услышь меня и вытащи из омута.

      На утреннем обходе неизменно любимый Хаджиме, у которого уже, видимо из-за жесточайшего недосыпа, скачет дофамин на американских горках, словно от дозы. Хаджиме весело отвешивает подзатыльник Ойкаве, вообще не заботясь о своем врачебном имидже. Тетсуро умело делает вид, будто бы только что проснулся.       На завтрак он, естественно, не идет. Если сейчас представить хоть что-то, что можно было бы съесть, его стошнит прямо на месте. И вот тут уже очередная загадка от Куроо Тетсуро — это потому что он сейчас в, мягко говоря, нетрезвом состоянии, или же потому что у него начинают развиваться гастриты, язвы и прочие дыры в желудке от неистового жжения? А не поздновато ли для второго варианта? В любом случае, Тетсуро не собирается еще ближайшие двадцать лет точно глотать эндоскоп. Развлечение не для слабонервных.       Пока все вяло плетутся на завтрак, Куроо энергично со всех ног бежит в туалет.       В туалете раздаются только лишь разбивающиеся о поверхности капли воды и какой-то подозрительный скрип, чередующийся с постукиваниями из единственной запертой кабинки. Мамочка ему всегда говорила, что нестрашно, если ребенок имеет нетрадиционную ориентацию, страшно — когда ребенок наркоман. Куроо усмехается, ведь он и то, и другое. Даже как-то обидно получается, хотя не насрать ли.       Затянув ноздрями — и в левую, и в правую — эту самодельную федеральную трассу, Тетсуро убирает все обратно в карман джинс и вытягивает сигарету, засовывая ее за ухо. Через полчаса нужно будет идти к новому психологу. Поэтому нужно успеть незаметно пролететь на десятый этаж, чтобы покурить. Сейчас все в столовой и вряд ли его кто-нибудь поймает. Как же все-таки классно, что тут есть десятый этаж.       Когда Тетсуро оказался в рехабе, ему, как и некоторым другим пациентам, назначили еженедельный сеанс у местного психолога. Тетсуро половину своих успешно пропустил, все равно этот старик ничего интересного кроме его каких-то там переживаний не расспрашивал. Какие переживая могут быть у Куроо? Сторож откажет в покупке сигарет? Не беда, у Куроо сохранена парочка номерочков. В общем, у Тетсуро пока что лишь одно переживание в этом рехабе, и, как бы иронично не звучало, это и есть сам рехаб. Ну и, мамочка, само собой.       Старик уволился из центра, на смену ему поставили какого-то хлыща, Куроо его пока что даже и не видел, поэтому ради интереса сегодня заглянет. Закинув бычок в лужу и стянув очки со лба на нос, Тетсуро пытается оттереть с руки развод от краски, но, так и не справившись, со вздохом идет к лестнице. И что, что еще минут десять до приема? Не убьет же его, в конце концов, новый мозгоправ. Куроо доходит до двери и бесцеремонно открывает ее, даже не удосужившись постучать. А зачем?       Кстати говоря, сюрприз в кабинете сидит конкретный. Сидит на месте старикана, подперев рукой голову, и стучит ручкой по столу. Куроо подмечает новую расстановку мебели и всякие разные штуки на стене, а также прибранный стол. Сквозь темные линзы все выглядит тусклым и черно-белым. Тетсуро почему-то кажется, что если очки он снимет — новенький психолог все равно так и останется черно-белым.       — Погода сегодня облачная, снимите, пожалуйста, очки, — до противного вежливым тоном просит это чудо, словно читая мысли.       Куроо улыбается, снимает очки, ну раз уж просят, и смотрит прямо в глаза вздохнувшему парню. Куроо прекрасно знает, что первое и главное правило молоденьких психологов — это конфиденциальность. До поры до времени. А пока что можно веселиться.       — Ладно, разрешаю надеть обратно.       Назойливый звук старых часов на широком столе действует Акааши на уже и так расшатанные нервы, и не дает сосредоточиться. Это единственное, что он вчера оставил на столе и, по всей видимости, очень, очень зря. Кажется, что еще хоть один издаваемый часами «тик-так» — и они в тот же миг полетят с окна второго этажа. Останавливает только то, что портить имущество и так захудалого рехаба не входит в планы Кейджи. Он, все-таки, прилежный и послушный мальчик. Он обязательно уберет их в шкаф.       Зрачки у Куроо широкие настолько, что будто бы скоро выйдут через край радужки и заполнят все глазное яблоко своей тягучей чернотой, подобной чернилам. Акааши от этого становится несколько дискомфортно. Не то чтобы он не был уведомлен от Иваизуми о том, что по рехабу пару-тройку людей, не смотря на запреты и проверки, умудряются употреблять, просто… Неожиданно, что его первым в жизни настоящим опытом станет именно один из таких.       — Меня зовут Акааши Кейджи, вы можете называть меня просто по имени, так будет комфортнее, — психолог представляется и теперь он становится не просто безымянным чудом. — Надеюсь, что мы сможем продуктивно и долго сотрудничать.       — Жаль признавать, но точно не долго, — Тетсуро падает на диван напротив Кейджи. — Надеюсь, ты успеешь отсосать мне до своего ухода.       — Ухода? — вот честно, Акааши возмущается больше этому, нежели остальной части фразы. — Впрочем, это неважно. Представьтесь, пожалуйста?       Куроо вообще не нравится вся эта идея с психологами. Он ничего не собирается им рассказывать, он за них не платит, да и не хочет, чтобы в его голове кто-то копошился. Тетсуро уверен — все психологи люди скользкие. Пробираются в голову, словно змеи. Не дай бог, этот Акааши что-то еще и в блокнотик свой психологический записывать начнет. А он будет, хоть разговаривай, хоть не издавай ни звука, все равно они что-то пишут, постоянно анализируют и молча делают выводы. Куроо всегда осторожен при разговоре с другими людьми, а с психологами и прочими подобными он осторожен втройне. Представляться он и не собирался, у того точно должен быть список с пациентами.       Психологи? Бред. Просто бред. Честно, как может изменить тебя и твои устои в голове какой-то человек с корочкой высшего образования, фразы которого словно выученная заранее речь президента на новый год, и отснятая за полгода до. Самое удивительное, что эти фразы у них имеются в качестве ответа абсолютно на все, чтобы ты ни сказал. Они — психологи — сами фальшивее любого лжеца и обманщика. Нет, Куроо вовсе не относится к ним предвзято. Хотя… Хотя похуй. Но этот Акааши Кейджи отличается. Это видно сразу. Куроо улыбается. А Акааши смотрит и ведет бровью.       На столе аккуратной стопочкой лежат книги, уголки страниц загнуты и пестрят множеством закладок. Походу, Кейджи отмечает ими какие-то особо интересные, на его взгляд, моменты. На корешках по названиям Тетсуро вычисляет, какие произведения он читал сам, а какие мог чуть ли не процитировать наизусть.       Куроо кладет голову на подлокотник дивана, закинув руки за голову и свесив ноги с другого конца. Прошлый психолог всегда просил усесться поудобнее, и Куроо, пользуясь этим, облеживал весь диванчик в абсолютно разных позах. Для полной картины ему не хватает сигареты в зубах и какого-нибудь философского рассуждения о жизни. Тетсуро и сам будто бы книжный герой, вылезший из какой-то мрачной книги по преступной вселенной.       — Ну там же написано все про пациентов, — Тетсуро кивает подбородком в сторону кипы бумаг, в которой к каждому листочку на скрепку насажена фотография. Для узнаваемости, наверное.       Кейджи морщится от слова «пациенты». Он ненавидит это слово, потому что в его профессии нет пациентов и докторов. На душевнобольного Тетсуро не смахивает, а Кейджи не смахивает на лечащего подобных.       У Акааши начинает болеть голова. Шельмоватая улыбка напротив не сулит ничего толкового, только долгие дни, недели, и, в конце концов, месяцы остроумных, изредка — пошлых подколок с той стороны. Но Акааши привыкнет, адаптируется к чужому непредсказуемому характеру, он просто обязан. Работа с человеком, который имеет сложную личность и является основной причиной, по которой он здесь находится.       — Ладно, — Акааши тянется к стопке бумаг с фотографиями.        Он сразу же находит карту Куроо Тетсуро и, демонстративно прокашлявшись, начинает читать текст. Куроо, значит, Тетсуро. Этот самый Куроо даже глазом не дергает, когда Акааши вслух продолжает читать дальше его лаконично изложенную биографию на поприще наркотического опыта, а также затрагивая проблемки из детства.       Это неэтично по отношению к Тетсуро, настоящий психолог так поступать не должен: его задача не дать старым переживаниям и травмам сочиться алым цветом вновь, а наоборот — заботливо приклеить туда пластырь с пометкой «все будет хорошо». С Куроо захотелось наперекосяк и вопреки всем законам морали. Его просто еще никогда так сильно не выводили из себя люди.       Кейджи читает строгим и холодным голосом внимательно, так внимательно, что перестает что-либо кроме текста видеть. Еще одна фраза конкретно о матери — и он обжигается об услышанное «довольно», словно о палящий костер. Он слышит, как снаружи бушует ветер, и как давящая тишина постепенно кружит голову. Должно быть, скоро начнется дождь.       — Простите, Куроо-сан, — Кейджи натягивает дежурную улыбочку.       Куроо буквально задыхается, словно из его легких резко выкачали весь воздух. Это как минимум обещает быть чуточку увлекательнее тех встреч со стариком. Возможно, Тетсуро даже не будет пропускать приемы у Акааши. Хотя бы просто потому что хочется довести его до белого каления.       — Итак, о чем вы с Укай-саном беседовали?       Естественно Тетсуро совсем не хочет, словно клоун, выплясывать и говорить какую-то информацию о себе, еще и при том условии, что этот психолог имеет на руках его личное дело. Он, блять, что, обезьянка цирковая? Только вот Куроо совсем не думал, что Кейджи решит наглядно показать наличие бумаг на руках. Все бы похуй, все бы ничего, что зазорного в том, чтобы выслушать свою жизнь со стороны? Просто лекторский ледяной тон Кейджи слишком небрежно затрагивает часть о любимой мамочке Куроо. Именно поэтому он коротко и грубо затыкает назойливого.       О чем Куроо болтал раньше с Укаем, фамилию которого он узнает только сейчас? Да хуй его знает, Тетсуро не помнит, да и не особо хочет вспоминать. Вроде бы, старик зачитывал ему какие-то психологические портреты книжных героев, когда уловил интерес самого Тетсуро к этому. Иногда он еще прерывался на истории из жизни. В общем, старик не был слишком уж скучным, они переговаривались о житейских проблемах, вот и все. Ничего больше. Но зачем об этом знать Кейджи? Это бесполезно для его работы.       Куроо качает головой и улавливает ушами тяжелый вздох со стороны стола. Да, с ним придется сложно, Куроо не спорит. Но кто обещает легкие пути? Правильно. Нет в этой странной жизни легких путей, именно поэтому Акааши Кейджи придется очень и очень сильно помучиться.       Он задает какие-то странные вопросы по поводу эмоционального самочувствия Тетсуро, но какие могут быть вопросы об этом? Что спрашивать с человека, который имеет такой же эмоциональный диапазон как у пластиковой вилки из упаковки доширака? Куроо механически, скорее рефлекторно, отвечает, и все время пялится на тонкие запястья Кейджи.       Удивительные, восхитительные и необычайно красивые запястья с соблазнительно выпирающими косточками, которые обтягивает чуть бледноватая тонкая кожа. Казалось бы, куда прозрачнее, просвечивался бы скелет и все вены с артериями. Красиво. Глаз опытного художника улавливает все изящные нерасторопные движения Акааши. Этот тяжелый взгляд чувствует на себе сам обладатель великолепных запястий и ведет плечами. Куроо облизывает быстро пересыхающие губы. Непреодолимое желание пиздеть и пиздеть он поборол еще в начале своего белодорожного пути. А вот желание выпить воды — никогда.       — Детка, поинтереснее вопросы сегодня будут?       — Сколько времени вы уже употребляете наркотики?       — Допустим, долго.       — По какой причине Вы их употребляете, Куроо-сан?       Достаточно. Куроо встает и направляется на выход. Он, блять, к психологу пришел или к наркологу? Если нужно будет к наркологу, он заскочит к Хаджиме. Тетсуро громко хлопает дверью. Нужно проверить, как там Ойкава, а еще пожаловаться ему на новенького дебильного психолога-выскочку.       Иваизуми замечает — на прием Тоору вообще не торопится. И, конечно же, Иваизуми начинает злиться. У него тут, вообще-то, день по секундам расписан, и сидеть выжидать каждого ребенка-переростка он тут не намерен. И тем более — бегать за ними. И все же, Иваизуми уверенным твердым шагом, громко потаптывая во всю мощь своих легких резиновых кроксов, направляется к лифту.       С силой выжимая кнопку с девятой цифрой, Хаджиме тихо матерится на медлительность лифта, на плохой день, на Ойкаву Тоору, да и вообще на все на свете. Он уже трое суток на смене и абсолютно не помнит, когда последний раз нормально спал. Поэтому, со спокойной душой списывает свою раздражительность на недостаток сна.       В палате Ойкавы, очевидно, лежит сам Ойкава. Лежит и не двигается. Смотрит в потолок, почти не дыша.       — Ну что с тобой опять, Ойкава?       — Ива-чан… Папа Римский сегодня умер.       У Хаджиме начинает дергаться глаз.       Нарколог выходит из палаты, громко хлопая дверью, а также смачно сматерившись напоследок. Но спустя секунд пятнадцать осмысления, он заходит обратно.       — А ты откуда знаешь? — Иваизуми подозрительно щурится, разглядывая лицо Тоору.       — Так по телевизору в столовой на завтраке показывали!       — У нас в столовой нет телевизора, придурок! — рявкает Хаджиме.       — Вот тебя сейчас действительно только отсутствие телика в столовой волнует?! Такой человек умер, а ты! Тьфу на тебя, Ива-чан! — Ойкава театрально прикладывает ладонь ко лбу и отворачивается.       — На прием пошли, взвешивать тебя буду.       Тоору тут же оживляется, подползает к краю койки и смотрит прямо в глаза Иваизуми.       — Голенького?       — И при всех, в коридоре, — Хаджиме одобряет его предложение.       Ойкава не хочет голенький при всех в коридоре. Но Хаджиме уже насрать, что там не хочет Ойкава, и тянет его за руки к себе в кабинет, убеждая в том, что ни коридоров, ни голеньких в коридорах сегодня не будет. Вот вроде бы, работает в реабилитационке для наркоманов, а по факту в попечении какие-то недоразвитые.       Куроо открывает окно нараспашку, раздвигает шторы, которые теперь освобождают доступ уличному свету, усаживается на пол и начинает мешать краски. Тетсуро нравится рисовать, но рисовать под вдохновением — это другое. Это нечто. Творить искусство, навеянное музой, это та самая стадия опьянения, когда сам не знаешь, что делаешь, но что-то из-под твоих рук выходит. Оно само. Оно управляет твоим телом, захватывает мысли, а просыпаясь ты уже видишь итог своего опьянения. Лучше этого только похмелье после, то есть — удовлетворение проделанным.       Сдолбить дорожку, скурить сигарету, обмазаться красками, и снова по кругу. И так несколько часов. Тетсуро откидывается на ножку ойкавиной кровати. Картины он всегда рисует без очков, чтобы лучше чувствовать и видеть цвета с оттенками. Как и множество других его картин, эта сияет теми самыми отточенными движениями. Но только лишь в этой плещется еще и возбуждение, страсть, какие-то другие чувства, которые не были выражены механически, как обычно. Руки снова обмазаны красками, которые не отмываются по несколько дней.       Тетсуро, наверное, даже не соврет, если скажет, что ему еще ни разу в жизни не удавалось поймать такое прекрасное ощущение за хвост. Ощущение, вместе с которым ты можешь создать что-то живое, а не только бездушный мрак, коим и хвалится его нескромное портфолио профессионального художника.       Справедливости ради, пока он тут уже два месяца прохлаждается в рехабе под витаминными капельницами, на нескольких прошедших аукционах за его картины люди глотки друг другу рвали, вообще не подозревая о том, куда таинственно исчез их любимый творец.       Куроо не знает, почему такое состояние, подобное неожиданному цунами, срывает его голову именно сейчас.       Он — художник, опьяняемый лишь чем-то особо возвышенным. Это самое «возвышенное» для него наконец-то явилось. Еще ни разу до этого не ощущал Куроо на кончике языка этот привкус хмеля от появления музы в своей жизни.       Всю свою сознательную жизнь, будучи писакой мрачных мерзотных картин, от которых хочется лишь засунуть пару пальцев в рот и хорошенько проблеваться — до того они выглядят тошно — хоть и звучат отточенными движениями самого мастера, Куроо ищет ту самую музу, что сделает мерзотные картины живым воплощением чего-то истинного. Истинного чего — тут уж, извините, Куроо сам не знает. Но сильно ощущает потребность в этом. Муза в руку, Куроо ни в коем случае не должен ее упустить.       Знаете, на кон Тетсуро поставит все, что у него есть, вплоть до своих никому не нужных костей, если встанет вопрос «почувствуете ли вы что-то особенное, когда ваша муза посмотрит на вас с сочными соблазнительными нотками во взгляде», потому что да. Определенно, да. Если какой-то явный простофиля в искусстве скажет «нет», то у него просто никогда не было музы. Куроо — человек творчества. Для него близки те произведения, в которых мечутся кусочки душ авторов, словно заточенные внутрь работы. Такие работы как раз-таки и являются живыми.       В работах Куроо Тетсуро не мечется душа, потому что вкладывать ему нечего. У него попросту нет души. Но сейчас в картинах точно будет звучать голос музы, а плавные линии двигаться ее привычками. Тетсуро знает. Но не понимает, откуда взялась такая уверенность в своей правоте, и что сподвигло ее появиться.       Куроо — творческая личность со своими тараканами в голове, которых лучше не выметать, а дать им спокойно и мирно там обитать.       Но на деле хочется лишь выть от неизвестности. Всегда неприятно и до жути дискомфортно, когда в твоей голове случаются глобальные изменения, а ты элементарно не знаешь причины. Даже если изменения благоприятны. Но тут с уверенностью ответить нельзя. Никогда не знаешь, будет ли для тебя благоприятным то, что ты ждешь несколько лет.       Ойкава шастает где-то, Куроо так и не смог пересечься с ним. И если он все-таки снова докучает наркологу — Тетсуро остается только посочувствовать Хаджиме. У Тоору дичайший недостаток внимания, и многие знают об этом. Неизвестно, почему так все сложилось в жизни молодого и крайне симпатичного Ойкавы, но это определенно побуждает его делать безумные вещи. Докучать грозному Иваизуми Хаджиме — безумство.       Время подходит к тем самым девяти часам вечера, когда нужно закругляться и пытаться настроить себя на сон к отбою. Час — звучит неплохо. Целых шестьдесят минут. Для Куроо этого может быть как много, так и мало. В этот раз, наверное, мало. Учитывая то, сколько он уже сдолбил, и как сильно его вмазывает прущее вдохновение.       В дверь по-кошачьи кто-то скребется. Внутрь заплывает Ойкава. И почему-то он до жути грустный. Куроо вытирает руку от красок об себя же, приподнимается с пола, за затылок подтягивает к себе Ойкаву и целует его в лоб.       — Что-то случилось?       — Взвешивание, — Тоору отмахивается и обращает внимание на холст. — Красиво, а кто это?       — Тебя взвешивали несколько часов? — вопросом на вопрос отвечает Тетсуро, и Ойкава клянется — это самая ненавистная их игра, но вся загвоздка в том, что как бы они не ненавидели бы ее, играют всегда взаимно.       И если Куроо не хочет отвечать на такой простой вопрос, не касающийся личности, то к Ойкаве лишь приходят мысли насчет того, что вопросик не такой уж и простой оказался. Так же, как и в обратную сторону. Тетсуро догадливый, а еще прекрасно дает понять, что первый разговорчивую молчанку завел далеко не он.       С картины вызывающе смотрят бирюзовые глаза, и вроде как — это девушка в чадре среди песчаной пустыни. Из-под чадры виднеются тонкие запястья. Тоору не особо ценитель, и много чего не понимает в искусстве, но его всегда восхищали картины Тетсуро. На них можно всматриваться и задумываться на долгие минуты. Не всегда ясно, что хочет выразить в своих работах Куроо. На подобные вопросы насчет смысла картин, Куроо тоже обычно отвечает, что и сам не знает, о чем он думал тогда, просто сделал, как душа велела. Только в этот раз что-то все-таки меняется.       Что-то меняется во взгляде Куроо. Всегда, абсолютно всегда, он отсутствующе пялится, словно пребывает в прострации, выпадает из этого измерения, находится везде, где только можно, но только не тут. В этот раз глаза окрашены в цвет заинтересованности и восхищения, будто он видит что-то такое, что можно считать достойным своего внимания.       И смотрит Куроо сейчас сквозь Ойкаву.       — Кстати, ты помнишь, как ты сюда попал? — издалека начинает Тоору.       Куроо помнит. Но не хочет разговаривать на такую тему. Хотя знает, что Ойкава хочет поговорить совсем не о Куроо, все сигналит и указывает об этом. Тетсуро все равно чуть хмурит брови.       — Допустим.       — И я помню, как я сюда пришел.       — Ну да, точно, ты ведь сам сюда вроде пришел. А почему?       — Ты действительно не понимаешь почему? — Тоору начинает закипать. Контролировать свои эмоции всегда тяжело. К тому же, Куроо не прав. Но Тоору молчит.       — Догадываюсь.       — Я знаю о своей проблеме. И о твоей тоже. Я искренне хочу помочь нам справиться со всем этим говном, но в одиночку не получится.       — Это об этом ты думал и загонялся весь день? — да, Куроо может смотреть и сквозь, и вскользь тебя. Но проницательность от этого никуда не денется. Все-то он знает.       И Ойкава просто сдавливается в рыданиях, топится в безуспешной попытке их остановить. Куроо прижимает его к себе, гладит по голове, пока плечи Тоору подрагивают от всхлипываний. Они сидят в обнимку на полу, и в этот вечер оба понимают — вывезти без чьей либо посторонней помощи просто невозможно. Особенно если вывезти все пытается на себе один Ойкава, а Тетсуро отдает себя течению, и будь что будет.