услышь меня и вытащи из омута.

      Ойкава вальяжно разваливается на кирпиче, Суга присаживается рядом на корточки, закуривает сигарету, по привычке скорее предлагает Тоору, на что тот вновь отказывается. Это уже так смешно, то входит в традицию. Суга заводит новый увлекательный рассказ из своей жизни. Да его истории вообще вечно можно слушать, такой уж многогранный человек.       — В двадцать с копейками вообще пиздец.       — А что так?       — Я границу Чехии пешком пересек через лес.       — Да ладно?! — чуть ли не подскакивает Ойкава. — Это ж сколько дней?       — Ой, слушай, я даже не считал. Ну, много, наверное, меня там погранцы кормили еще. Пока не спал, я все шел и шел.       Тоору вообще удивлен такому стремлению человеческому встревать в какие-то мутные истории. И то, как Суга может в доверие втереться кому угодно, чтоб его покормили, определенно восхищает. Надо бы научиться тоже, бесплатно пожрать Тоору всегда «за».       — А потом че?       — Потом в Израиль смотал, друг помог оттуда.       — И все стало хорошо?       — Нет, меня там евреи почему-то начали преследовать, я прятался, пока в Париж не улетел.       — Черт, евреям-то чем не угодил?       — В душе не ебу. А в Париже паспорт потерял, переделывать в Австрии пришлось, там я две недели в изоляторе жил.       Суга затягивается по-новой, мечтательно смотрит в пасмурное небо. Возможно, он снова хотел бы прочувствовать какое-то движение, бурное течение жизни. Все-таки, основную часть своих лет он мотался туда-сюда, не останавливаясь на месте. Поэтому торчать в рехабе уже три месяца было невероятно сложно. С учетом того, что он сам добровольно приехал, подписал бумажки, да кайфовал под витаминными капельницами. Первые недели две уж точно.       — А здесь как снова оказался?       — Я в Китае чью-то тачку угнал, а у них по законам вообще все жестко чего-то, пришлось динамично съебывать, до Восточно-Китайского доехал, там тачку сбросил, ближайшим рейсом сюда умотал. И с Яку познакомился.       — С Яку? Вы раньше были знакомы?       — Да, я его мопед или че там у него было тоже угнать пытался, но он меня спалил, так и познакомились.       — Ну ты прям весомый угонщик такой.       — Да не говори.       С Сугой так хорошо, просто послушать его поражающие истории, посидеть, подумать, высказаться самому. Суга вообще действительно восхищает и вызывает уважение. Ему если что-то не нравится — говорит прямо. Если что-то нравится — тоже говорит прямо. Все, что у Суги на уме — у Суги на языке. Даже если какое-то плохое мнение, он его просто высказывает в мягкой форме. Оттого и хорошо. С ним не нужно никаких загадок, плетения интриг. Комфортно.       — Как ты после колес этих?       — Нормально, только чувствую себя как чмо. Отходняк будто, хотя прошло много времени.       — Иваизуми теперь на карандаше у психа.       — Да ладно?! Черт, жаль, что Ива-чан из-за меня вляпался в это.       Ойкаве правда жаль, что Иваизуми пожертвовал своим спокойствием в рехабе ради него. Все-таки, Вашиджо тот еще мстительный старикашка, так просто не оставит это. Страшно представить, чем тот будет терроризировать их любимого нарколога.       А Суга смотрит, серьезно так, глаза в глаза.       — Это не твоя вина, Тоору. Все говно льем на психа и точка!       Он тушит бычок и сразу же закуривает вторую. Ветер нещадно скуривает его же сигареты, не намереваясь делиться. Суга чертыхается, борется с зажигалкой, безбожно кроет трехэтажным матом — от Яку научился, сразу видно — надоедливую стихию. Как назло, докурив вторую, сам ветер утихомиривается, возвращая природное спокойствие.       Любоваться закатами по вечерам с курящим Сугой входит в традицию. Не смотря на то, что весь день проходит угрюмо-серым оттенком, вечером после дождя солнце всегда заходит искусно, разливаясь в небе разнообразной палитрой, притягивая взгляды даже самых настоящих филистеров. Настолько это было прекрасным.       — Хуево так внутри. И пусто.       — От колес?       — Не думаю. Оно и до колес так было.       Суга в душу не лезет, не уточняет — а что же случилось? Он просто поддержит, искренне, по-доброму. А расспрашивать не будет, знает ведь, что ковырять раны плохо. Доковыряться можно до такой степени, что хлестать фонтаном будет. И ничем тут уже не помочь. Безвыходная ситуация. А безысходность никто не любит.       Суга не лезет в душу.       Суга говорит:       — Сейчас хуево, но я верю, что нас ждет хорошее будущее. Ты пройдешь через это. Ты можешь не верить в себя, но просто знай, что я верю в тебя. Ты прекрасно справляешься.       Суга говорит:       — Если ты упадешь, я подниму тебя. Если я не смогу поднять, то просто прилягу вместе с тобой. Попозже мы снова сможем встать.       Суга говорит:       — Это нормально, что тебе так плохо сегодня и, возможно, так будет даже завтра. Но всегда помни о том, что ты молодец. Ты — удивительный человек. Не забывай об этом.       Суга говорит:       — Это просто неприятный эпизод в твоей жизни, а не целая история. Потерпи немного — я буду с тобой несмотря ни на что.       Тоору смотрит на него удивленно, а в сердце что-то подыхает. Делает кульбит, ухает вниз, пытается восстановиться, но все-таки подыхает, потому что иначе порвется от ощущений, а рваться отчего-то гораздо хуже ощущается, нежели чем тихо мирно сдохнуть.       Тоору как-будто не умеет произносить простое человеческое «спасибо».       Тоору тянется к ничего не понимающему Суге, опирается на его плечи, накрывает его губы своими.       А Суга мягко отстраняется, хотя глаза его в шоке, изумленно ведет бровью, молчит пару секунд, а затем спрашивает:       — Ты чего?       Для самого Ойкавы это будто открытие. Как так получается? Разве звезды не складываются наилучшим образом для него самого? Или же он сам в себе ничего не смыслит, да не понимает устройство мира. Стучи — откроют, проси — дадут, бьют — беги, помогают — благодари, и все в этом духе.       — А ты не хочешь?       — Тоору, я хочу. Но я хочу не так. Я хочу тогда, когда хочешь этого ты.       Звезды не складываются в созвездия — они сверхновые, взрывающиеся подобно вспышкам бурлящего извергающегося вулкана, заполоняя своим светом все пространство вокруг. А после них остаются лишь черные дыры, зияющие темнющие кляксы, засасывающие в себя все положительные эмоции, и отрицательные тоже, за компанию. Нехуй прохлаждаться.       Суга — сверхновая. А Ойкава — то, что после нее остается.       Их состояние, предназначение в жизни — константа, что не изменится при малейшем внешнем воздействии. Какие слова бы друг другу не были сказаны, все остается на своих местах. Ничто не должно помешать предначертанному пути.

***

      К Акааши становится ходить гораздо сложнее. Нет, не так. Гораздо тяжелее. Тяжесть, что давит на тело огромным валуном, не давая встать с земли, заставляя вдыхать в легкие песок и давиться им, откашливая вперемешку с кровью.       Проблема в самом Куроо, это факт. Но он ходит. Потому что Акааши дает веру в то, что Куроо все же сможет выбраться из пучины говна. Что все получится, и смотреть назад он будет только с ноткой ностальгии, да с огромной гордостью за себя самого.       — Надо консервы вскрывать, Куроо-сан, а не хранить их на всякий случай.       — Консервы?       — Я про ваши чувства. Зачем вы их давите? Их надо принимать, они ваши, не чужие. Принимать и уметь жить с ними, а не надевать маску разукрашенного клоуна и веселить всех вокруг из последних сил.       Он всегда стелет грубо, но по факту. От такой правды выть хочется. И блевать часов пять без остановки. Чтобы органы выкрутило нахер в морской узел, а от боли мозг не выдержал и отключился. Нельзя, чтобы было тошно от себя. Там следом пойдут часы принятия, и все такое. А это долго и болезненно.       — Нужно учиться мыслить позитивно. Вот до банального погода на улице, как вам?       — Ну как обычно, серо, пасмурно.       — Вы всегда слыли оптимистом, Куроо-сан, а на деле я вижу пессимистичную лужу, это как понимать?       — Так там реально пасмурно, Кейджи, не еби мозги.       Кейджи невозмутимо продолжает топить. Он сидит на краешке своего большого деревянного стола, теребит в руках часы, будто пытаясь отключить их в вечный сон, чтоб не бесили своим громким тиканьем. Но часы древнейшие, их сколотили тогда, когда его самого еще в проекте не было. Такие вещи на века — не сломать.       — Вообще-то, сегодня солнце минут двадцать пробивалось сквозь тучи.       — Это невозможно.       — Возможно, а вы даже не заметили, потому что не видели. Я об этом и говорю.       Куроо вообще хочет рвать волосы на голове. Он не догоняет Кейджи. Тот словно убегает и показывает язык, дразнит, ждет, пока Тетсуро хоть на пару метров приблизится, а затем чуть ли не спринтует еще дальше. Он закидывает такими вопросами, от которых пухнут извилины в мозге. У Куроо и так извилин-то две штуки всего, перенапрягать так сильно нельзя.       — На тебя отвлекся, вот и не заметил.       — Куроо-сан, что вы несете? Это было утром, мы еще даже не виделись.       — Какая разница? Я отвлекаюсь на тебя даже когда тебя нет рядом.       Кейджи устало вздыхает, снимает очки, массирует переносицу. Привычный ритуал, чтобы скрыть легкое раздражение. Сеансы с Тетсуро всегда как-будто попытки жестоко отпинать бревно — бесполезное и бессмысленное занятие. Бревну — похуй, тебе — больно. От своих же ударов.       — Что насчет ответственности?       — А что с ней? Низкая социальная? Или что ты имеешь в виду?       — Куроо-сан, вы невозможный.       — Но я все-таки случился, Кейджи.       Если с социальными навыками и в самом деле у Куроо все было в порядке, то с принятием собственного «я», своих чувств и эмоций явно были прорехи. Проседающие так конкретно ямки. Он словно отделяется от самого себя же. Уживается лишь с «внешним» Куроо Тетсуро, не понимает, что с «внутренним» мальчиком тоже стоит подружиться.       Кейджи представляет двух мелких Куроо в песочнице, которые устроили потасовку за последнее пластиковое ведерко. Ведром и является жизнь. А им всего-то нужно не разделяться, слиться воедино.       — Сколько дней прошло с последнего раза?       — Ты в любом случае похвалишь меня, Кейджи.       — Вас? Никогда. Да я так, скорее для личного интереса спрашиваю.       — Вот, интересуешься уже, с каждым днем мы все ближе и ближе, — хохочет Куроо. — Завтра что? Ужин при свечах?       — Как быстро у вас происходит скачок от интереса до ужина.       — Не нравится?       — Скорее, не в моем стиле.       — А что в твоем стиле?       Кейджи задумывается. В его стиле поскорее добить эту историю и разобраться в прошлой. Своей личной. Первым же делом после получения диплома он выбрал самый худший реабилитационный центр в префектуре. Решил помогать тем людям, которые ошиблись в жизни. Кейджи искренне считает, что ошибка — это всего лишь исправимый жизненный эпизод и опыт.       Его отговаривали не идти сразу же в подобное место, но он упорно стоял на своем и уехал в самый худший.       Он знает, что если случится хотя бы один счастливый финал в истории его подопечных, то он приблизится к разгадке своей тайны. Но это чувствуется совсем уж нереальным, чем-то недостижимым. Взбираться на Эверест без экипировки кажется более легким, чем это.       Кейджи отмораживает почки гораздо точнее, нежели лез бы сейчас по крутому склону зимой.       Он сильный, он сможет, справится. И они все — сильные люди, со своими сложными судьбами. Кейджи искренне поражается каждой услышанной тут истории. Будь у него такая жизнь — да он вообще не представляет своей реакции в тех или иных ситуациях.       Взять того же Куроо. Такое пережить и еще иметь силы дурака валять, да так задорно, что всех вокруг смешок берет — искусство, не иначе. Тот не топится в своих проблемах, загибаясь и увядая подобно цветкам без почвы и воды. Хотя не обращать внимание на них — тоже плохо. Кейджи не отрицает.       Так что, все получится. Главное верить в это и продолжать делать поступки, не сдаваться. Идти до конца. Любыми способами, но все же дойти. Вбить красный флажок на вершину этой горы.       — Загадочный ты, Кейджи.       — Вы ничуть не хуже.       — Да я вообще открытая книга.       — Для кого? Вы сами себя-то не знаете. Что уж тут другие люди.       Куроо скользит глазами по полкам в кабинете. Оказывается, на них лежат не только книги, но и заманчиво поблескивающие музыкальные диски.       — Послушаем музыку?       Акааши чуть озадаченно кивает головой. После разрешения — и слишком удивительно, что Куроо вообще ждал его — он встает с диванчика и проводит пальцем по уголкам упаковочек с дисками. Дорис Дэй, сексуально, однако. Неплохой вкус. Целый альбом с ее песнями, вот это да. Тетсуро подходит к проигрывателю, вставляет диск, кабинет заполняется красивым женским голосом.       — Кейджи, потанцуем? — Куроо протягивает руку к сидящему на столе Акааши и тянет его на себя.       Перед голосом этой восхитительной женщины вряд ли кто-то устоит, Тетсуро уверен. Он хватает Акааши за поясницу, другой рукой перехватывает его ладонь и переплетает пальцы со своими, проведя перед этим почти невесомо по запястьям от самого локтя. Глаза пристально смотрят, словно пытаясь что-то отыскать.       Куроо настойчиво ведет своего партнера. Кажется, Акааши тоже неплохо умеет танцевать, раз быстро и умело подключается в роль ведомого. Под ладонью Тетсуро поясница Кейджи иногда выгибается при некоторых движениях, ноги перемещаются совершенно не путаясь. Тетсуро переводит взгляд на зеркало сзади и ухмыляется — они выглядят как очень сексуальная парочка.       От Акааши пахнет все тем же парфюмом, что и в первый день их знакомства, только к этому запаху примешиваются запахи охренительного дорогого шампуня и геля для душа. А еще, запах самой кожи Кейджи. Этот запах в тысячу раз охренительнее предыдущих. От их лиц расстояние всего ничего. Куроо откидывает Акааши вниз, ведет рукой по бедру, и в таком положении целует его. Глубоко, мокро, горячо.       Тетсуро буквально не дает даже вздохнуть Кейджи, скользит своим языком по его языку, словно исследует чужой рот, покусывает кончик и губы, проводит по нёбу, снова толкается еще глубже, залезая чуть-ли не в глотку. Вырывает тяжелые вздохи носом, и наконец Кейджи глухо простанывает что-то прямо в губы Тетсуро. Тот удивленно выдыхает, отстраняется, а сам Акааши, очень мило покрасневший кончиками ушей, срывается из кабинета. Куроо начинает долго думать.       Кейджи любитель закопаться на самое дно своего сознания. Когда выплыть уже невозможно, и приходится сидеть куковать там в одиночестве, разбирая завалы, анализируя себя и свои действия. Тогда он приходит к решениям многих задач.       И вот он, закрывшись в бильярдной — оказывается, тут есть замок, пиздец — смотрит в окно, думает, дышит. Точнее, пытается дышать.       Добирается до дна.       А на дне — ужасный внутренний конфликт.       Сколько раз он уже повел себя неподобающе. Поверил в ложь Яку Мориске, из-за чего тот снова вернулся с рецидивом в центр. Не может понять Сугавару Коуши, который вообще на своей волне движется и ему, вроде как, и так нормально. Страдает вместе с Ойкавой Тоору, потому что ему так невыносимо больно, что даже на ногах стоять сложно, настолько сильно эту боль можно прочувствовать, лишь окинув его внимательным взглядом.       И теперь еще это. Куроо Тетсуро. Кошмар какой-то.       Если открыть крышку дна — да, там еще и двойное дно — то прошлая ситуация сразу вскакивает, как черт из табакерки, начинает отплясывать энергичную бачату, греметь бубном, показывать язык и непристойные жесты. Мол, отсоси, Акааши Кейджи, ты так-то вообще то еще говно.       Кейджи кидается первыми попавшимися под руку вещами в этого чертика. Причем тут Акааши-то вообще?       А чертик предательски шипит на него, извивается, подползает ближе, говорит:       — Это ты виноват в том, что случилось. Потому что ты ничего не понял.       Кейджи пытается убедить самого себя в том, что он непричастен. Его вины там нет.       — И сейчас все повторится. Всегда виноват ты и только ты сам.       И снова здраво пляшет свою ебучую бачату. Кейджи только и остается, что палкой загнать чертика в то дно, закрыть крышкой, да попытаться выплыть наверх. Нужен кислород, и он очень сильно сейчас необходим.