Вообще-то, Марк в мелочах предсказуемый. Всегда таким был. Глобально — совершенно непредсказуемый. Но по дыханию, и по тому, что приезжает, едва получив вялое разрешение, читается сразу и без труда. Здесь не нужно быть экспертом или чересчур чутким, достаточно пару лет понаблюдать. Сколько там уже Женя наблюдает? Год, два, три? Или даже больше, если брать в расчет не только период, когда наблюдал он… совсем с близкого расстояния. С самой лучшей обзорной точки. С той, с которой видно то, что другим людям в глаза никогда не бросится.       Наверняка даже те, кто с ним на короткой ноге, понятия не имеют о куче мелочей, неразличимых издалека. О каких-нибудь глупостях, например — вроде того, что Марк ненавидит пыль. Женя об этом знал, потому что тысячу раз объяснял, где лежит тряпка, и тысячу раз выслушивал, что такие классные фигурки не могут стоять на такой запылившейся полке. А Женя-то что — у него на жизнь времени не хватает, что уж говорить про регулярную уборку в тех местах, которыми каждый день не пользуется. На которые даже смотрит-то редко. Это у Марка пунктик на то, чтобы залипнуть перед маленьким кладезем всяких бестолковых сокровищ, и как-нибудь по-новому их прокомментировать, хотя никаких обновлений в коллекциях не появилось.

у домофона заскулю, весь вымыт

начисто

      За дверью, кто бы мог подумать, Марк. Приехал. Взмыленный, взвинченный и какой-то особенно возмущенный, если судить по чуть-чуть безумному взгляду. Мокрый. Про то, что с утра шёл дождь, Женя знал, но то, что к вечеру разошелся ливень, выяснил только сейчас.              Он отряхивается, болтая головой, умудряясь забрызгать — ощущение, будто пешком шёл, иначе и непонятно, как можно было так вымокнуть. Смешной до невозможности, раскрасневшийся — и почему-то не начинает ругаться, едва войдя, как это частенько бывало. Вообще как-то долго молчит, топчась в прихожей, оттягивая момент, когда можно будет обняться. Женю такие порядки не устраивают, он тянется первым — но, кажется, впервые, сколько себя помнит, получает отказ.              — Погоди, дай я хоть куртку сниму. Я реально крыса мокрая, — тот выдает резко, только сейчас расплываясь в улыбке. Довольный, словно специально тянул время, чтобы поёрничать.       Кажется, наконец-то та стадия, где каждая встреча была маленьким праздником, сменилась на ту, где встреча — простая хорошая новость. Могли и не встретиться, но пережили бы, уже бывало. В итоге стоят здесь вдвоем — и просто здорово, что так сложилось. Необязательно друг на друга бросаться, накручивать себя, и начинать обратный отсчет до того, как опять придется прощаться.              Можно, кажется, просто выдохнуть. Принять мысль, что вечер пройдет хорошо. Ещё раз поблагодарить судьбу, что такие хорошие вечера у них есть. Да, их могло и не быть. Про кучу печальных сценариев, где не так пошло всё, что могло бы пойти не так, Жене думать совершенно неинтересно. Он ведь там, где всё так — и этого наконец-то достаточно.              — Три будильника, Женя. Я проспал три будильника. Я проснулся по божьей воле, не знаю, как ещё это объяснить, — бормочет, цепляя куртку на вешалку, наконец-то оборачиваясь — всё ещё мокрый, правда. — Ну, по мне видно, что день тяжелый, да?       

и ты заваришь терафлю горького

самого

      — Потом надо будет сразу туда ехать, ещё непонятно, как всё организуют. Я думал, что спокойно разберемся, ну, неделя максимум, а там столько мороки, столько… — Марк мученически закрывает лицо руками, то ли случайно, то ли специально пинаясь под столом.              Какая-то особая привычка, у которой нет ни рационального объяснения — не настолько уж у него длинные ноги, чтобы не помещался, — ни хоть какого-то профита. Первое время Женя пинался в ответ, и они обязательно что-нибудь проливали, расшатывая стол. Теперь перестал, теперь как-то просто стукался щиколоткой об щиколотку в ответ, но не пытался эту войну выиграть. Марк явно не грустил и изменений не замечал. Или просто ещё находился в стадии выдумывания новой ерунды по мелочи, которой можно будет бестолково задираться.              — Но если серьёзно раньше закончим, то будет вообще здорово. Если больше, чем полдня выходного будет, ну это прям… — Марк раз за разом поправляет ещё влажные волосы, а те, пушистые и непослушные, даже близко не собираются сохнуть. Наверное, придется одалживать фен, если тот захочет поваляться — ещё не хватало мокрых подушек, на которых совсем свежее постельное.              Женя особо не говорит. Только слушает. У него ничего нового за эти пару недель не произошло, всё по-старому. Нет, есть, конечно, парочка изменений, но это, так сказать, тема острая. И смешная. Её надо будет обсудить попозже, когда они окончательно заново друг к другу привыкнут — и вместе будет ещё лучше, чем в одиночестве. Женя невпопад улыбается, понимая, что всё ещё не нашел кого-то, с кем тоже будет лучше, чем в одиночестве. Этот один такой. Московский, редкий. И постоянно далеко.              — Просто понятия не имею, как это должно выглядеть, все идеи пока абстрактные. Но мы докрутим, наверное, и всё заиграет. Хотя пока доверия вообще нет, — Марк рассказывает обо всём подряд так долго, что дождь, глухо стучащий по подоконнику, успевает закончиться. Становится тихо, становится ещё четче слышно голос — такой же глухой и мягкий. С какого-то момента Марк перестал громко разговаривать, когда они были наедине, хотя раньше частенько этим грешил. Он в принципе за последний год стал тише.       Все изменения, что в нём происходят постепенно и незаметно, всё-таки нравятся. Пусть и видны лишь на долгой дистанции, когда можно обернуться назад — и наглядно сравнить.              — Я соскучился ужасно, — Женя роняет посреди разговора, дождавшись короткой паузы, и себя чуть-чуть ругает. Ещё пару дней назад, на тренировке, крутил в голове какие-то странные мысли о том, что надо, наверное, избавляться от всяких… фраз, создающих обязанности.              Ну, ему правда было скучно, пока долбил одни и те же шаги. Пришел к выводу — был, правда, в нём даже близко не уверен, — что когда говорят, что скучают, то обязывают к скорой встрече. Когда говорят, что переживают, обязывают к осторожности и признательности. Когда говорят, что любят, обязывают к ответной любви. Или хотя бы к тому, чтобы оказанную любовь принимать. А это как-то не входит в их стройный план, где нет места… чему-то, издалека напоминающему концепцию отношений.              Но вырывалось само. Не мог не сказать, понимая, что кроме простого «соскучился, а теперь очень-очень рад видеть», на уме ничего нет. Тем более, Марк в ответ чуть ли не плавится, улыбаясь так, как улыбаться стал редко — до того, что морщит нос забавно, и глазами говорит ещё тысячу «я тоже», или «с тобой мне хорошо», или «я здесь дома». Женя об этом думает совершенно уверенно, потому что раньше Марк так говорил вслух. Много раз так говорил. Сейчас перестал — наверное, просто нет смысла, если и так всё знают.              Да и давят, к тому же, эти глупые «может, не стоит?», которыми они всё пытаются друг друга обложить. Зачем только, если уже поздно? Вот он все эти слова не озвучил, а Женя всё равно их услышал. Или увидел. В одном только взгляде.              Когда они смотрели друг на друга в раздевалке неделей ранее, на секунду показалось, что чего-то привычного там не было. Наверное, недостаточно всмотрелся, или думал о другом, но даже испугался — самую малость — что они, может, не так уж и понимают друг друга. Не так уж и читают, не так уж и говорят без слов. Всё ведь проходит и заканчивается. Даже всё самое хорошее.              Теперь снова можно выдохнуть. Выдохнуть, вытянуть ноги, пнуть под столом. Потому что всё, что хотел услышать, прочитал. И увидел. Убедился, что на своих местах все столпы, никуда не делось родное в улыбке, и ничего на самом деле не изменилось. Всё по-прежнему.              Даже не шатает, как раньше — хоть на двоих смогли добиться стабильности. Было бы неплохо, конечно, ещё по одному её отточить, но это второй, третий, четвертый вопрос. И вообще не волнует. Это работа, нервы и скучные глупости, к которым сегодня необязательно возвращаться.              — Жень, — Марк подает голос, отвлекая, поднимаясь неохотно: — А дашь фен? И ещё вопрос, ты не обидишься, если я вырублюсь на полчасика?              Зачем приезжал, если спать собирается? Надо бы поругаться, повредничать, обязательно потолкать в бока и помешаться, как только ляжет. Просто чтоб было неповадно — не спускать, так сказать, с рук.       Странно, что даже если тот просто будет спать в его кровати, тихо посапывая, дома уже станет как-то теплее, чем обычно. Марку даже делать ничего не приходится. Он от этого, от того, как необъяснимо на Женю действует, немножечко невыносимый.              И предсказуемый в мелочах. О том, что соберется залезть в постель — без всяких подтекстов, — знал ещё в тот момент, когда встречал у порога.

сорвёшь щеколду и полюбишь меня

             Волосы, ещё сильнее вьющиеся от влаги, сушатся кое-как — перебирает их пальцами, прочесывает, едва не обжигаясь об нагретый феном воздух. Пахнет шампунем и теплом, но вслух, чтобы немножко позлить, Женя скажет, что пахнет мокрой собакой.              Дождь за окнами начинается снова, опять глухо стучит по подоконнику. За спиной — еле слышное сопение, и ему не получается сопротивляться. Как обычно приходится отложить забытую практику. Хотя бы на пятнадцать минут, или всё-таки на полчаса.              Уже никакой бурной радости. Повседневность. Редкая, правда, но та, в которой наконец-то нет никаких сомнений. Дрема накатывает сама собой — и ладони, обхватывающие поперек уже сквозь сон, тоже теплые-теплые. Приезжал бы почаще.

заново