услышь меня и вытащи из омута.

      — Ну вот что ты опять делаешь? — Ойкава смотрит на Куроо, который пытается увести из его тарелки котлету.       — Так ты хоть сопротивляйся, ну?       — Почему я вообще должен сопротивляться тому, чего не должно быть в принципе? — возмущается Тоору, берет прямо в руку остаток котлеты и заталкивает ее в рот Тетсуро, — на, жри еще, мне для тебя ничего не жалко.       К ним подходит Иваизуми, с душой оттягивает Ойкаве ухо, а Тетсуро начинает ржать так сильно, что изо рта выпадает все старательно туда напиханное.       — Вы два идиота, и кормить второй раз идиотов на обеде никто не будет.       — Мы два идиота и мы наелись, — хором отвечают Куроо и Ойкава.       — Правильный ответ, вы повышаетесь, — Хаджиме одобряет энтузиазм. — Теперь вы два долбоеба.       — Разве ж это повышение? — обиженно интересуется Тоору. — Это уже какое-то унижение.       — А давайте я тут главный, и я решаю, повышение это или нет?       — Мы не согласны.       — Мне похуй, — спор можно было считать закрытым со счетом два-ноль в пользу Иваизуми.       Иваизуми довольно уходит, оставляя за собой сигаретный шлейф. Куроо ощущает резкое желание закурить. А еще Куроо ощущает, как его настойчиво дергают за рукав. Он поворачивается к Ойкаве, в руки ему просовывают записку.       — Тоору? Это у нас такой новый способ общения?       Ойкава посмеивается, прикрыв рот ладонью, и нетерпеливо кивает на бумажку.

что насчет бильярдной?)

      — Ладно, я принимаю твою игру.       Куроо кидает заинтересованный взгляд на Ойкаву, забирает из его рук обгрызанный карандашик, размашистым почерком быстро пишет ответ. ты решил погонять шары?

только если твои, тетсу)

      Места на бумаге уже нет, да и если честно, в мыслях тоже все стремительно забивается. Куроо облизывает пересохшие губы, залпом выпивает стакан воды, берет Тоору за руку и они выходят из столовой. Мало кто знает, что бильярдная — это единственное помещение в рехабе, где есть весьма не хлипкий замочек, чтобы запереться изнутри. Куроо всегда обращает внимание на мелкие детали.       Целуются они уже в лифте.       Тоору лихорадочно проходится пальцами чуть ли не по всем кнопкам, но Тетсуро его мягко останавливает, жмет на отмену, затем на шестерку, возвращается к поцелую и запускает руки под кофту. Тоору издает беззвучный стон, который слышно только из-за выдоха. Куроо отрывается от него, смотрит глаза в глаза, шепчет прямо в губы:       — Ты серьезно собрался сегодня не издавать ни звука?       На что Ойкава лишь загадочно улыбается.       — Посмотрим, что из этого выйдет, — соглашается на забавные правила Куроо и вновь примыкает к губам Тоору.       Лифт доезжает, уже разгоряченный Ойкава выходит, ведя за собой Куроо, и они оба молятся, лишь бы не наткнуться на нового психолога. Потому что Ойкава не хочет палиться, а Куроо… Да хрен знает почему.       В бильярдной пусто, на столе раскиданы шары, два кия аккуратно сложены рядом. Тоору закрывает дверь, проворачивая замок на два оборота, и подходит к столу. Затем берет в руки один из киев, приглашающим жестом предлагает сыграть. Во взгляде у него плещется озорство и маленькая нотка возбуждающей хитринки. Куроо очень нравится это. И берет второй кий.       — Ты все-таки хочешь погонять шары?       Тоору все так же молчит, складывает шары треугольником. Куроо остается лишь только следить за его плавными, неторопливыми движениями. Неизвестно, что выкинет непредсказуемый Ойкава даже через секунду. Тетсуро разбивает пирамиду первым, шары глухо гремят, ударяясь друг об друга.       Тоору кивает ему, нагибается над столом, внимательно целится в биток, делает безупречную оттяжку, забивая в лузу один шар.       — Впечатляет, — восхищенно комментирует Куроо, а Ойкава самодовольно улыбается.       Сам Куроо играет не так красиво, но для любителя простительно. Это Тоору мастак красоваться. Почему-то, есть уверенность в том, что Тоору даже на гору будет пытаться изящно залезть.       Между розыгрышами Ойкава целует его то в щеки, то в губы, то тянется к шее. Но без увлечения, проделывая все эти манипуляции за краткий миг, чтобы не дать Куроо в полной мере насладиться.       Они доигрывают партию, все шары уже покоятся в лузах. Интересный способ расчистить место, думает Куроо. Ойкава садится на уголок стола, приманивая пальцем к себе. Тетсуро подходит вплотную, даже чувствуется прерывистое дыхание на своей коже. И в этот раз Ойкава углубляет поцелуй.       — Мне кажется, я проиграл не только в бильярд.       Тоору смотрит на него сверху вниз, на его лице улыбка победителя. То, что он упорно молчит — заводит. Заводит и подстегивает исправить это. Выбить из него хоть что-то, да погромче. Куроо льнет к самой его любимой части тела Тоору — шее. Ойкава откидывает голову назад. Сопит, но до сих пор — ни звука в голос.       Когда Тетсуро вновь пытается запустить руки под кофту, Тоору неожиданно вздрагивает, покрываясь мурашками — пальцы ледяные — и отодвигает его от себя. Встает со стола под вопросительный взгляд Куроо, ничего не отвечает даже жестами, разворачивает за плечи того спиной к столу, ставя на свое место. И опускается на колени.       Куроо послушно делает, как ему указывают. Сегодня он с удовольствием пляшет под чужую дудку. Стоит смирно и смотрит, как блядский Ойкава Тоору облизывает свои припухшие раскрасневшиеся губы, отточенным движением расстегивает ремень, ширинку, приспускает джинсы. И все с контактом глаза-в-глаза. Тетсуро хищно облизывается в ответ. Стоит у него крепко и довольно-таки давненько.       Ойкава берет сразу горловой. Из легких Тетсуро будто бы методично откачивают воздух, и он больше не может вдохнуть из-за вакуума в них.       Куроо цепляется за волосы Тоору, оттягивая на затылке, но тот до сих пор отдает предпочтение тишине, расщедрившись только лишь на звуки смачного причмокивания. Ойкава ускоряет темп, энергично обсасывает член Куроо, изредка продолжает бросать игривые взгляды, а у самого Куроо уже глаза застилаются пеленой, и он даже не может рассмотреть, какое блядство сейчас происходит у его ног.       Тоору резко останавливается, проведя кончиком языка по всей длине, надрачивает ему правой рукой, поглаживая большим пальцем головку. У Тетсуро есть время отдышаться, но Ойкава много его не дает — снова обильно смачивает свою ладонь слюной, активно дергает рукой, совершая круговые движения — и где же только научился, господи — от которых безумно съезжает крыша.       Пока Куроо сбивчиво гоняет туда-сюда воздух, Ойкава подключает вторую руку, делает отвертку, и вновь заглатывает член, в этот раз уделяя особое внимание головке, то покрывая мелкими поцелуями, то облизывая, то засасывая, вызывая еще больший приток крови.       Тетсуро со всей силы отрывает от себя Ойкаву за волосы, потому что больше уже невозможно. Тоору, все так же стоя на коленях, улыбается, ниточка слюны тянется от его губ, но он утирает ее пальцами этих же рук, которыми только что дрочил Куроо.       — Я ебаное животное, когда ты… — и договорить ему не дает Ойкава, затыкает поцелуем.       Куроо откидывает его на бильярдный стол — благо, он хоть и старый, но крепкий — по привычке заботливо подставляя ладонь под затылок, чтоб тот не ударился. Тетсуро залазит сверху, склоняется над Ойкавой, продолжает то начатое, но незаконченное, с шеей, собственнически оставляя пару засосов. Тоору чуть приподнимается, скидывает с себя кофту, открывая еще больший доступ к теперь уже оголенному телу.       Невольно вспоминаются старые синяки, которые превращались чуть ли не в гематомы, до того они были глубокими. Вообще, Куроо после того раза больше не практиковал режим мортал-комбат во время секса. Он не особо любитель такой темы. Сейчас же тело Тоору безупречно чистое, без единой царапинки, даже случайной. Да и самому Ойкаве вроде как больше не вкатывает, когда его пиздят.       Куроо покрывает тело поцелуями, проходясь языком по соскам, зажимает их пальцами, легонько оттягивая. Ойкаву бьет мелкая дрожь, но он до сих пор держит рот закрытым. Куроо думает — это ненадолго. Больше всего в жизни Ойкава обожает быть громким в такие моменты, чтобы слышал чуть ли не весь материк. И сам себя такого удовольствия лишать он не может.       Куроо встает со стола, стягивает с него легкие широкие штаны, отбрасывая в сторону. Когда Тетсуро начинает тянуться к заднице, Ойкава отрицательно вертит головой.       — Ну, раз не надо, значит не надо, — соглашается Куроо, оставляя громкий шлепок.       Ойкава вздрагивает, прогибается до хруста в пояснице, и Куроо подмечает — не надо, потому что Ойкава уже подготовленный заранее, словно оливье в три часа дня на новый год. Тетсуро поудобнее подтягивает его ближе к себе на край стола, сжав бедра руками, и слышит, как дыхание Тоору становится все громче и громче.       — Продолжишь молчать? — спрашивает, входя во всю длину.       Глаза Ойкавы широко распахиваются, выступает пару мелких слезинок, они прокатываются, ведя за собой мокрые дорожки, которые быстро засыхают. Куроо начинает с медленного — не торопясь двигается, давая привыкнуть к ощущениям, и с нетерпением ждет, когда же Ойкава сорвется.       А у Ойкавы вообще желание взять и переебать Тетсуро лежащим рядом кием. Потому что он буквально вынуждает застонать. Куроо играется с наращиванием и замедлением темпа, а также с глубиной входа, проводит пальцами по ребрам и направляет их к шее Ойкавы. Удушение — это то, от чего Ойкава ни за что не откажется. Даже ради игры.       Куроо стискивает шею, чувствуя перекатывающийся кадык. Тоору дергается, его подбрасывает на столе.       И Ойкава все-таки стонет. Сначала громко, истошно, будто сейчас в бильярдной умирает от пулевого бизон. Потому что слишком много звуков пропущено. А затем так сладко, что Куроо просто не может больше продолжать. Тетсуро выходит, кончая Ойкаве на живот, тот заканчивает следом.       Пока Куроо, оперевшись руками на стол, пытается выровнять дыхание, Ойкава лежит под ним, и капельки пота с тетсуровского тела стекают, разбиваясь об его ключицы.       — Я тебя люблю, — задыхаясь, шепчет Тоору.       И Куроо, конечно же, ему не отвечает.       Когда они выходят из бильярдной, на пути встречается Акааши. Психолог подозрительно щурится, но сдержанно улыбается и напоминает о том, что у Куроо сессия через сорок минут.       Пока время есть, можно покурить. Тетсуро жмет кнопку десятого этажа, думает, как же все-таки классно, что у них есть этот заброшенный десятый этаж, и не нужно переться на улицу. Там снова льет дождь. С Ойкавой они расходятся.       На десятом неизменная и любимая лужа расползается в их личное рехабовское озеро. Куроо мысленно дает этому озеру название — озеро Франциска Ксаверия. Ну, в честь которого и рехаб. Бычков накидано много, у Хаджиме, видимо, тяжелый день.       После перекура Куроо идет обратно на шестой, открывает двери кабинета без стука и чуть ли не с ноги. Акааши ведь знает, что он должен прийти сейчас.       — Это у Вас теперь традиция такая, Куроо-сан?       — Не понимаю о чем ты, крошка.       Кейджи тяжело вздыхает.       — Садитесь, мне не терпится начать.       — Настолько сильно скучал?       Куроо залазит на диван в своей излюбленной позе, закинув ноги на спинку, а голову свесив вниз. Мир переворачивается с ног на голову, и Куроо даже не знает, в каком смысле.       Акааши говорит что-то почти с листочка, видимо, выписанные темы, которые хочет обговорить, но Тетсуро вообще не слушает. Ему неинтересно, тем более с листочка. Импровизация где? Или элементарная вовлеченность. Вот и он не вовлекается.       — Хорошо сегодня себя чувствуете?       — Типа того.       — Это видно. Поделитесь причинами?       — Боюсь, они интимные.       Но вообще, у Куроо сегодня и вправду хорошее настроение. Крайне хорошее. И он охотно поддержит диалог, если почувствует это важным. Куроо снисходителен к сексуальным людям.       Кейджи откладывает листок, будто прочитав мысли, и окидывает заинтересованным взглядом татуировку на ноге. Тетсуро перехватывает это, неосознанно дергает щиколоткой и переворачивается на диване.       — Куроо-сан, расскажете, что она означает? — Кейджи и вправду любопытно, так светятся его глаза.       Теперь Тетсуро готов рассказать ему что угодно. В пределах разумного, конечно.       Он встает, закидывает ногу прямо на стол перед Акааши, но не видит даже возмущений. Надпись на ноге написана той самой витиеватой каллиграфией, которую разобрать, не постаравшись, довольно сложно. Она тянется вокруг щиколотки, напоминая оковы. Цифра XVII посреди фразы мозолит глаза. Что же у тебя случилось с цифрой семнадцать, Куроо Тетсуро, м?       Тетсуро все расскажет.       — Начав свою жизнь, она, по сути, не имеет конца, — Тетсуро приподнимает очки на лоб, смотрит своими глазами прямо напротив. Наблюдает за тем, как зрачки самого Акааши тоже начинают медленно расширяться. — Даже если ты умрешь, кто-то будет о тебе говорить. А семнадцать это переломный момент. Момент, когда я понял, что у меня конец все-таки будет.       Он очень близок к лицу Акааши, буквально дышит ему в губы. Акааши сдержанно прокашливается. Куроо убирает со стола ногу и обратно плюхается на диван.       Честно? Куроо сюда приходит только лишь попялиться на Кейджи. Но иногда Кейджи открывает свой ротик, и Куроо не только пялится, но и вслушивается в его бархатный голос. Он сам в шоке со своей пидорской драмы в голове, но ничего не может поделать. Разбираться с чувствами, в которых не можешь разобраться сам — вроде это и есть задача психолога? Ну так пусть разбирается. Тетсуро всего лишь усложнит условия и не будет особо откровенничать.       — Мне вот интересно, что Вам нравится в себе?       — Все, — незамедлительно отвечает Куроо.       — Что — все?       — Ну вообще все.       — Похвально, — невозмутимо говорит Кейджи. — А зачем врете?       Тетсуро спотыкается об свои же подготовленные, но не сказанные слова. Он никогда не задумывался насчет своих каких-то личностных качеств. Точнее, он знает, какими качествами обладает, но хорошие они, или плохие — вопрос открытый. Куроо вообще не любит копаться в себе, он порой сам себя-то не понимает, а другие и подавно не поймут.       — Разве вру? Посмотри на меня, — Тетсуро подмигивает, Акааши приподнимает брови. — Я само совершенство, Кейджи.       — Смотря что вы имеете в виду под совершенством, конечно.       — Крошка, ты тоже само совершенство.       — Не хотелось бы в один ряд равнять, — и сразу же поясняет, — мы ведь разные.       Тот факт, что Акааши кидается колкостями в ответ на его несерьезность, словно играется с ним в пинг-понг, очень забавляет. Куроо слышал, что рассказывал Яку, да и сам Ойкава с последней встречи с психологом. Они особо не углублялись, но суть в целом была ясна — с Куроо психолог ведет себя совершенно по-другому.       — Может быть, у вас есть какие-то вопросы ко мне?       — Да у меня только один, тот самый, может ты все-таки мне…       — И не мечтайте, Куроо-сан, — режет отказом без ножа.       Вот как. Акааши успешно меняется ролями в игре «хищник-добыча», даже ни шанса не дает Куроо обратно занять позицию плотоядного животного. Такая рокировка Тетсуро по вкусу, только если в ней участвует Кейджи. Поэтому он не против.       — Вы до сих пор поддерживаете связь со своей матерью?       В моменте взгляд Куроо стекленеет и уносится куда-то сквозь. Кейджи больше не может уловить его. Чувство удовлетворения копошится где-то в печенках. Все-таки, ему удается всколыхнуть те самые, настоящие, без придури, эмоции Куроо. С ним и вправду сложнее всего. Кто-то беззастенчиво врет, но с серьезным лицом, немного стыдясь своего же вранья. Кто-то рассказывает все честно, изливая в этом кабинете душу. А кто-то — Куроо Тетсуро. И вообще непонятно, что у него сейчас в голове.       И не быть Акааши Кейджи хорошим специалистом, если он не сумеет докопаться до сути дела. А ему ну очень, очень надо. У него свои цели. И свои методы их достижения. Когда-нибудь, Куроо расколется. Кейджи думает — если расколется, то ему все по плечу.       Идти по головам своих же подопечных? Запросто. Как два пальца. К каждому же свой подход, верно?       Куроо возвращается в реальность.       — Фу, Кейджи, ну и скучные вопросики ты приготовил.       — А я думаю, что вам понравилось, — Акааши ехидно улыбается и вглядывается в меняющиеся эмоции на лице Тетсуро.       У Тетсуро вообще как-будто атрофированы лицевые мышцы и сжаты в ухмыляющийся комок нервов. Но если приглядываться долго, то можно заметить малейшие колебания. Как маска тихо трещит и крошится.       — Так поддерживаете, Куроо-сан, или же нет? — он давит. И давит сильно.       — Нет, — голос у Куроо вмиг становится осипшим.       — Почему?       — Мамочка умерла.       Куроо поднимает голову и смотрит прямо в глаза Акааши. Смотрит так, что у Акааши начинают подрагивать нижние ребра, а спина покрывается мурашками. Кейджи отворачивается, закрывает окно, скидывая свой озноб на сквозняк. Приводит себя в чувства за считанные секунды, возвращается обратно.       — Прошу прощения, если задел вас, — и снова эта улыбочка.       — Не меня, — Куроо встает и выходит из кабинета.       Конечно же, блять, хлопая дверью. Акааши смотрит на осыпающуюся с потолка штукатурку и думает, что недолго этому месту осталось. Еще хоть один вопрос насчет мамочки Тетсуро, и он тут по кирпичику весь рехаб разнесет. Что же там за история-то такая?       Куроо не приходит на ужин. Куроо снова упарывается в свои картины. Ойкава его не трогает, молча отворачивается к стене и пытается уснуть. До отбоя еще много времени, но ему просто больше нечего делать.       В итоге ощущает, что еще хоть одна секунда в этой комнате с Куроо Тетсуро в подарок к ней, и его разорвет. Разорвет, как атомную бомбу, кропотливо собранную самыми гениальными мастерами. На тысячи осколков. Ну, или его уже рвет, а он от шокового состояния не замечает. Причем, рвет уже давно, по всей видимости. Поэтому Тоору встает и выходит. Хотя бы просто во двор, подышать, освежить голову, и все такое.       Куроо остается один, даже голову не поворачивает на закрывшуюся дверь. Он увлечен. Замачивает руки по локоть в краску, мажет пальцами по холсту, много думает, пытается разобраться в себе. Пытается хотя бы понять, в чем ему нужно разбираться.       Дело гиблое, он знает. Задачка со звездочкой. Но ведь попытка не пытка?       И все-таки.       У него рисование как множество разных способов разнообразить жизнь. Либо отвлечься, либо развлечься, либо в себе покопаться, либо подумать, либо придумать, либо осуществить задуманное, и так до бесконечности. И всегда по-разному.       Может, он поэтому и отточил свои навыки в написании самой мрачной чернухи на холстах? Слишком долго разбирался со своей никчемной башкой, что выучился изображать эту мысленную муть? Визуализировал свои душевные страдания? Что это вообще?       Наступает время инвентаризации. Весна, все-таки, и нужно расчищать свой ебучий балкон жизни для того, чтобы вечерами на нем стало комфортно сидеть.       Куроо закрашивает холст аквамариновым цветом, набрав прямо в ладони масляную краску. Нужно будет попросить кого-то купить еще.       Он начинает анализировать саму жизнь. От рождения начинать тупо — там вообще еще пиздючество. Едем дальше, подростковый возраст. Тут уже разветвление — либо пубертатный период, либо послепубертатный. Первый вариант отметается. Во второй лезть страшно.       Тетсуро добавляет киноварь.       Его личные ошибки, которыми он знатно подпортил жизнь другим людям? Да их дохуя. Но мы не идеальны, так бывает. Так случается, у кого-то больше, у кого-то меньше. Кто виноват, что Куроо просто проиграл лотерею генофонда, ну или последним прибежал к Богу в очередь на мозг, потому что раскумарился косячком на пару с Адамом в саду?       Куроо нравится оттенок берлинской лазури, но она сюда не впишется. Сюда впишется сапфировый.       А если брать в расчет только близких ему людей? Ошибки, которые навредили его близким? Ну нет, такого точно быть не может, он бы никогда…       Тетсуро разворачивается к пустой кровати Ойкавы. Вот тут-то и оно.