XIII
3 мая 2025 г., 01:58
Суга даже не рыдает. У него нет на это сил. У него чуть ли не окаменелое лицо без единой на нем эмоции. Это так странно — видеть, как на твоих глазах умирает небезразличный тебе человек.
Внутри пусто. Там можно гнать на высокой скорости, выжимая педали в пол, с пониманием того, что ты точно ни в кого не врежешься. Но, к сожалению, это даже не обрыв, чтобы вылететь с него и разбиться.
Там не пороховая бочка. Не что-то жгучее до боли. Там просто ничего. Пустота. И даже этой образной машины, чтобы разогнаться, ее тоже нет.
— Я как-будто бы все сделал не так, как должен был.
— Что-то недосказанное есть у вас, правильно понимаю?
— Правильно.
Акааши приходит к Суге в его палату. Все прекрасно понимает — сразу же приходит сюда, не став ждать его в своем кабинете. Кейджи стоит у подоконника и смотрит в окно. Потому что на Сугу смотреть тяжело. Невозможно тяжело.
Он советует Суге попробовать метод письма, высказать своим почерком все то, что так хотелось сказать, но не успелось. И Суга пробует. Пишет, долго пишет. Кейджи просто смотрит, не торопит. Суга исписывает несколько листов. Запечатывает плотно в конверт и откладывает в сторону.
Акааши и самому тяжело. Это действительно ужасно, кошмарно. Он и за собой вину чувствует тоже. Хотя понимает же — ни в чем он тут не виноват. Кто же мог знать, что такое может случиться?
Атсуму объяснил все тем, что он, вообще-то, предупреждал Ойкаву о том, что алкоголь пить с колесами нельзя — в бутылках было тоже намешано что-то. Но для Атсуму вообще нет оправдания. Такое не оправдывают. Какой смысл был в том, чтобы что-то мешать в напитки? Точнее не так. Какой смысл был в том накачивать Ойкаву колесами?
Суга, по-тихоньку отходя от шока, только потом вспоминает — все бутылки и вправду были вскрыты.
На смену Кейджи приходит Яку. Тот вообще не понимает, нахера все поперлись в ту ночь на этаж. Ладно, остальные содержащиеся в рехабе. Но Суга-то с Ойкавой как там, блять, оказались? Но Мориске предусмотрительно ничего не говорит. Ничего уже не сделать с этим, смысл распинаться и думать, как было бы лучше?
— Ты выскажись, не надо молчать, Суга, — аккуратно гладит его по голове Яку.
А Суге даже сказать нечего, у него даже слова в горле не застревают комком, потому что их просто напросто нет. Что говорить в таких ситуациях? Что он может сказать? Да и даст ли это какой-то положительный исход последующим событиям? Маловероятно.
— Все, что хочешь сказать — говори. Любую чушь из головы, — уверяет Яку. — Это все важно, понимаешь?
И тогда Суга сразу же рассказывает все только-только промелькнувшие мысли. Все, о чем только вздумается. Расчищает свою голову, выливает в голос. И становится действительно легче. Не намного, но все-таки легче.
Они ходят в курилку покричать. Дождь льет неустанно, а они стоят под ливнем и просто орут в небо. Раздирая глотки, изо всех сил. Так просто нужно. Так необходимо. Никто и не против — в центре их все равно за закрытым окном не слышно. Лишь бы простуду не словили.
Куроо тоже хреново. Он долго сидит у Кейджи в кабинете. Они то говорят, то прерываются на длительное молчание. Оно не затягивается, нет. Оно тянется подобно мерзотной жвачке, что жуется уже ебаных десять часов и превращается в камень. И тянется-то плохо. Но зачем-то все же тянется.
Куроо понимает, что несет ответственность за добрую половину всего хуевого, что вообще смогло случиться в жизни Тоору. Куроо все прекрасно понимает.
Но слишком поздно испытывает вину.
— Это слишком инфантильно, наверное, — Куроо сидит, раскинувшись на диване. Более скромно, чем обычно.
— Ваше поведение касаемо Ойкавы?
— Да.
— А раньше что насчет этого думали? — Кейджи смеряет его каким-то странным взглядом.
— Да точно так же. Отвратительное у меня отношение к нему было. А я даже не пытался его исправить.
Нужно принять какое-то наказание за свои ошибки. Понести ответственность за вред, причиненный другим людям, постараться его возместить. Но уже пиздец как поздно. И это осознание убивает, топит в себе, заставляет барахтаться лапами вверх и захлебываться, прожигая легкие нулевой температурой.
— Знаете, это и сейчас инфантильно у вас все.
— Режешь без ножа, Кейджи, — печально усмехается Куроо, и все равно не догоняет. — Но о чем ты?
Акааши подходит к нему ближе и выплевывает в лицо:
— Да то, что вы плачетесь сейчас, Куроо-сан, задумываясь действительно серьезно только после того, как Ойкава умер. Вот это отвратительно. А не ваше отношение до.
— В этом сейчас есть смысл?
— Есть, — уверенно говорит Акааши. — Потому что в мире еще много людей, которым вы можете точно так же глупо морально навредить из своей какой-то мнимой прихоти. А можете и не навредить, если проработаете свое поведение.
Тетсуро задумывается. Действительно серьезно переосмысляет произошедшее. Ойкаве было больно, невероятно больно, пока Куроо было просто весело. Весело не играться с чувствами, вовсе нет. Он не любит играться с таким. Но именно так оно почему-то все и выходит. Весело Куроо было просто жить и делать, что хочется. Вот в этом вся и проблема.
Невозможно творить все, что вздумается, и не навредить окружающим тебя людям. Нужно всегда отдавать отчет своим действиям.
— Необычный ты какой-то психолог, Кейджи.
— Плохой, да?
— Нет, — качает Тетсуро головой. — Своеобразный, просто.
Но после таких жестких сеансов все и вправду вправляется внутри на свои места. О многом приходится задумываться — это полезно. Просто сейчас ситуация такая. Напряженная и накаленная. Кейджи всегда разговаривает с Куроо без смягчений, по факту, как есть. С Куроо по-другому и нельзя. Не поймет ведь.
Кейджи плевать на ситуацию — если мозги у Тетсуро не вправятся. Он действует так, как считает нужным конкретно с этим человеком. И Куроо ему благодарен, что тот не дает поблажек на это. Иначе никак.
Ойкава о чем-то мечтал. Вероятно, что-то планировал. И всем этим загадкам на будущее не суждено сбыться. Потому что нет больше у Ойкавы будущего. И Ойкавы самого тоже — нет. Все оборвалось так внезапно и быстро. Он был молодой, но какой смысл в этой молодости, ведь заранее ничего не зная, он даже и половины того, что хотел, совершить-то не успел.
Трудно поверить, что такое бывает. Что вот так резко обрываются чьи-то мысли, желания, мечты, деятельность. Вот так резко обрывается чья-то жизнь. И все. Нет больше этого человека.
А у живых на душе остается гадкий осадок.
Суга находится у Яку в комнате. Они смотрят какое-то нереально тупое шоу и пытаются отвлечься. На похороны их, естественно, не пускают. Сложно забыться в такой день, но они хотя бы пытаются не загонять себя в бесконечную тоску. Так и потонуть можно. В комнату тихо заглядывает Атсуму.
— Как вы тут вообще?
Яку вскакивает. Он искренне не понимает, как у этого долбоеба вообще смелости хватает вот так взять и заявиться после всего произошедшего.
— Нахуй ты сюда пришел?
— Да ты чего? — Атсуму теряется. — Я же просто проведать.
Мориске бросается к шкафчику, что-то стремительно достает. Таким отточенным, выверенным движением. Будто только этого и ждал. У Суги расширяются глаза.
— Яку?!
— Я ебанутый и я буду шмалять по коленям, — спокойно проговаривает Яку, заряжает магазин, целится именно в колени Атсуму.
Атсуму сам тоже застывает шокированно, он даже представить в голове не мог такой поворот событий. Одно дело, что он заточку в рехаб притащил. Совсем другое — огнестрел. Яку в целом-то не подает виду добрячка, но до оружия догадаться вообще никто не смог бы. Эдакая задачка со звездочкой.
— Яку, откуда у тебя, блять, пистолет?! — Суга тянет его за футболку и просит успокоиться.
Мориске все же успокаивается, пистолет опускает. Не хватало только две трагедии за прошедшую неделю в этом чертовом месте.
— Съебись отсюда, — говорит Яку Атсуму и тот, развернувшись, уходит.
Легче как-то все же винить кого-то в этом. Всегда легче, когда у ситуации есть виновник, которого ты можешь крыть хуями. Главное не закапывать в себе обиду на этого виновника. Просто эмоционально-негативная разгрузка, не более.
***
Иваизуми кладет цветы на могилу. С камня на него смотрит настолько живой Ойкава, что на глаза наворачиваются слезы. Иваизуми стоит тут единственный. Никто не приходит, да и не придет, наверное. У Ойкавы никого не осталось, кроме того же Куроо, который сейчас находится в центре. Хаджиме до сих пор не может поверить в произошедшее. Он приходит со своих выходных и его тут же огорошивают новостями. Он сейчас и не вспомнит свои эмоции в тот момент. Думал, наверное, что это какой-то грубый и нелепый розыгрыш, в котором и не могло быть смешно. Но тут в любом случае уже не будет смешно. В кармане пальто у Хаджиме лежит фенечка. Та самая фенечка, которую Тоору хрен пойми из чего сплел однажды и вручил ему. Сказал, мол, на память. А Хаджиме тогда его еще придурком назвал, да спросил, на какую еще, нахер, память. Но фенечку сохранил. Никуда не выбрасывал. Жгучие слезы оставляют мокрые дорожки на щеках. Иваизуми не сдерживает себя — а зачем? Кто вообще придумал, что слезы — это слабость? Он никогда так не считал. Хаджиме мнет эту фенечку в руках. Сдерживает желание покурить, лишь бы еще чуть-чуть тут постоять. Никуда не уходить. Потому что до сих пор не верится. — Опять солгал мне, пиздюк, — говорит он фотографии. — Мы так и не увиделись с тобой после моих выходных.
