услышь меня и вытащи из омута.

      — Я Махиру, и я уже двадцать три дня не употребляла наркотики.       Махиру — молодая светлая девчонка, похожая на весенний солнечный лучик. От полного сходства ее отделяет лишь какая-то затравленная тоска в глазах. Яку думает, что если бы не ее пережитый опыт, она точно была бы заряженным электровеником. Но увы, жизнь сложилась, как сложилась, и ничего поделать с этим нельзя.       Яку вообще никого не винит в этом.       Он все-таки приходит на группу по совету Льва. Сидит сейчас и думает, какого хрена вообще стоит следовать советам, внимание, Льва Хайбы. Мориске обводит скептичным взглядом всех присутствующих. Понимание того, что он, как бы, и без них справится, приходит моментально.       Насколько адекватно будет просто встать молча и уйти? Но очередь говорить доходит и до него.       В руки Яку передают какую-то плюшевую хрень, которая означает, что право голоса сейчас у держащего эту штуку.       — Я Яку, и я уже полгода не употреблял наркотики.       Плюшевой хренью оказывается уродливая и весьма неудачная попытка на Патрика из Спанч Боба. Замечает этот забавный факт Яку лишь потому что зачем-то опустил глаза на свои руки. По толпе проходится удивленный вздох. А чему они удивляются, собственно?       Тому, что Яку не употреблял из-за того, что торчал эти полгода в рехабе? С таким же успехом можно было просто захлопнуться случайно на полгода в квартире и никуда из нее не выходить. Мориске вообще не принимает восхищение толпы к такому факту. Да, соблазны были, они сновали будто привидения вокруг тебя, в метре, в полушаге, но он не сдавался, что похвально. Но не за это его стоит хвалить.       — Вы — большой молодец, Яку! Похлопаем! — возникает предводитель группы. Или кто он у них, блять.       Яку тихо фыркает и передает подобие Патрика дальше.       Тут вообще на кого ни посмотри — сплошь сложные поломанные судьбы. Они пока даже и не говорят про свое прошлое, да и про причину своего присутствия здесь тоже. И не собираются явно, тут не психологический кружок. Яку, и не только Яку, любому глупцу и с одного взгляда ясно, что от хорошей жизни торчать не начинают. Разве что, от слишком хорошей. Когда уже делать нехуй и ты в погоне за острыми ощущениями, перепробовавши уже все, что только можно, прикладываешь свои ручонки к тому, что уже ну никак нельзя.       У самого Мориске за плечами опыт в военных действиях, несколько горячих точек в послужном списке, жетон на шее, спрятанный от глаз под одеждой, и отточенная привычка не греметь ложкой об тарелку. Список так себе, на скорую руку, рецепт оладьев без молока на воде. У него и до войны особые замашки имелись. Не в этом дело.       Под особыми замашками имеется в виду нечто ужасное, ужасающее, что не описать словами. Не изобразить красками. Не озвучить инструментом. Это лишь только прочувствовать, но не дай Бог хоть кому-то в жизни такое испытать.       У Яку Мориске есть своя личная мерзкая тварь, которая растет и подпитывается самим носителем с самого ебучего рождения. Она издает самые кошмарные звуки, самые гнетущие речи внутри тебя. Она травит тебя, будто она — тот самый недолюбленный никем старшеклассник, а ты — худощавый парнишка в толстых лупах, на котором табличка груши для битья.       Топить алкоголем ее — забавное занятие. Действительно, забавное. Она так играется с тобой, соблазняюще замолкает на пару секунд, будто к тебе уже снизошло исцеление — а рано радоваться, сука. Несколько лет пустых попыток довести себя до крайне стадии алкоголизма можно смять и кидать комки в мусорку на расстоянии, как еще одна забавная игра в твою же жизнь.       Стоит лишь на мгновение блеснуть мысли, что алкоголь уже не сможет заглушить эту мерзкую тварь, и ничем тут не помочь. И следующая мысль оказывается еще быстрее — существует что-то мощнее алкоголя. Что-то такое, что накроет и перекроет тебя наглухо вместе с твоей мерзкой тварью внутри сидящей прямо в печенках, что оглушающе завывает ночами, днями, да ей вообще похуй, когда выть — она сама себе хозяйка.       Яку ненавидит чему-то подчиняться. Тем более, когда это определенно отбирает твои и так крохотные остатки жизни. То, что что-то заправляет балом его жизни — убивающий, медленно, но, сука, верно идущий к своему концу факт. Что-то, кроме него самого.       Мориске слишком сильно любит жить. Настолько сильно, что он трижды топится в собственной ванной, но тварь выталкивает его наверх. Настолько сильно, что он дважды режет вены вдоль, но тварь затягивает раны чуть ли не со стремительной регенерацией. Настолько сильно, что четырежды уж точно Яку бросается напролом пулям, но тварь заботливо натягивает на него бронежилет. Настолько сильно, что он несколько раз порывается прыгнуть то с окна, то с крыши, но тварь за шиворот тянет назад и отчитывает, как родитель — грозя пальчиком. Настолько сильно, что ни одна попытка передоза уже похуй чем не венчается успехом.       Тварь тоже любит жить. И готова рвать своими острыми зубками за эту возможность.       Яку чуть ли не слезно просит эту тварь отъебаться от него, но тварь заливисто хохочет — это невозможно, ведь тварь и есть часть Яку Мориске. Родились и умрут они вместе в один день, но все свершается лишь тогда, когда сама тварь этого хочет.       У него разрывается голова, теряются, путаются мысли меж собой, не давая вздохнуть полной грудью — процесс задумчивости напрочь отключает все остальные процессы жизнедеятельности. Он уже давно в душе не ебет, кто на самом деле хочет жить. Сам Яку или, все-таки, эта мразота.       Вкрадчивый шепот просит одуматься и понять, что они одно целое, но Мориске упорно вертит головой — никогда ему не слиться воедино с хуетой, которая нагло отбирает его свободу действий.       Впервые тварь затыкается под цветными веселыми колесами, которые Яку шлифует для верности односолодовым вискарем. И после, словно обиженная чем-то, не издает ни звука недели две. Можно, конечно, списать еще и на лютейшие отходняки. Когда тебя переебывают отхода — тварь вообще последняя обсуждаемая в твоей голове тема.       Ублевываться после такого улетного уик-энда весело, бесспорно, но вискарем наркоту Яку благоразумно больше не глушит. Яку пробует всевозможные способы заткнуть своей родной мразоте рот. И такой экспериментальный кляп ему до поры до времени по душе.       А потом является вторая тварь — зависимость. И нет, Яку не скажет, что его прямо-таки кроет, словно цунами, с головой ебучая ломка и тряска всего тела вплоть до кончиков пальцев, что стремительно леденеют, вовсе нет. Своей зря не отстреленной башкой-то он понимает, что нихуя это не от наркоты он зависимость словил. А от твари своей первой ненаглядной, подобной ревнивой жене из примитивного ситкома, где уже никому, блять, не смешно, но закадровый смех считает по-своему.       Так и живут. Она, падла, ревнует к каждой проносящейся мимо поеботе, а он, сука, страдает. Прикипел, видите ли.       В рехабе они с тварью душа в душу — она замолкает, лишь тихо отскребывая когтями по кусочку его плоти ночами. А при виде Льва она расчехляет свою ментовскую мигалку и воет печальной, но ультразвуковой сиреной, разрывая виски, не щадя барабанные перепонки. Всего на долю секунды. Подает какие-то сигналы о том, что ей, блять, чертовски страшно. Ведь она не хочет умирать. Но будто уже выбора нет.       У Яку на время сирены даже бровь не дергается — его так затрахала эта тварь, что по уровню его собственного похуизма сравнится только похуизм камня Моаи с острова Пасха.       Она раскрывает свою пасть одновременно с шепотом рядом сидящего пацана.       — Тухло тут как-то.       — Согласен.       — Намутим чего-нибудь?       На чаше весов сейчас снова либо тварь, либо здоровая жизнь. Яку задумчиво обшаривает глазами потолок, рассматривает каждую пылинку на стареньких желтоватых лампах, находит того, в чьих руках Лжепатрик, встречается взглядом с тем самым пацаном. Тварь преданно пищит, децибелы зашкаливают, терпеть больше невозможно.       Яку думает: «а почему, нахуй, я, а не тот чел слева от тебя, например?»       Яку говорит:       — Тачка есть?       Если и душить эту мразь, то по полной программе.       Гнида готова рвать ему глотку, разбрасывать кишки, устраивать салюты от взрыва его сердца, но Яку уже похуй на нее — Яку закидывает два колеса и больше он ее не слышит. Пускай помучается.       Вспоминается тот разговор со Львом про обмен значками кучкой хуил. Тут сегодня обмен далеко не теми значками. На это стоит лишь грустно усмехнуться, но даже на усмешку сил нет. Так сильно энергетически выжирает его тварь, что успевает конкретно подзаебать всего за минуты своего возрождения. Сильнее кричит только перед тем, как подыхать собирается, сука.       Ощущение реальности размывается. Если честно, Яку ненавидит быть нетрезвым. Но кто его нахуй когда спрашивал вообще о чем-либо? Определенно — лучше быть нетрезвым, непонятно в каком состоянии, чем слушать денно и нощно стенания этой прожорливой гниды.       Невнятный кутеж с незнакомцами хер пойми где — последнее, о чем вообще предполагал Яку, когда нагло пиздел в глаза Акааши Кейджи и выписывался из рехаба. Хотя, что еще можно было ожидать?       После — ему стыдно. Пиздец как стыдно. И стыдно, почему-то, перед Львом. Он же, блять, верит в него.       А Яку стоит перед воротами реабилитационного центра и смотрит с ухмылкой в глаза хмурому Хаджиме, который до конца не вникает в произошедшее. Яку бабки протягивает, требует свою излюбленную випку, не обращает внимание на разрыв шаблонов у нарколога. Это не его личный кризис, и переживать он за кого-то не станет.        Внутри опять все вопит, вопль пронизан ужасающим страхом — настолько сильно твари не хочется сюда возвращаться. Яку бьет, и бьет лишь бы побольнее. В своем сознании он хуярит без разбору битой с гвоздями, крушит все вокруг, да так, чтобы твари уж точно с головой досталось.       Тварь херачит его всю жизнь с ногами в тяжелых берцах, с энтузиазмом, от всей души, а ему чего? Нельзя, что ли? Он только начинает чувствовать на губах привкус ее крови, победы на ней. Не масштабной победы, конечно, но начало лишь только положено.       За такое долгое количество времени научиться и привыкнуть можно ко всему, чему угодно. Яку растет и двигается дальше — гнида лишь злостно топчется на месте, словно маленький ребенок, которому по башке переебал игрушечным самосвалом соседский пиздюк. Дать сдачи — сил нет, жаловаться мамке — не по-пацански.       Лев встречает удивленно распахнутыми зелеными зенками. Он бросается к Яку, забирает у него в свои руки тяжелые сумки. У твари не то чтобы охрип голос, он улетучился в пиздовьи гнезда, где хуй кто что достанет уже. И она сама следом за голосом отползает на попятную с белым флагом, мол, все, Яку, иди ты нахуй со своими приколами.       — Ну как же так, Яку-сан?!       А что в таких ситуациях нужно вообще отвечать? Правду? Предусмотрительно соврать? Придумать какую-нибудь гениальную историю, ну, как сам Яку любит? Да разве же летящие ошметками куски плоти сюда вписываются? Вписываются, еще как вписываются. Но Яку не будет шугать Льва, чтоб тот откатился словно так же, как и знатно пошуганная сейчас тварь.       — Да по тебе, Левушка, соскучился, мы же на курорте, блять, здесь все собрались.       И Левушка, доверчивый Левушка, конечно же искренне верит, по-доброму, со всей своей наивностью, которую так и не смог удачно проебать в этом месте.