услышь меня и вытащи из омута.

      Акааши нравится проводить групповые сессии. На них он видит всех и сразу, словно на ладони, точно так же, как и смотри он с высоты на простирающиеся снизу равнины. Видно все, и видно четко. Можно наблюдать, как меняется характер и поведение человека в условиях большой численности. Как они между собой взаимодействуют. Могут ли спокойно ужиться полтора часа в компании. Не проявляет ли кто агрессии. Это действительно интересно и лучше раскрывает психологические портреты.       Кейджи вспоминаются занятия в университете, как его любимый преподаватель отчаянно советовал испробовать все прелести художественной декламации в рамках групповой сессии. Это увлекательно, действенно, поразительно раскрывает глаза тому, кто принимает участие в терапии.       Идея действительно рабочая. Акааши распечатывает к каждому человеку ту вырезку из произведений, которая максимально с ним схожа. Все должны по очереди вдумчиво и выразительно этот текст прочесть, несомненно испытывая на себе каждую пропечатанную строчку. Акааши умеет попадать в ноты человеческих душ.       После прочтения нужно обозначить свои мысли по поводу вырезки. Согласны ли они с подбором, проникаются ли чувствами родственности, какие эмоции испытывают. Максимально честно, прямо, без ужимок и увиливаний.

      Думаю, Гэтсби и сам понял, что никто и

не собирался ему звонить в тот день,

а, может быть, этот звонок и все с

ним связанное уже перестало занимать его.

Если все было именно так, то в последние

мгновения своей жизни он не мог не понять,

что рухнула та опора, на которой держался весь его

уютный мир — мир юношеских мечтаний и грез.

Его путеводными звездами были

Вера, Надежда и Любовь, но рыцарю Святого Грааля

пришлось заплатить слишком высокую цену за преданность…

Над ним разверзались равнодушные небеса,

безжалостное солнце опаляло тело и душу

сквозь пожухлую листву, а он не переставал

удивляться, как нелепо устроен мир,

какими бесполезными могут

быть розы и насколько тщетны попытки молодой травы

укорениться на бесплодной и жестокой земле.

Грубый овеществленный мир обрушивался на него

и теснил робкие фантомы призрачной мечты, а

из-за желтеющей листвы деревьев уже выдвигалось

мрачное видение ночных кошмаров — пепельно-серый

силуэт его жестокого палача и неправедного судьи…

«Великий Гэтсби»

Ф. Скотт Фицджеральд

      К концу текста голос проседает, чуть ли не сипит, и нет, вовсе не от усталости долго говорить. Голос проседает от чувств. Больно, невероятно больно, а еще примешивается капелька все-таки спокойствия. Что не один ты такой, существует где-то в мире еще одна подобная ситуация. Вторая, третья, десятая, сотая. Это вовсе не уникально. Так бывает. И с этим нужно справляться.       — Спасибо, присаживайтесь, — говорит Акааши.       А ведь сам за мгновение до этого застывает без сил пошевелиться. Потому что поражен. Потому что никто так не озвучит эмоционально точно, со стопроцентным попаданием, то описанное переживание, кроме как очередного его носителя.       И Тоору садится.       Позже они встречаются еще раз в кабинете Акааши. Уже один на один. Тут прохладно, открытое настежь окно, веет петрикором с улицы, слышится шум листьев. Диван предательски удобен для откровений.       — У вас, наверное, есть затаенная обида на своих родителей?       — Почему?       — На подсознательном уровне вы думаете, зачем же вас бросили так резко и без предупреждения.       Акааши Кейджи не задает вопросов. Он говорит фактами.       — Вы так пытаетесь им насолить. Что-то вроде «посмотрите, что со мной происходит, пока вас нет», так? Свалить свою вину на них. Что в вашей же слабости виноваты они.       Кейджи не говорит грубо, он преподносит на блюдечке как оно есть в первозданном своем виде. Ойкава ест с этого блюдца и умывается собственными рыданиями. Не стыдно плакать, когда хочется. И когда это действительно нужно.       Кейджи только рад дать волю запертым эмоциям своих подопечных. Потому что это разгружает, дает свободу на долгое время, не сковывает ходьбу по тропе жизни. Так действительно нужно.       И Ойкава впервые выговаривается. Полностью. От и до.

***

      — Яку-сан, вы куда?       — Ты меня даже до туалета, блять, сопровождать собираешься?       — Яку-сан!       — Ну что такое, Левушка? — Яку со вздохом останавливается и разворачивается.       — Я, вообще-то, жду вас в процедурке уже целых сорок минут. Вы не в курсе?       У Льва недоумевающий вид человека, который искренне не понимает, почему он вообще должен спрашивать, в курсе ли Яку, что у него сейчас сдача крови по расписанию. У напористого Хаджиме и невесть откуда взявшегося агрессивного Мориске все-таки получилось выбить возможность исследовать анализы в ближайшей лаборатории за городской бюджет. Бюджет выбили, а кровь сдать все никак не могут.       — Нет, Лев, не в курсе.       — А я-то жду ведь!       — Если это свидание, то на процедурку я не согласен.       — Это не свидание, Яку-сан! То есть, стоп, что?       Хайба очень мило запинается об свои же слова, теряется, а Яку насмешливо так смеряет того взглядом, ведет бровью, да эхом отдает:       — Что?       — А куда бы вы хотели сходить?       — Ну точно не в процедурку, Левушка, отъебись, дай поссать сходить.       И уходит, оставляя Льва в таком же дичайшем недоумении, что в начале диалога. Дразнить медбрата вообще забавное занятие, думает Яку. И он все-таки, спустя пятнадцать минут, доходит до процедурки, сдает кровь, да понимает, что Льву он хоть все пять пробирок кровью наполнит. Для Левушки ничего не жалко.       Тварь молчит все недели, что прошли с его возвращения в рехаб. Это удивительно. Удивительнее только то, что тварь действительно катастрофически боится Льва. Она даже не подает малейших признаком жизни, не пищит, не копошится, не скребется. Вообще ничего. Как будто бы она, наконец-то, сука, сдохла. Но Яку знает же, что это вовсе не так.       Странно, конечно, непривычно. Но так спокойно, умиротворенно и тихо внутри не было никогда. Без всяких потопов себя самого же в алкоголе и наркотиках. Мориске понимает, что наступит день, когда из рехаба все же придется съезжать с концами. И тварь снова начнет визжать на ультразвуке. Не вечно же быть ему приклеенным ко Льву.       Но думать об этом вовсе не хочется.       — Эх, Левушка, встреть я тебя раньше, может я и не торчал бы никогда.       Лев добирает последнюю колбочку, смотрит озадаченно, но спрашивать ничего не спрашивает. А Яку, будто и так все понимает, еще более туманно поясняет:       — Ты мой самый лучший приход.       В процедурку забегает Куроо, треплет Яку по плечу, говорит, что хорош уже тут хуйней страдать, другие тоже хотят кровью делиться. Сгоняет с насиженного места, сдает свою кровь, хотя и так все понимают, что кому-кому, а уж Куроо-то вообще сдавать кровь бессмысленно.       Куроо вообще тот еще шалопай. Точнее, кажется таким. Он, конечно, человек ответственный. Но явно не за себя. А если не умеешь нести ответственность хотя бы за себя, то на остальное и смотреть не будут.       — Что-то дохуя ты забрал, Лев, — Тетсуро пытается встать со стула, но оседает обратно.       — Что с вами, Куроо-сан? — Лев обеспокоенно оглядывает его.       — Да что с ним может быть? — язвит Яку, но сам начинает суетиться вокруг Куроо. — Эта шельма нас всех вместе взятых еще переживет, неубиваемый чертяка.       — Ага, — слабовато тянет Тетсуро. — Я, типа, до двадцати семи если дожил, значит вы все точно до сотки протянете, — пускает смешок, и попытка встать ему удается.       Ничего гениальнее, чем сходить после такого помутнения покурить, в голову ему, естественно, не приходит. Куроо поднимается на десятый этаж. Не замечает лужи — будто, Иваизуми уже успел побывать здесь — но замечает, что с двери на крышу снят замок.       Интересно так, ни разу еще Куроо здесь не был на крыше. А тут так и манит этот вход.       Редко бывает, но в этом городе все же встает солнце. После дождя оно особенно ярко. Кейджи стоит у края, облокотившись на перила. Они прочные, даже с виду кажутся такими. Тем более, слишком далеко, чтобы упасть.       Кейджи не щурится от взошедших лучей. В этом городе никто не привык к солнцу, но Акааши все равно стоит так, даже не жмурится. Подставляет свое лицо под ласки весеннего яркого солнца, как кот, который спит, развалившись под самым светом. Спокойный весь. Собранный.       Куроо нравится спокойствие Акааши. Куроо и сам всегда подлавливается на его тихую волну умиротворенности, даже не смотря на свое желание как-то всполошить атмосферу. Акааши — безмятежный штиль. Куроо — бушующий шторм, настигнувший мореходов врасплох.       — Куроо-сан, ваша природа мне непонятна. Вы сами по себе так противоречивы.       Кейджи даже не оборачивается, стоит все так же, с закрытыми глазами, будто говорит в пустоту, но на самом деле знает, кто сейчас стоит за спиной. Куроо усмехается и подходит ближе. Акааши продолжает:       — Это возмутительно.       — Только не говори, что тебе это не нравится, Кейджи.       — Нравится. Это противоречие делает вас живее всех живых.       Акааши разворачивается, смотрит прямо в глаза. Он до сих пор не щурится, ему будто бы плевать на то, что его припекает лучами солнца. Куроо морщится и думает, где же Кейджи такому навыку успел научиться. А еще думает, как же идеально тот выглядит сейчас.       Спасительная туча прячет в себе солнце. Акааши вмиг мрачнеет, Куроо наоборот — наконец, расслабляет лицевые мышцы. Все же, каждому свое. Куроо вообще страсть как ненавидит солнце. Он отвык от него, променял свет на продолжительные упарывания сомнительного процесса.       — Я разобрался с каждым, кто здесь находится. Но все не могу никак добраться до ваших внутренностей. Они у вас вообще есть?       — Я тебе все рассказал.       — Да, это так. Вот что поразительно, я знаю всю вашу историю от начала и без конца. А понять вас не могу.       И улыбается так, что у Куроо кто-то отбирает возможность дышать. За ненадобностью. Если увидеть хотя бы раз в своей жизни что-то подобное улыбке Кейджи, смысла жить дальше больше не будет. Просто незачем.       Куроо слышал где-то, что душа весит двадцать один грамм. Ему кажется, что в данный момент ему становится чертовски не хватать этого двадцати одного грамма. Он его бесследно утерял без возможности восстановить. И плевать.       У Тетсуро нет сил сейчас даже нести чушь в своей привычной манере, лишь бы избежать трудных разговоров. Он не хочет избегать. Он вместе с Кейджи хочет понять, какие же все-таки внутренности у него. Потому что Куроо сам себя не знает. И другим понять не дает.       — Тебя интересует конкретно то, что ты не смог расколоть меня?       — Нет, Куроо-сан, меня интересуете конкретно вы.       — Вот как.       Это неправильно. Так быть не должно. Но Куроо совсем-совсем-совсем ничего не может с собой поделать. Они уже стоят так близко, что могут сквозь уличный шум услышать дыхание друг друга. Взгляды примагничены глаза-в-глаза, с притяжением справляться бесполезно — оно засасывает в себя словно стремительно прошедшим ураганом.       Время будто останавливается. А сердце Куроо, изредка стучавшее ранее, сейчас заходится лихоматочным сбоем неравномерных ударов. Еще секунда, вот-вот, и всхлопнется, разметавшись по грудной клетке изнутри, да стекая щекотливыми дорожками, вызывая кашель.       Кейджи не отстраняется. Кейджи стоит и выжидающе смотрит. И где же только он заразился такими пляшущими бесами в глазах, которые раньше наблюдались только у Куроо?       Кейджи — провокация. Открытая, манящая, соблазнительная провокация.       И Куроо правда ничего не может с собой поделать.       — На этот раз не будешь убегать?       — Я подумаю насчет…       И договорить не успевает, потому что Куроо притягивает его лицо к себе, мягко целует, несказанные слова так и давятся между их губ. Куроо понимает — дай он ему договорить, что Кейджи хотел, и Тетсуро просто задохнется на месте. Тетсуро даже не знает, от чего, но уже заранее обвиняет во всем именно Акааши.       Это неправильно, и так быть не должно. Куроо все прекрасно понимает. Оттого и щемит в груди до невозможности, настолько больно целовать того, кто никогда твоим не станет. Кейджи будто из своей прихоти делает одолжение. Хотя в воздухе так и витает ощущение безнадежности всей ситуации. Не могут быть вместе две разные планеты с разных орбит, с разных вселенных, у которых даже течение световых лет протекает различно.       Так быть не должно, но почему же именно этот поцелуй самый сладкий в жизни Куроо? Жизнь будто бы вообще в целом веселая такая шутница. Юморная, да и только. Куроо и сам бы посмеялся, если бы было смешно.       Тетсуро не хочет отрываться, но ему надо. Головой он все прекрасно понимает. Акааши даже не выглядит растерянным. Его изначальные ожидания соответствуют действительности. Акааши почти всегда прав.       — Прости, Кейджи, я пойду.       — Ваш черед бежать?       — Ты и сам знаешь, почему.       — Один-один, ничья, Куроо-сан.       И смеется, заливисто, мягко, хотя в глазах ему вообще параллельно веселью — это заметно. Всматриваться не нужно. Это «параллельно» плещется, разбиваясь о скалы его собственного спокойствия. Исход предопределен — чему тут удивляться? Но тоску никто не отменяет.       Акааши редко делает так, как хочет. Редко, но метко. Это всегда поражает, даже его самого. Просто случаются моменты, когда в голову что-то взбредает, а вымести это что-то невозможно. И тогда, приходится делать. Плохо ли в том, что его навещают навязчивые идеи? Возможно. Но кому не плевать на подобные вещи.       Так же, как и со словами. Чаще всего держаться получается отлично. Но бывает, когда держаться — нельзя. Словно свыше велят не закрывать рот. Только не сейчас.       Куроо уходит вместе с тучей. Солнце проявляется. Кейджи остается и вновь подставляет свое лицо под лучи.       На девятом этаже будто что-то затевается. Не зря Иваизуми называет этот этаж этажом демонов. Тут абсолютно всегда неспокойно. Чего только стоит до сих пор не ясно откуда взявшееся ножевое ранение Куроо.       Куроо так и не рассказал никому. Вообще, ничего сложного в сожительстве с этим странным новеньким в одной палате нет. Они пропускают эту историю молча, будто бы ничего и не случилось.       Правда, не разговаривают вообще.       — Как-то плохо мы познакомились, не думаешь? — будто пытается загладить вину, но что-то Тетсуро подсказывает, что это далеко не так.       — Так говоришь, словно это я вместо приветов ножами размахиваю.       Атсуму отмахивается.       — Это так, лирика, не основная суть события. Что насчет замутить тусовку?       — Все твои неожиданные идеи я всегда буду отрицать, ты уж прости, красавчик.       — Это ты зря. Будет классно.       — Сомневаюсь.       Куроо задумывается на секунду: какая, нахер, тусовка в реабилитационном центре? В целом, не в его дырявую голову идея пришла, и не ему думать об ее дебильности. Если честно, ему вообще неинтересно.       — А ты отбрось сомнения, завтра на десятый приходи, — не отлипает Атсуму.       — Там Хаджиме денно и нощно тусуется.       — Завтра не будет.       — А ты откуда знаешь? — в комнату заходит Тоору, зацепив часть разговора.       — Это секретик, — Атсуму задорно подмигивает.       Ойкава чувствует себя прекрасно. Может, день хороший, а может, сеанс у психолога как-то помог разгрузиться — думать об этом Ойкава не хочет вообще. Если у него прекрасное самоощущение, то зачем копаться в голове и искать его причины? Главное, что все отлично.       В столовой за ужином Хаджиме объявляет, что у него выходные. Удивляются вообще все. Потому что в последний раз нормальный выходной у нарколога был, наверное, полгода назад. Его поздравляют так, словно у него юбилей.       На пороге собирается почти весь рехаб. Яку хлопает Хаджиме по плечу, Куроо пускает скупую слезу, Суга с ним вместе утирает мнимые следы на щеках. Выходит даже Рин, которого опять не было видно последние пару недель.       — Вы так провожаете, будто я в море на год ухожу, — смеется Иваизуми.       Ойкава тычет пальцем в нос Иваизуми, подходит ближе, да говорит с придыханием:       — Еще увидимся, Ива-чан.       Иваизуми отворачивает голову, шуточно фыркает.       — Конечно увидимся, куда ты денешься. Я всего на пару дней.       — Будут ощущаться как целая вечность.       — Ну и дурак ты, Ойкава.       — Зато какой!       Тоору весело машет ручкой и убегает. Хаджиме смотрит вслед, со вздохом качает головой, и выходит из центра. Выходной — это вам не хухры-мухры, особенно если вы работаете в этом центре. Выходной — непозволительная роскошь.