услышь меня и вытащи из омута.

      Прохлада после дождя заставляет поежиться и попытаться исчезнуть в своей огромной кофте. Попытки не венчаются успехом. Под тучами, у самого горизонта, разбивается солнце, разливаясь самыми яркими оттенками сочной малины. Малина отражается на нижних кучах облаков.       Тоору не курит. Но иногда, отчего-то жизненно важно сымитировать процесс. И он направляется в ту самую курилку за тренажером. Это так забавно — Тоору подвержен практически всем порокам этого мира, но не сдается только перед госпожой сигаретой.       Ойкава присаживается на холодный кирпич, утыкается носом в колени, накинув на себя капюшон в надежде слиться с окружающей средой. Но судьба решает, что эмо-периоду сегодня явно не суждено состояться. Становится даже как-то радостно, не хочется сейчас думать и размышлять на серьезные темы. Ойкава боится такими темпами доразмышляться до той точки, на которой он утопит сам себя в холодной ванной своих же мыслей без возможности выбраться.       На кирпич подсаживается какой-то растрепанный парень. Ойкава оглядывает его: из-под мешковатой толстовки выглядывает забавный воротничок абсолютно безвкусной рубашки, штанишки ладно, как Тоору сам любит, широкие и легкие. Разрисованные хрен пойми чем разные кеды уже убивают. Хиппи, что ли?       Ойкава записывает его в свой личный список людей без вкуса. В списке теперь целых два человека: Куроо на первом, естественно, хотя бы просто потому что Куроо не любит Ойкаву, а на втором пусть будет этот пацан.       — Мне, вообще-то, двадцать четыре.       — А ты со всеми людьми этой фразой знакомишься?       И не то чтобы Тоору что-то говорил из головы вслух, как-будто все было и так понятно по пренебрежительному взгляду, мол, что ты тут вообще забыл, ребенок. Ребенок беззлобно отмахивается.       — Ты все-таки хочешь познакомиться? Ты тоже молодо выглядишь для этого места. Меня Суга зовут, а тебя? Тебе, кстати, не холодно?       Вместе со своим непрерывным потоком вопросов, Суга поправляет Ойкаве капюшончик, пытается как-то поплотнее заткнуть пространства в кофте, задерживая взгляд на засосе, через секунду треплет по голове, а Тоору только и думает, не слишком ли много тактильности к незнакомцу. Но Суга ничего не может с собой поделать. У него вообще будто бы пропеллер в жопе, который энергично крутится и заставляет говорить-трогать-вертеться-подскакивать-смотреть-снова-говорить.       — А я Ойкава.       — А-а, Тоору-чан, да, знаю-знаю, — кивает головой Суга и пощелкивает чем-то по зубам. — Это ты нашего нарколога до валидола довел?       Тоору многозначительно хмыкает. Но внимание заостряет на клацающем звуке.       — У тебя пирсинг?       Суга высовывает язык, на котором красуется металлическая штанга с маленькой серебристой змейкой.       — Почему змейка?       — Люблю слизерин.       — Ты бы был на слизерине? — наступает час тупого опросника уже от Ойкавы.       — Склоняюсь все-таки к гриффиндору, — отстраненно отвечает Суга, чешет голову и поднимает голову к небу.       — Думаешь?       — Уверен. А у тебя нет никаких проколов?       — Тело — это храм, — Тоору расчехляет арсенал своих самых загадочных улыбок.       Суга мягко смеется, поглядывает на Ойкаву с хитрым прищуром. Загадочностью его точно не взять.       — Скажи честно, ты просто боишься иголок.       — Ты чертовски прав, — и Тоору смеется в ответ.       Его новый знакомый копошится в своей яркой сумочке, достает какие-то приблуды, явно не для хороших побуждений: трава, табачная бумага, фильтр. Фильтр, если честно, вообще удивляет.       — Настоящие генгста курят без фильтра, — с умным видом замечает Тоору.       — Ой, тебе-то откуда знать.       — Мы так-то с тобой в рехе сидим.       Суга не обращает внимание на то, что должны делать генгста, и почти что ловко скручивает косяк. Много чего высыпается, но у самого растамана вид такой, будто у него этой травы в карманах еще по килограмму распихано. Суга предлагает и Ойкаве, но тот вежливо отказывается.       — Не куришь?       — Не вкатывает.       — И ты еще за фильтр поспорить хотел! — Суга поджигает косяк, делает профессиональную глубокую затяжку и сразу же выдыхает дым.       — Держать же вроде надо в легких?       — А это-то тебе хоть кто сказал?       — В фильмах видел.       — Ну так то — фильмы, а у нас — реальная жизнь, — Суга снова забавно хихикает. — Но в подробности вдаваться не буду, насмотришься еще, не дай бог.       — Я не поддаюсь влиянию, — и Ойкава сам же запинается об свои слова, — наверное.       — Почему так неуверенно?       — Не знаю.       У Суги помятый вид, в глазах черти отплясывают ритмичную чечетку, словно зазывают к себе творить полнейший хаос там, куда только ступают его поношенные кеды. И именно поэтому Тоору, заглядываясь на Сугу, запинается. Потому что ему кажется, что и этому влиянию он все же уступит, позволяя вести себя куда угодно. Он слишком близко воспринимает людей с бесами в глазах.       — А как ты попал сюда?       — Да я просто прокапаться приехал, на людей посмотреть, понимаешь, — Суга беззаботно отвечает и делает еще одну затяжку.       — В рехаб? — уточняет для ясности Тоору.       — А что такого?       И это как-будто похоже на правду. Сам Сугавара Коуши считает, что скорее всего, так оно и есть на самом деле. Но не стоит отрицать существование некоторых эпизодов из его жизни. Он и вправду прикладывался пару раз к более тяжелым наркотикам, просто потому что «а почему бы и нет».       С травой у Коуши дружественные отношения. Они как те самые друзья на расстоянии, с которыми видишься только раз в пять лет и изредка перекидываешься смс-ками, но при встрече душа в душу, совсем как родные. Коуши так-то не скажет, что у него какие-то проблемы. Он знает, что отрицание своих зависимостей — это первый признак наркомании. Но когда ты в своей жизни чуть ли не абсолютно все делаешь из прикола, то задумываешься о том, нравится тебе или нет подобное отклонение от нормы.       У Ойкавы будто тоска на лице сама от себя же подыхает. Это случается после того, как заводится тема о начале приема наркоты. Суга пытается как-то разгрузить атмосферу.       — Я вообще рос в маленькой деревне, и подумал, ну, спайс тоже подойдет, поэтому… — Ойкава нарочито цокает, а Суга машет руками, — ну же, не осуждай меня, Тоору-чан!       — Не могу не.       — Да я тогда был настолько тупой, что мне вот дали, я покурил, обблевался, чуть не умер, и когда мне предложили второй раз, знаешь что было?       — Черт, ты реально согласился?!       — Я подумал, может тот спайс плохой был? Этот будет хороший…       Тоору начинает откровенно ржать.       — Я только раз на шестой понял, в чем тут прикол.       — Боже, Суга, ты легенда, я родился ради встречи с тобой.       

***

      На утро все узнали о смерти Акихито. Хаджиме, конечно, и сам предполагал изначально, что так будет, но все же страдальчески убивался. У него что-то околодепрессии, как со знанием дела назвал это Суга.       Ребятам тоже грустно — только Акки мог спасти их от гнева Иваизуми. А еще и немного обидно, ведь своего нарколога ребята все-таки любили, а Акки для него это чуть ли не на восемьдесят процентов источник позитива.       Поэтому накуренный Суга взял под ручку медбрата Льва, они вдвоем альтруистично отковыряли с дерева во дворе какой-то непонятный гриб, засадили в горшок и прикопали землей. Лев вообще не до конца понимал, почему гриб, но накуренный Суга сказал:       — Это просто офигительно, ему точно понравится!       И не сомневался в этом. Лев сомневался.       Когда они притащили этот гриб в горшке самому Хаджиме, тот тоже начал сомневаться. Сомневаться в том, что устроился в реабилитационку для наркоманов, а не в притон душевнобольных.       — Что это? Лев, ты причастен, — Иваизуми кивнул на горшок в руках Суги, — к этому?       — Это, конечно, не ваш Акки, но вы его точно полюбите! — вместо Льва ответил Суга.       И Лев зачем-то добавил:       — Его зовут Тоору.       У Хаджиме начал дергаться глаз.

***

      Яку задумчиво курит в палате, стряхивает все в тот же стакан из столовки и рассматривает бумажку. Бумажка, которая гласит о его выписке отсюда. И он вообще не знает, нужно ли ему сейчас радоваться. Скорее да, чем нет, не зря же он хорошо себя вел все эти несколько месяцев.       Яку берет телефон набирает сообщение Суге. придешь попрощаться, пиздюк?

тебя уже выписали?! лооох

схуяли лох?

ты пропустишь все незабываемые моменты тут

и слава богу

лан бегу с сюрпрайзом

что еще нахуй за сюрпрайз суга       Через пару минут к нему залетает взъерошенный Коуши, а за ним пытается спряться Лев, у которого, очевидно, попытка в прятки заведомо проигрышная. Яку замечает на халате Хайбы пятно земли.       — Господи, где ты изгваздался? — Мориске подходит и отковыривает пальцем шматок.       — Это Хаджиме не оценил наш щедрый жест, — Суга поясняет, в процессе пытаясь снять телевизор со стены.       — Отъебись от телека! Щедрый жест в виде чего?       — Гриба, — отвечает Лев.       — Какого нахуй гриба? — Яку поворачивается к Коуши, — Суга, ты че, накурился?       — Немного, мам!       И тут Яку понимает, что Суга в каком-то смысле все же прав. Он будет одновременно и скучать по ним и ненавидеть весь этот центр. Он тут довольно-таки долгое время для того, чтобы успеть прикипеть. Как та самая накипь в чайнике, которую уже никакой кислотой не оттереть.       — Яку-сан, вы рады выписке? — аккуратно, будто издалека, интересуется Лев.       — Я уже ничему не рад в этой жизни.       — Жалость к себе — самое скучное и бесперспективное занятие, Мори, — говорит Суга, до сих пор донимая плазму.       — Да иди ты нахуй, умник, и отъебись наконец от телека! — Яку за шиворот оттаскивает Коуши от стены и усаживает на заправленную постель. — Так что, Левушка, что ты там говорил?       Лев мнется, что-то хочет сказать, немного стесняется, что удивляет Яку — уж кто-кто, а Хайба-то точно никогда не постесняется сказать мысли вслух. На то он и дурак бестактный. Мориске после того смачного пинка неделю хромал, когда от души прописал Льву по ягодицам за подъебку про рост.       И Лев выдает то, чего вообще не было в планах говорить:       — Может сходим в пейнтбол на моих выходных?       Яку всерьез задумывается. Зачем бы Льву вообще его куда-то приглашать после выписки? Какая-то глупая идея, но и отказывать как-то неуютно — не хочется его обидеть. А тот обидится, как пить дать.       — Поеду только если в меня будут стрелять настоящими патронами.       — Ну вот, опять! — с кровати вздыхает Коуши и еле успевает поставить блок. — Мори, драться нехорошо!       — Я слишком охуенный для того, чтобы отказываться от пиздиловки с тобой, пиздюк.       — Ну-ну, не в этом заключается человеческая пиздатость.       — У тебя только бесчеловечная хуевость, но я тебя и таким люблю.       — Мори-и-и, — хнычет Суга и виснет на шее Яку. — Я буду скучать! Будешь навещать меня?       — Конечно же нет, — конечно же да.       Пора паковать трусишки по чемоданам и сваливать, но Мориске просто не может начать. Прекрасно понимает, что он не в другую страну съебывает, и вполне возможна их встреча в будущем. Но если с Сугой уж точно, то насчет других стоит задуматься — а безопасной ли эта встреча вообще будет?       Его провожают до ворот абсолютно все. Лев по-джентельменски несет сумки в такси. Куроо театрально рыдает, заламывает руки, прикладывает их ко лбу, утирает так и не выступившие слезы, причитает, охает-ахает, Яку уже даже перестает вслушиваться в эту тираду спустя минуты полторы.       — Яку, если будут обижать — набирай меня, — Куроо берет его за руку, прижимая ее к сердцу.       — Ты уверен, что не спиздил мою фразу?       — Все, сваливай побыстрее, лимит моего добродушия исчерпан к тебе, маленький засранец.       — Сучонок, — лаконично обрубает Яку и слащаво тянет улыбку.       Суга не уступает, успевает заобнимать со всех сторон — и со спины, и слева, и справа, и спереди. Как будто в палате не хватило.       — Удачи тебе там, что ли, — подходит Тоору. — И реально, звони если что, обязательно!       — Обязательно, — эхом вторит Яку, соглашаясь. Успеет еще заебать придурков своими вечерними порывами излить душу.       — И книжки нам свои присылай! — просит Суга.       — Вот оно вам точно надо?       — Надо, надо, нам от тебя все надо!       Вышел даже Иваизуми, сдержанно поздравив с выпиской. Яку думает, что тот наверное только спит и видит, когда их всех нахер выпишут отсюда, наркоманы в городе переведутся, а рехаб закроют к чертям собачьим.       — Да ладно?! Это кто? Я уже и забыл, как ты выглядишь, Рин, твою ж мать, — восклицает Куроо, увидев терапевта. — Ты где был, когда я на лестнице коленку разбил, а?       — Вот сейчас вообще не время, слушай, давай потом про твою коленку.       — Рин, дорогой, это было недели две назад! Вот настолько давно я тебя не видел!       — Все, ребята, таксист уже негодует, я пошел, — останавливает истерику Яку.       Они все прощаются, до смерти заобнимав Мориске. Кажется, что после этих проводов он не захочет еще год минимум прикосновений к себе, хотя как и Суга, он тактильный человек. Поменьше, конечно, но все же.       Яку садится в машину и думает, что в этот раз можно начинать писать новый роман. Повеселее. Взяв пару человек за прототип.