VIII
3 мая 2025 г., 01:58
— Эх, Мори, Мори, не сахар тебе, сейчас, конечно…
— Ой, да заткнись ты уже, а?
Яку вяло ковыряет вилкой макароны — или гречку, уж настолько плохо выглядит это блюдо — и представляет, как радостно потыкивал этой же вилкой Сугавару. Сегодня все действительно бесит.
— Как твои раны, Тетсу? — Тоору пытается отвлечь всех от темы возвращения Яку.
Друзья друзьями, но понимание того, что тема не является желанной для Мориске, приходит вообще не всем.
— Заживают.
— Да ты теперь можешь хвастаться тем, что у тебя было ножевое, чувак! — хер пойми чему восхищается Суга.
— Ты думаешь у меня и до этого психозного ножевых не было?
Куроо пьет водичку, Ойкава на него подозрительно смотрит, но вскоре отворачивается к Суге и они вместе начинают куда-то собираться. Их затее не суждено состояться — в столовую заходят непонятные мужики, которых ребята видят в первый раз. А вслед за мужиками идет разъяренный Иваизуми.
— Проверка? Какая в пизду проверка? Вы там че, охуели совсем что ли?
— Иваизуми-сан, не стоит так нервничать.
— Нервничать? Я не нервничаю, я сейчас пиздец как агрессирую в вашу сторону, вы должны это понимать.
— Это одно и то же, Иваизуми-сан.
— Вы мне лучше скажите, какого хуя вы отклоняете запрос бюджета на исследование в КДЛ? Мне мочу с анализов на вкус пробовать что ли?
Мужчины в пиджаках переглядываются. А у Яку сегодня слишком дерьмовое настроение, он тоже не прочь поругаться. Он встает со стула, стукнув стаканом по столу так, что кисель льется из него на руки и на стол. Внимание переключается на него.
— Я согласен, вы там вообще все охуели, — Яку стряхивает кисель с ладони.
— Почему? — возмущаются люди из проверки.
— Да просто так, ахуели.
— Мори, ты че творишь! — шепотом пытается одернуть его Суга, но все попытки терпят крах.
Начинается какая-то непредвиденная потасовка с проверкой, главврач за это по головке точно не погладит, Куроо пытается незаметно слиться — участником подобного раздора ему точно быть не хочется.
— Все, я потопал, мне к Кейджи надо.
Тоору провожает его глазами.
***
Кейджи не пристало вести себя невоспитанно перед другими людьми. Он каждый раз после визитов Тетсуро чувствует, как вина укоризненно всплывает из глубин его сознания, заполняя все мысли черными кляксами. Становится стыдно, до безобразия стыдно, замять вину нужно экстренно. Не потому что Тетсуро выглядит как-то в край отчаянным, а потому что самому Акааши нужно это сделать. Для успокоения души. Кейджи начинает думать, анализировать каждое слово и действие Куроо, для того, чтобы придумать уже хоть что-нибудь. В голове вскользь, гадко прозмеивается та самая сказанная Куроо на полуулыбке фраза. Кейджи усмехается. Не в самом же деле ему, ради замятия мнимой обиды, придется это делать. Но тут до Акааши сразу же доходит мысль: он вспоминает, с каким мимолетным интересом Тетсуро разглядывал корешки его книг. Акааши тут же подрывается с места, захватив в собой только бумажник. Выбор нужной книги дается с трудом. Во-первых, Кейджи наверняка не знает, любит ли Куроо вообще читать. Вдруг Куроо рассматривает книжки только лишь потому что хочет сначала научиться это делать. Нет, ну мало ли? Во-вторых, если все-таки читает, то что именно? Понравится ли ему излюбленный самим же Акааши Гамлет, или, может быть, Куроо найдет отклик в «Божественной комедии» — заблудится среди стихотворных строк, подобно Вергилию в невежественном лесу и начнет размышлять о том, в каком из концентрических кругов он сам окажется после смерти. Нет, не то. Акааши теперь точно не уверен, хорошая ли это затея вообще. В конечном итоге Кейджи, вернувшись в центр и шагая по коридору в кабинет, держит в руках повесть Ричарда Баха. Она не слишком длинная и не настолько глубокая, как предыдущее чтиво, но Куроо точно должна понравится. Акааши, сколько себя помнит, всегда искренне восхищается искусством в любом его проявлении. Но живопись всегда будто стоит на первом месте. Ему нравится, как аккуратные мазки красок превращаются в портреты, пейзажи, натюрморты, или же даже в абстрактные, непонятные человеческому глазу фигуры. Они вызывают у него восторг и окрыляют вдохновением. Кейджи чертовски хочется непрерывно творить шедевры, оцениваемые в пару десятков миллионов, и это при том условии, что он никогда то и кисти в руках не держал. Конечно, он рисовал незамысловатые картинки с коряво-раскрашенным солнцем на углу смятого листка, когда был совсем еще маленьким мальчиком, но это совершенно не тот уровень, к которому хочется стремиться. Акааши, возможно, мог бы стать настоящим поэтически-романтическим безумцем, изображая что-то подобное картинам Эдварда Мунка — антропоморфные, искаженные мукой люди, крик и отчаяние в теплых тонах. Или он мог бы передавать жару летнего полудня в натюрмортах спелых, сладко пахнущих груш. Но Акааши совершенно был не готов к тому, что на него сквозь черные очки однажды посмотрят взглядом того самого, что ни на есть настоящего фантазиста и поэтического безумца, окрестят музой, что именно он, Кейджи, отпечатается на полотне вместо тех самых чертовых груш. Сама мысль о том, как Тетсуро с нажимом мягкого грифеля запомнит каждый изгиб тела, изучит его вдоль и поперек, заставляет щеки непроизвольно вспыхнуть алым цветом, ноги — задрожать предательски. А еще она раздражающим жужжанием в голове заставляет обмякнуть в чужих руках и запахе синтетики вперемешку с табаком. Акааши даже не вздрагивает, стоит ему услышать, с каким грохотом распахивается дверь кабинета. Знает, что эта глуповатая манера присуща только Куроо. Он вальяжно разваливается на мягком диване, сверху вниз глядя из-под черных линз своих очков. Кейджи думает, что Тетсуро весь — разруха, что когда-то была поистине чем-то прекрасным, и от этого внутри тоскливо, волком выть хочется. Он чувствует на себе ответственность стать единственным безумным скульптором, решившим отстроить из несчастных обломков что-то сродни похожее на горячо любимую Венеру Милосскую, если это еще возможно. — У меня для вас есть подарок, Куроо-сан — он мягко улыбается и устраивается в своем кресле поудобнее. Ловит слегка удивленный взгляд Тетсуро на себе, пытается понять, что же на самом деле бушует внутри этой лохматой бестии, как суметь разобрать, различить этот комок чувств и эмоций, что крохотно да порционно выдает сам Куроо напоказ. Кейджи протягивает книгу через стол, Тетсуро учтиво встает и благодарно принимает подарок. Тех, кто говорит, что «книга лучший подарок», Тетсуро называет позерами. Не иначе. Потому что они дарят книги лишь потому, что знают эту фразу про лучший подарок. А что действительно хочет получить человек — в душе не ебут. Ни черта они не смыслят. Книга и вправду лучший подарок, только если даритель подметит страсть человека, сразу же почувствует чем горят истинные желания чтеца. Тогда да. Кейджи подметил. Неужели Куроо слишком явно облапал своими глазами его книги на столе? Иначе почему Акааши сейчас протягивает ему в руки книгу? — Я выбрал эту книгу не просто так. Главный герой в каком-то смысле напомнил мне вас. Неординарный, изгнанный стаей на дальние скалы, обреченный провести остаток жизни в одиночестве. Но вы, как и он, вопреки ожиданиям, ничуть не скучаете по былому. Только вот, у Джонатана была мечта, он всецело ей отдался, пока был отшельником. Акааши изящным жестом поправляет очки, ожидая ответа от Тетсуро, но тот, похоже, смиренно ждет, пока психолог закончит свою мысль. — И мне показалось, что у вас ее нет. Главной моей задачей является то, чтобы вы задумались о своих желаниях или целях после выписки отсюда. Если Джонатан был так одержим полетом, значит, он действительно стоил того, чтобы наделить его смыслом своего существования? Вот и вам нужно задуматься о своем «полете». Как человек, вы мне нравитесь, Куроо-сан, и я не хотел бы, чтобы вы угасали. — Мне не зачем мечтать о чем-то, Кейджи, — Куроо лаконично отрезает, даже не задумываясь насчет своих грез. Куроо Тетсуро не имеет право о чем-либо мечтать. Он сам у себя отобрал это право еще давно. Потому что Куроо Тетсуро не достоин мечты и ее исполнения. С Куроо интересно разговаривать о чем-угодно, это Кейджи понимает всего за один нормальный — наконец-то — сеанс с ним. Тетсуро без умолку может рассказывать о своих любимых произведениях, подпитывая это активной жестикуляцией, а Акааши кивает и мягко улыбается, не смея перебивать столь интересный поток мыслей. Даже те редкие минуты, когда они просто молчат — и то приятно. Неловкость между ними проворной кошкой не проскакивает. Но сейчас — пора тех самых, серьезных, глубоких, ноющих вопросов, которые мрачно колышут все нутро, расковыривая кровавые окопы. — Куроо-сан, вы мне как-то сказали, что ваша мама умерла, — Кейджи специально глотает грубую формулировку «мать». — Что вы чувствуете по этому поводу? Тетсуро долго смотрит прямо в глаза, молчит, затем отводит внимание в окно, где все так же неизменно и пасмурно царствует косой дождь вперемешку с ветром. В этом городе осень никогда не сдается и не уходит на время. Куроо хотел бы стать этой осенью. — Что я чувствую? Это я ее убил, Кейджи. У Кейджи внутри все застывает леденящим кошмаром. Но он держит невозмутимое лицо, терпеливо ждет продолжения. Мамочка всегда гладила по голове Куроо, когда тот рисовал очередную мрачную чернуху с кровью, кишками и, естественно, трупами. Мамочка говорила, что ее сыночек большая молодчина, целовала в макушку и совсем, совсем не замечала хищной и больной ухмылки Тетсуро. Мамочка его сильно любила. Мамочка заливалась горькими слезами, когда невесть чем передознувшегося Тетсуро грузили в машину, и лихоматочно орала вслед, когда машина уезжала. Куроо случайно убил ее, и больше мамочка не поддерживала его абсолютно во всем, не обнимала крепко и заботливо, не успокаивала в трудные минуты. Он убил ее в своей голове и больше мамочки нет. Но Куроо очень сильно скучал. До слез, да плакать не умел. Куроо Тетсуро выдумал себе свою мамочку. Потому что его настоящую мать жестоко убил его собственный отец. Куроо все это видел своими глазами. Он всегда помнил ощущение капель крови на своем лице, которые отлетали от хлестких ударов кулаков отца по уже безжизненному телу матери. Вследствие, отца, конечно же, посадили. А самого Куроо, конечно же, отправили в детский дом. Мало кто знал, что Куроо, вообще-то, сирота. В детском доме скучно, неуютно, грязно, паршиво, погано, да вообще все синонимы слова «хуево». А как еще там могло быть? Явно не сказочно. Сознание Тетсуро успешно заблокировало это мерзкое воспоминание. И заботливо подсунуло ему тот самый так нужный тогда образ любимой мамочки. Мамочка, которая сделала все для того, чтобы Куроо не сдох раньше времени в этом стремном мире. Мамочка, которую так же жестоко, подобно своему отцу, убил Куроо. После ее убийства дышать действительно стало легче. Он безмерно скучал, но понимал, что без этой психозной выдумки жить гораздо лучше.***
По этим дням недели обычно приходят те, кто хочет навестить своих родственников, друзей, знакомых, сидящих в рехабе. Атсуму выходит на первый этаж, видит там свое отражение, собирая удивленные вздохи тех, кто впервые видит близнецов вживую да так близко. — Поглумиться пришел? — Какой же ты тупой, Тсуму. Осаму передает ему пакет с яблоками, Атсуму думает — как же это формально. Под закатывающиеся глаза брата спрашивает, почему же тот не положил еще и апельсинок. — Не в реанимации вроде лежу, — поясняет. — С твоим образом жизни благодари меня за то, что все-таки не в ремке очнулся. — Какой же ты, блять, высокомерный. — Снова хуйню несешь, братик. Атсуму понимает, если брат сейчас же, в эту же секунду, не даст по съебам — будет драка. Да драка масштабных размеров. Уж настолько его бесит своя же рожа напротив. Но он молча берет пакет и уходит, не попрощавшись. Да, Атсуму скотина, не уважающая все, что для него делают. Он не отрицает. Потому что он и не просит подобного внимания к себе, не ищет ласки в других людях. Ему это нахуй не надо. Атсуму вообще ничего нахуй не надо. Он слышать и видеть не хочет сейчас никого. Иваизуми вообще похуй на происходящую сейчас в холле драму, он видит проходящего мимо Ойкаву, останавливает за руку. Ойкава по-привычному начинает ужиматься и намеревается потрогать пальцем нос Хаджиме, но нарколог его одергивает и заставляет послушать. — Ойкава, к тебе тоже кто-то пришел. — Кто? — Ойкава резко застывает. — Черт! Ну кто еще мог прийти к нему? Блять, вот это действительно пиздецкий пиздец.
