услышь меня и вытащи из омута.

Иваизуми Хаджиме последние пару лет живет по принципу «в целом, мне уже насрать», поэтому он скучающим взглядом в двадцатый раз за смену обводит пробитую неизвестно чем крышу, тушит бычок в лужице на полу, оставляет там же, потому что, ну, принцип же, и уходит с этажа. Смена только началась. И по ощущениям она никогда не закончится. В целом, так оно обычно и происходит. Местное прозвище у Хаджиме — «вечный дежурный». Вечный дежурный, вечная нехватка персонала, вечная серость, вечный обход, вечная лужа под дырой в крыше. Эксклюзивный реабилитационный центр. Честно, если бы Хаджиме только знал, что его ждет, в интернатуру он бы точно не пошел. Хотя… Нет, точно. В рехабе неприлично много пациентов на несколько квадратных метров, неприлично мало квалифицированных врачей, и всего пара-тройка среднего медицинского персонала. Стоит ли говорить, что практически половину работы в процедурной выполняют как раз-таки те, не чья это работа? Еще и старик клинический пихолог ушел на пенсию. Но, вроде бы об этом не стоит переживать, уже нашли кого-то нового. У Иваизуми прочно засаживается морщинка меж бровей, которая явно не собирается разглаживаться до отпуска. А когда наступит отпуск, эта морщинка будет уже не от хмурости носителя, а от старости носителя. Носитель уже привык, ничего страшного. От мыслей снова захотелось закурить. Хаджиме заполняет карточку очередного пациента, дописывает заключение, аккуратно складывает в файлик. «Аккуратно» по его мнению — это чтоб хоть как-то влезло. Он идет к терапевту, нетерпеливо дергает ручку кабинета, который, естественно, закрыт, ведь нахуя, Суна, мать его, Ринтаро, будет там сидеть после отбоя, так ведь? Суна, мать его, Ринтаро там даже до отбоя-то не сидит. Вечно смотреть можно только на три вещи: как горит огонь, как течет вода, как Хаджиме от накипевшей злости пинает мебель в ординаторской. Потому что ни первое, ни второе, ни третье останавливаться не собиралось. Поэтому смотреть можно, сколько душе угодно. Оставляет в живых только лишь Акихито, который и без помощи Иваизуми безбожно вянет на подоконнике. Акки, как его ласково называет Иваизуми, любит солнышко, а солнышко просто ненавидит этот город. Поэтому Акки видел солнышко только в солнечном Токио, откуда его и привез Хаджиме. Это, кстати, было три года назад. По итогу Иваизуми смотрит на свою почетную грамоту нарколога за заслуги в области здравоохранения и добросовестный труд, и начинает кидать в нее дротики от дартса, потому что из всего дартса у него тут только дротики, а вместо мишени как раз-таки висит бумажка с губернаторской печатью. И еще бы ему не дали такие почести! Здесь такая бумажка даже у санитаров есть, потому что работать в этом месте — тот еще добросовестный труд. В целом, дела по ночной смене заканчиваются. Покурить, сделать обход, еще раз покурить, дописать заключения, отложить на выписку, покурить, поспать, поплевать в потолок, половить своим лицом свои же харчки, опять покурить, погладить цветок, снова покурить, потом еще один обход. Когда там уже завтрак? Хаджиме считает, что перед завтраком, по написанному только самим же Хаджиме правилу, точно нужно посмолить. Он распечатывает новую пачку. Все так же грустно обводит взглядом лужицу под дырой. Это был заброшенный десятый этаж со входом на крышу. Нет, вход — не пробитая дырка в противоположном углу — нормальный. Этаж заброшенный, потому что однажды неизвестным никому образом появилась вот это вот подтекающее решето. Они все будто бы находятся в самом дождливом городе этого мира, иначе как еще можно объяснить, что лужа расползается в геометрической прогрессии от маленькой мороси? Все же, он докуривает, приносит швабру, подбирает свои же бычки, которые он накидал за последние два дня, вытирает лужу насухо, и удовлетворенно уходит. Хаджиме всегда так. Ему около сорока часов неимоверно плевать на все, что вокруг происходит, а потом на пару часов становится все же совестно за срач и природные бедствия, хотя последние к нему никак непричастны, и он принимается за уборку этажа. В такие моменты ему вовсе не лень со своего третьего этажа катиться на девятый, выходить из лифта, переходить на лестницу и пролет топать пешком до десятого. Со шваброй вместе. На телефоне у Хаджиме звенит будильник, напоминая о том, что перед завтраком, вообще-то, положено не только покурить, но и сделать очередной обход, чтобы разбудить всех пациентов. Он поднимается до седьмого этажа, проходится по койкам в палатах, громогласно поднимает заспанные тела, едет на восьмой, проделывая такую же схему, но вот на девятом этаже его размеренная схема рушится. Потому что на девятом этаже обитают фантастические твари иного уровня. Хаджиме заходит в палату, начинает тянуться к выключателю, расположение которого вызывает только вопросы то ли к электрику, то ли к тому, кто расставлял так койки, и за руку цепляются стальной хваткой. Ойкава широко и резко распахивает глаза и мертвым голосом проговаривает: — Доктор… — нужно всего лишь терпеливо переждать, иначе, получив внимание, чудик никогда не успокоится. — Ива-чан, хорошо, что ты пришел… Мне приснилось, что я писаю в баночку для анализов, а она все никак не наполняется и не наполняется, Ива-чан! Но терпения у Иваизуми на Ойкаву Тоору никогда не было, нет и не будет. — Да ты вообще конченный что ли?! — Хаджиме вырывает руку и замечает, что на их силуэты в темноте удивленно пялится второй находившийся тут. В целом, нужно же было разбудить всех, вот он всех и разбудил. — Иваизуми-сан, а я не знал, что ты любишь домогаться до спящих и беззащитных мальчишек, — со слишком уж хитрой улыбочкой тянет Куроо. Со вздохом «ой, да в пизду вас двоих» Хаджиме отмахивается и выходит из палаты. Не то чтобы в столовой плохо кормят, питание как раз-таки по пятнадцатому столу, без особых ограничений, достаточно калорийное для ослабших организмов. Просто исполнение здесь на редкость гадкое. Привередливый Тоору ковыряет ложкой кашу из черт только знает какой крупы. Пока он разглядывает на ложке черные и явно сгнившие крупинки, не особо-то и привередливый Тетсуро прямо из-под носа Ойкавы выхватывает тарелку. — Ну вот че ты сейчас делаешь? — Тоору возмущенно дергает пальцами, и каша с ложки комком отлетает к противоположному столу. — Ты все равно есть не будешь, а мне надо, я — растущий организм! — Тетсуро провожает взглядом летящую кашу. — Куда растущий, блять, в стратосферу? — Яку никак не отпускает больная тема роста. — Куда растущий-то? Тебе почти тридцатник, — а Ойкаву не совсем больная тема возраста. — Из чего она вообще? — По виду манная, по вкусу хрен знает, если честно, — Куроо отдает вместо каши свой бутерброд, и в таком ключе Тоору охотнее подходит к обмену. — Тетсу, — Мориске указывает на него кусочком хлеба, — тебе уже ничего не поможет, тем более эта ебучая каша с утра, ты же в курсе? — Меня больше забавляет факт того, что он действительно верит в то, что если он будет есть эту чертовскую дрянь каждый день, то не откинется в ближайшие сутки. — Не откинусь, — Куроо качает головой и упорно продолжает есть. — А то, что нас не убивает делает нас сильнее, правильно? Правильно! Клянусь, еще месяц этой блевоты и я стану железным человеком. — Если ты с таким девизом еще и торчать начал, тогда я вот, нахуй, вообще ничему не удивлюсь. — Ну Мори, будь поласковее со мной. Я, вообще-то, травмированная личность. — Личность, которую травмировала только смерть местного барыги, и то, потому что потом приходилось ездить за весом самостоятельно, — Яку нетерпеливо фыркает, чуть развернувшись к выходу, и подсовывает Куроо еще и свою тарелку. — Это детали, это неважно, кто вообще запоминает детали? Куроо уже давно хочет проломить своей пустой башкой обеденный стол от того, насколько же тупой разговор они сейчас разыгрывают. Суна Ринтаро недовольно и слишком уж подозрительно долго смотрит, но по итогу разворачивается и выходит из столовой. Ну, Рин их, конечно, вряд ли бы заложил кому-нибудь, потому что ему просто стало бы лень это делать, но Рину все же незачем знать, что Куроо сейчас обжирается специально, ведь после марафона на прошлой неделе тот неприлично много скинул и иссушился. И если Иваизуми будет ставить его на весы, то хвалить Тетсуро точно никто не будет. Ставят, кстати, на весы, потому что клинической лаборатории в рехабе не было, и анализы они сдают чуть ли не по праздникам. И то, если повезет и главврач договорится на бюджет. — Мне искренне жаль, конечно, что наших врачей так мало и они так много работают, но все же моментами я не менее искренне радуюсь, — Куроо смотрит, как со скрипом медленно закрывается дверь за ушедшим Ринтаро, достает из кармана телефон и набирает чей-то номер. Ойкава удивленно косится. — Черт возьми, откуда у тебя мобилка? — Так мобилку только у тебя забрали, чтобы ты еще еще один лимон в казик не проебал. — Яку! Я думал, мы тут вдвоем гасим Куроо, а не друг друга по очереди. — Думать без мозгов плохо, не пытайся лучше. — Почему Ринтаро уже ушел, а наши тупые диалоги все еще с нами? — Куроо отрывается от телефона. — Кстати, сегодня вечером в десять. Когда Хаджиме узнал, что в рехаб нашли нового клинического психолога — он обрадовался. Когда Хаджиме узнал, что проводить экскурсию новенькому будет сам Хаджиме — он расстроился. Когда Хаджиме увидел фотографию молодого парня, который только-только получил диплом — он расстроился еще больше. Прямо-таки, расстройство в квадрате какое-то, получается. — Акааши Кейджи, — представляется молодой парень с фотки. — Приятно познакомиться с Вами, Иваизуми-сан, буду рад совместной работе. — Нас разделяют два этажа, — Хаджиме не смог удержать подколки. — Сколько тебе лет-то хоть? — Двадцать четыре года. Иваизуми присвистывает. Этот маленький энтузиаст и вправду недавно получил диплом. Отпугивать нового психолога, конечно, не хочется, да и главврач запретил, но все же розовые очки бережно снять с него надо. Если на практике у Акааши в университете все было радужно и сказочно, тот в реабилитационном центре такого точно не будет. Интересно, догадывается ли он сам об этом? — Ты хоть понимаешь, куда попал? — Я прекрасно все понимаю, Иваизуми-сан, вы далеко не первый и, скорее всего, не последний, кто мне задает подобный вопрос, — флегматичность новенького убивает. — Если вы хотите попытаться меня отговорить, то говорю сразу — у вас не получится. — Я не самоубийца. Если я начну тебя отговаривать, — нарколог меняет свой серьезный тон на более расслабленный, — то меня словно пиньяту подвесят в столовке и будут всем рехабом битой колошматить. А главврач в первом ряду смотреть на это и хрустеть чипсами. Кейджи не сдерживается и выпускает смешок в кулак, мысленно представив эту картину. Хаджиме только рад, что смог немного подкрошить его маску. Если здесь на полной серьезности двигаться, то далеко точно не уедешь. Тут нужен другой подход, с юмором. Если бы все с такими минами ходили, рехаб взорвался бы на второй день. — Они же все как дети, понимаешь, Акааши, — продолжает Иваизуми уже на втором этаже. — Тебе стоит отвлечься на одну секунду, и они уже на ушах стоят или вообще смылись хрен пойми куда. Особенно эти демоны с девятого, сущие демоны! — С девятого? Этажа? — Акааши искренне удивляется. — А сколько тут всего этажей? — У нас единственный реабилитационный центр для наркозависимых в этом городе, поэтому он большой. И поэтому его, кстати, не закрывают. А этажей всего десять, правда десятый нерабочий. — Почему? — Там течет. И Акааши Кейджи, только что выпустившийся из университета, испивший всего несколько глотков взрослой жизни, еще даже не понимает, что течь скоро будет не только на десятом этаже, но и у него тоже. На периферии сознания маячит мысль о том, что в глазах Хаджиме и так можно прочесть исход его нахождения здесь. Но Кейджи упорно отмахивается от нее, словно от назойливой мошки, и полон веры в себя. Хаджиме дергает ручку от кабинета терапевта, и снова безуспешно. Несильно пинает дверь ногой в желтом кроксе, разворачивается к Акааши и пожимает плечами, мол, извиняй, видит Бог, я хотел познакомить тебя с Ринтаро, но увы и ах. Свой третий Иваизуми показывает мельком, там вообще ничего интересного, да и Кейджи вряд ли туда нужно будет ходить, кроме как за дружеским советом. На четвертый этаж лучше вообще даже не смотреть и не думать о нем, по словам Иваизуми, потому что там обитает бешеный и старый психиатр Вашиджо, у которого так и чешется чего-нибудь такого убийственного навыписывать, чтоб жизнь малиной не казалась. Однажды Вашиджо рецептик и для Хаджиме накалякал. Больно уж нарколог дерганный, видите ли. А кто тут не дерганный? Новенький психолог? Так ему не долго осталось быть таким собранным и спокойным. Иваизуми готов ставки ставить на сроки Кейджи. На момент, когда лопнет этот пузырь умиротворенности. Если Ойкава в край ебнется, и устроит тотализатор прямо тут, а он может устроить, то Хаджиме поставит на недели две, ну максимум три. Словно по мановению, перед ними возникает сам Тоору, довольный только черту известно чем, улыбается, машет, чуть ли не пляшет, берет Иваизуми за руку, кладет голову на плечо и начинает причитать насчет невкусной еды в столовой, и что «Ива-чану» обязательно нужно со всем этим разобраться! «Ива-чан» кстати, вообще не доволен перспективой с кем-то разбираться по поводу каши, потому что его зона ответственности заканчивается на пороге выхода из наркологического отделения. Акааши Кейджи — это лишь доказательство того, что даже случайно проходить мимо недовольного главврача не стоит. Иначе, зона ответственности начнет бессовестно расширяться. — Что ты тут забыл? — Хаджиме уже начинает это не нравиться. — По тебе соскучился, Ива-чан! — Тебе меня довести с утра не хватило, ты решил еще и через пару часов добить? Ойкава тыкает пальцем в кончик носа Хаджиме, заливисто смеется и убегает по лестнице. — Ойкава! — но обратной связи уже не получает и трясет кулаком в воздух. Акааши до сих пор стоит тут и молча наблюдает развернувшуюся картину. Все-таки, Хаджиме прав — они как маленькие безрассудные дети, которые творят, что вздумается. Но, в конце концов, врачи тут не воспитателями работают. И уродливую наклейку за плохое поведение в блокнотик не налепят. Хотя, велик соблазн позвать двухметрового санитара. Это уж пострашнее уродливой наклейки в блокноте будет. — На пятом ты уже был, там главврач и несколько процедурок. А шестой, кстати, твой, — Хаджме щелкает на шестерку в лифте. На шестом этаже нет медсестры и регистратуры. Пара лавочек у стен, выцветшие таблички на дверях, информационная доска у кабинета психолога, в которой пожелтели расписания. Хаджиме говорит, что Кейджи может составить по своим методикам расписания групповых занятий и индивидуальных тоже. Акааши немного задерживается у доски, рассматривает, и все же вытаскивает оттуда старые бумажки. Единственная не выцветшая табличка висела на его кабинете. Сегодня с утра привезли новую гравировку. — На твоем этаже немного по-другому, — рассказывает нарколог. — Если у нас процедурки, палаты и прочие больничные моменты, то у тебя там кабинеты для занятий. Такое неформальное пространство. Бильярдная даже есть. — Бильярдная? — у Кейджи скоро глаза на лоб полезут. — Серьезно? Ну, то есть, желтые бумажки в доске и вдруг — на, тебе, бильярдная! Так, что ли? Для чего она вообще там находится? Кейджи даже со своим хорошим воображением не может уложить в голове, при каких обстоятельствах он использует бильярдную. Раскрепостить человека во время сессии? — Да ты особо не думай, там стол и шары будто с помойки притащили. Это, кстати, наш терапевт и притащил. У него в отделении ставить некуда было, и психолог, который до тебя был, охотно согласился у себя разместить. — Иваизуми посмеивается, вспоминая, как они всем врачебным сбором после отбоя гоняли шары. — Так и прижилось. — Нет, это несерьезно, — хмурится Кейджи. — Что несерьезно? То, что бильярд старый? — То, что он тут вообще есть. — Так, ну хоть ты-то мне мозги не делай, это ты лучше у Ринтаро спроси, серьезно он с бильярдом, или пошутил так несколько лет назад, — Хаджиме раскрывает дверь в кабинет, — а вот и он! Акааши поражается не тому, что внутри оказывается потерявшийся терапевт, а тому, что там реально стоит бильярд. И это не шутка. И он правда старый. Ринтаро сидит на углу стола, одной рукой опираясь на кий, а в другой листает что-то на телефоне. — Рин, твою мать, ты где был все это время? Мне нужно тебе на выписку заключения отдать. — Вот где я был, меня там уже нет, — Суна вообще не отрывается от экрана. — Хорош язвить, спал поди где-нибудь в обнимку с тряпками, пока никто не видит, — Хаджиме легонько потряхивает терапевта за плечо и заставляет обратить на себя внимание. — Знакомься, наш новый психолог и хозяин этого этажа. Теперь тебе у него разрешение спрашивать на бильярдную надо, слышишь? Ринтаро переводит взгляд на Кейджи, смотрит неотрывно около пяти секунд, и возвращается обратно к изучению интернета, тихо поздоровавшись. Как будто бы он этот интернет не изучил еще до конца, выглядит слишком увлеченным. Акааши немного прошибает холодком. Взгляд у Рина на удивление проницательный. Эдакая тихоня, которая явно про тебя уже знает что-то такое, про что ты сам еще даже не догадываешься. — На остальных трех этажах палаты, там живут наши взрослые детишки, — они выходят из «бильярдной» и идут к кабинету Кейджи. — Ты же понимаешь, почему твой этаж ближе всех к ним? — Да, Иваизуми-сан. Хаджиме смотрит на несуществующие часы на левой руке, говорит, что вроде все показал-рассказал-объяснил-если-будут-вопросы-конечно-же-придержи-их-лучше-у-себя-до-лучших-времен и вообще ему давно пора бежать, ведь он вспомнил, что не курил уже целых сорок минут. Акааши неуверенно кивает головой, провожает взглядом спину нарколога, следом за ним увязывается терапевт из бильярдной, и он остается на этаже один. Заходит в кабинет, осматривается и понимает — работы сегодня будет много. Если честно, Кейджи просто обожает обустраивать что-то под себя, поэтому с удовольствием вытаскивает из сумки ноутбук, подключается к принтеру, быстро печатает расписания и увлекается личными делами содержащихся здесь.

***

— Как же я чертовски ненавижу лазать через заборы! — Ойкава спрыгивает и падает на колени, прошипев парочку матов следом. — И сколько же раз в жизни ты лазал через заборы? — Сейчас впервые, но уже ненавижу, слушай, это не так важно! К слову, его правда пытался поймать Куроо, но Тоору перед этим успел выпендриться, мол «я сам!», и вот к чему это привело. Тетсуро его останавливает, садится на корточки возле ног Ойкавы и осматривает коленки, проводя пальцем по покраснениям. — Вроде не разбил, хорошо, что на траву приземлился. — Больно так, как будто мне бетономешалка переехала ноги и раза три туда-сюда прокатилась вдобавок! — Учение — свет, неучение — тьма, будешь знать в следующий раз, прежде чем выебываться. — Во дворе трава, на траве дрова, — Тоору высовывает язык и щелкает пальцами по лбу Тетсуро. — Это ты сейчас к чему вообще? Ойкава идет непринужденно, увлеченно рассматривая деревья вокруг и щебеча о чем-то понятном только ему так, будто бы не у него сейчас в кармане шорт завалялось два грамма кристаллов. Ойкава — явно мастер не палиться, создавая при этом самую заметную ауру вокруг себя. Как говорится, сложнее всего найти именно то, что прячут у тебя под носом. И Тоору прилежно следует этому правилу. До отбоя остаются считанные тридцать минут, они добираются до своей обители на девятом этаже, смиренно ждут, когда пройдет обход. Скорее всего, это снова будет Иваизуми, потому что а кто еще, если не он? И да, действительно, обход проводит Хаджиме. Он заглядывает внутрь палаты, отмахивается от Ойкавы, который шаловливо тянется к нему, по-ребячески просясь на ручки, отключает свет, гонит Яку в его в палату, и желает всем спокойной ночи, а также выписаться отсюда к чертям собачьим и поскорее. Яку выползает из постели, надевает свои любимые мягкие розовые тапочки-кролики, запахивается в махровый халат, и больно уж он похож на уставшую домохозяйку, нежели на наркошу. — Доброй ночи, голубки, — Мориске салютует им двумя пальцами от виска и выходит. У Яку Мориске была невиданная роскошь — отдельная палата, да еще и с телевизором. При таком большом потоке пациентов в рехабе не было випок, но Мориске так громко кричал, еще и заплатил неплохо, так что пришлось сдаться и уступить. Телевизор он сам притащил. Когда ложился сюда, все врачи заинтересованно спрашивали — а не бомба ли в коробке? И каково было их удивление, когда вместо очевидной бомбы они обнаружили там весьма неочевидную плазму с кронштейном. Мориске говорит, что ему, как писателю — да, да, этот чувак пишет книжки — нужна тишина и личное пространство. Хаджиме как бы мягко намекает ему, что он тут не в отпуске, и не в командировке, и не к бабушке на дачу приехал, но особо не помогает. Еще и очередную копилку матов от Яку тормошит лишний раз. Порой даже Хаджиме не вступает в спор с этим маленьким дьяволом. Пополнять словарный запас ему не особо хочется. У Куроо и Ойкавы трехместная палата, но лежат они там вдвоем. Третья койка обычно занимается Яку, когда ему скучно, но в основном пустует. Они не думают, что это надолго — их койка является последней свободной в этом центре. И скоро точно кого-нибудь да подселят. Мало торчков в городе, что ли? Тетсуро садится, двигает тумбочку поближе к постели, слава Богу, что она на колесиках, и не скрежет старый линолеум. Приглашающим жестом хлопает по месту возле себя. Тоору, будто только этого и ждет, запрыгивает с ногами рядом, достает из кармана сверток в изоленте и начинает ее разматывать. Пока Ойкава копошится с неподдающейся лентой, Тетсуро склоняется к его коленкам и начинает целовать ссадины. По бедру проходятся табуном мурашки, Тоору отвлекается от своего суперинтеллектуального занятия и зарывается рукой в волосы Куроо. Последний поднимает голову, тянется к его губам. Ойкава охотно отвечает на поцелуй, но Куроо мягко отстраняется. — Давай помогу, — он забирает изоленту из рук Тоору. Куроо высыпает на стол половину содержимого пакетика. У него есть металлическая тонкая карточка, в середине которой вырезана игральная пика. Этой картой он дробит кристаллы со смачным хрустом и лишь надеется на то, что это не сильно слышно, ведь в центре сейчас не раздается ни звука. Тетсуро расчерчивает несколько дорог, легонько стучит карточкой по поверхности, стряхивая с нее остатки, а Ойкава подает ему скрученную купюру. Разнюхиваются они быстро, откидываются назад, опираясь головой об стену, и Тетсуро еле успевает подставить под затылок Ойкавы ладонь, чтобы тот не ушибся. Разговаривать пока не особо тянет и они подключают проводные наушники к телефону Куроо — теперь-то Ойкава знает, что у него, оказывается, есть телефон — и слушают какое-то мощное техно. Спустя еще две дороги язык развязывается, но вовсе не на диалог, Ойкава подлавливается на какое-то странное желание дичайшей тактильности, да и атмосфера располагает, и он начинает откровенно заваливаться на Тетсуро, который ни разу не против. В этот раз целуются они слишком страстно, что уже до невозможности. Ойкава слизывает с языка Тетсуро неприятную горечь от кристаллов, и он уверен — у него такой же чертовски горький язык, но как же им двоим сейчас насрать, потому что удовольствие от поцелуя вдвойне перекрывает мерзотный синтетический вкус. Наушники выпадают. Они снова отрываются друг от друга, чтобы сдолбить по еще одной, и по ощущениям, будто бы после каждой дорожки их настроение и желания меняются. Замечают они это только когда их пробивает на обсуждение бизнес-планов. Тоору хохочет от собственных воспоминаний — все совсем как тогда, раньше, когда они с какими-то непонятными ребятами сидели на чьей-то обшарпанной кухне, закинув ноги на стол, чертили пальцем в воздухе идею их будущего завода по переработке сырья. И становится почему-то больше не до смеха. — Нихуя не меняется, Тетсу, — Ойкава пальцем смахивает крошки с кончика его носа. — Мне кажется, что мы больше не живем, а существуем в вечной чертовой цикличности от марафона к марафону. Бред же несу, скажи, а? — Да ты что, Тоору? Мы живем на полную катушку, я думаю, — и Ойкаве хочется стереть с лица Куроо эту напускную безалаберность. — Мы свободные художники, творцы своей жизни. Ойкаве всю жизнь не нравится то, что у Тетсуро будто бы бегущая строка на лбу: «я дебил, ни о чем серьезном меня не спрашивать», хотя кто как не Ойкава знает, что Куроо Тетсуро далеко не дебил и даже не банально тупой. — У тебя планы-то на будущее есть? Или ты просто ждешь, пока мир накроет какой-то неопознанной хуйней? Тебе, все-таки, уже не двадцать. — Планы — это для нормальных. И вообще, я всего на пять лет тебя старше, хватит навешивать мне годы сверху. — Ты невозможный. Тебе разве не хочется адекватно жить, а не доживать? Тетсуро подавляет в себе желание сказануть что-то вроде: «да мне и жить-то в принципе не хочется». Из наушников до сих пор раздается дичайшая кислота. Ойкава рассматривает тыльные стороны ладоней Тетсуро, в которых видна въевшаяся масляная краска, и она ничем не отмоется ближайшие дня три точно, и забывает о чем они говорили пять минут назад. Мысли бешеным потоком проносятся в голове, заворачиваясь в карусель для самых отважных ребят в парке аттракционов. Близится рассвет, смогут ли они сегодня уснуть — лотерея, но Тоору все же теплит надежду на счастливый билетик и достает из пакета за окном банку пива. — Хочешь? Куроо отказывается, а Тоору ловит в его глазах тот самый блеск, который часто приходит к Тетсуро и упарывает того в творческое незабытие довольно на долгое время. Ойкава понимает, что с ним уже никаких дел не поимеешь, залпом приканчивает банку, и на удивление быстро и сладко отрубается на своей койке, пока Тетсуро шебуршит на полу с холстом и кистями.