услышь меня и вытащи из омута.

      — Я взял на себя непосильную ношу ради какой-то глупой идеи. Я изначально знал, что тут необыкновенно тяжелые случаи, — Акааши делает паузу, нервно сглатывает. — Но чтобы настолько…       — Один Яку чего стоит, — грустно усмехается Куроо.       Они снова сидят на крыше и разговаривают не как психолог и подопечный. Как едва знакомые обычные люди. Акааши опирается на перила. Они прочные, даже с виду кажутся такими. Тем более, слишком далеки от края, чтобы упасть. Солнце рьяно пробивается сквозь плотные тучи, это сложно, но это возможно.       У Кейджи какая-то странная, своя любовь к солнцу. У Куроо такой любви нет.

Афина не властна над

Посейдоном. Над ним

вообще никто властен.

Что можно Посейдону -

того нельзя смертному.

      Легкий ветер колышет чуть вьющиеся волосы Кейджи, они то облипают его лицо, то наоборот — раскрывают, даря возможность рассмотреть каждую черточку его и так до боли изученного лица.       — Я ухожу.       Тетсуро понимает. Да он изначально знал, что так будет. Он сейчас даже не удивляется. Просто неожиданно больно смотреть, как Кейджи разрушается изнутри от всего того, что на него нахлынуло внешне. Удивляться-то нечему, а все равно — чувствуют, как ожидаемое оказывается неожиданным.       Музе тоскливо, творцу — тоскливее вдвойне.       Тетсуро слабо кивает головой. Они обязаны разойтись. Они должны были разойтись еще до момента их знакомства. Чтобы никогда не встретиться. Так предначертано свыше, нет смысла чему либо противиться.       Куроо ждал его всю жизнь с надеждой на то, что им не суждено встретиться. Потому что Куроо любит той самой испепеляющей любовью, что вихрем проносится, не оставляя за собой ни следов, ни запаха, ничего живого. Она сжигает абсолютно все, что даже не жжется изначально — поверить можно, безусловно, она сожжет.       Куроо знает, что он ждал все время именно его и никого другого.       Сейчас так невероятно щемит сердце, да и душу тоже, с осознанием, накрывающим таким осознанием. Он нашел его, чтобы отпустить.       Куроо до безумного молчалив. Это неудивительно. Но непривычно смотреть на то, как буквально нескончаемый поток сумасбродных фразочек в любой ситуации вдруг резко затыкается. А по глазам-то все и так ясно. Но Акааши не различает.       Акааши рассматривает Куроо внимательно. Он будто пытается изучить его состояние по лицу сквозь толщу надетой маски, даже не подозревая, что маски давным-давно были сняты. Всматривается, да не разглядев ничего, отворачивается к солнцу. Акааши впервые обращается не на «вы». Говорит:       — Ты не один, только живи.       А Куроо смотрит на Кейджи и ничего не обещает в ответ.

— Я хочу поблагодарить

Афину за жену.

— Твоей жене нехорошо,

господин? — спросила

Медуза. — Она разве

не может сама прийти?

Посейдон улыбнулся.

Бог знал, что улыбка

была великолепной, но ее не

встретили взаимностью,

на которую он надеялся.

      — Ты сможешь себя изменить, я верю, — уверенно проговаривает Кейджи.       — Только ты смог бы изменить, я знаю, — обреченно обрывает Куроо.       Он ведь не зря ждал именно его всю жизнь. Конечно же, Куроо прекрасно знает, кто сможет реконструировать его тонкую душевную организацию. До Тетсуро только сейчас ведь доходит — он с первого взгляда на Кейджи понял, что Кейджи и есть тот самый образ, что Куроо неустанно пытался словить со своих снов и видений, прикоснуться хотя бы раз, но пальцы все никак не могли уловить туманное видение.       — Только живи, — вторит Акааши своим же словам.       — Если со мной что-то случится — я не умру, Кейджи. Я останусь жить в своих картинах.       Его голос будет звучать с них, мысли литься потоком, это будет вбиваться в сознание смотрящих даже против их воли. Куроо знает. Акааши предполагает. Это нечто живое, что вселяется на нынешние краски Тетсуро, что невозможно объяснить логически — только наобум угадывать. Откуда же там взяться душе?       Душе, которую Куроо подобно вору по кусочкам отщипывает с внутренностей Акааши. Но почему же вору — если это и есть его собственное, что он смиренно ждал всю свою жизнь. Он вкладывает душу своей музы без стеснения, даже не спросив перед этим разрешение. Так надо. А Кейджи чувствует, что раз за разом он становится будто бы легче, невесомее. Будто бы что-то у него отбирают.       — Не умеешь притворяться.       — Не могу.       — Там есть я, а тебя нет.       — Это так очевидно?       — Для меня да.       Куроо думает — пусть быстрее уходит. Еще пару минут и что-то разорвет на атомы, мелкими осколками, которые впиваются в кожу занозами, и их никогда не вытащить — только и останется, что ходить с ними и терпеть всю боль. Но как факт — занозы уже плотно сидят внутри и добираются до сердца.       И Акааши Кейджи уходит. Он прощается только с Куроо и с Хаджиме. С главврачом, когда подписывает бумаги. Остальным говорить не хочется — все равно узнают. Слишком тяжело прощаться, Кейджи не любит подобные сцены. Лучше сразу занавес, чем стоять на вокзале и собирать чьи-то слезы. Кейджи не оборачивается.

Темная кровь потоком хлынула на скалу, а с

потоками крови из тела Медузы взвились к небу

крылатый конь Пегас и великан Хрисаор.

Быстро схватил Персей голову Медузы и

спрятал ее в чудесную сумку. Извиваясь в судорогах

смерти, тело Медузы упало со скалы в море.

От шума его падения проснулись

сестры Медузы, Стейно и Эвриала.

      У Куроо как раз остается последний холст. Последние краски, на дне, чуть ли уже не присохшие, но ими еще можно творить. И он берется за дело. У него открывается ебучее пятьдесят первое дыхание, несет на волнах творческого алкоголизма. Он замачивается чуть ли не по колоть в этих красках — мажет пальцами, мажет, как чувствует. По ощущениям.       Он хочет сотворить что-то такое, что вообще не похоже на все его предыдущие картины, по которым так фанатеют его почитатели. Он их искренне не понимает. Все, что было сделано до факта существования Акааши Кейджи в его жизни — вообще не достойно внимания. Чьего-либо.       Куроо предвзят сам к себе, когда ситуация касается своего же творчества.       Он мажет краской по холсту и думает. Наступает тот момент, когда бы уже пора и открыть все потайные ящички своего сознания. Он хочет расковыряться сам в себе, докопаться до всей внутрянки своей сущности. Дойти до ядра, на котором держится вся его жгучая магма.       Он не замечает пролетающие мимо часы. Это сейчас так все неважно. Важно то, что охра с его кончиков пальцев покрывает полотно. В картине яркого много не будет. Но все же присутствие будет иметься.       Он еще с детства, с начала своего художественного пути знал, какой должна быть его самая величайшая картина в портфолио. Она такая, вдохновленная чем-то необъяснимым, необычным, невероятным, не вписывающимся в рамки этого мира. Категория «за гранью», не иначе.       Соприкоснуться ладонями через хрупкое тонкое стекло с тем самым возвышенным, к чему он так стремится. Ему удается.       Куроо Тетсуро знает, что написано в его собственной книге жизни. Там не прописан счастливый финал. Потому что это скучно. Счастливый финал не должен осквернять эту историю чем-то светлым. Не должен даже близко подходить к такому, как Куроо.       Пройти путь из страданий, добиться внимания, красиво завершить краткую дорогу. Вот его предназначение. Это уже все прописано свыше, заранее. Он тут ничего не решает. У него нет права голоса. Да даже если бы это мнимое право и существовало — он бы все равно выбрал точно такой же путь, по какому шел все это время. Это очевидно. Этого не отнять. Без этого Куроо вовсе не Куроо. Он же все знает и прекрасно понимает.        За окном барабанит дождь по навесному козырьку. Стук равномерный, но частый, такой безмятежный, настраивающий на свою размеренную волну, забирая с собой и унося в бескрайние поля совершенного спокойствия.       Такой ливень всегда по душе. Он приносит свежесть и веру в ближайшее солнце. Которого, конечно же, не случается в этом городе. Восходы и закаты всегда проходят без главного героя этих событий.       Первый день, когда он вдруг захотел отдохнуть от жизни, случился довольно давно, что сейчас даже и сезон-то не вспомнить, не то чтобы месяц, или даже число. Бессмысленно, что же даст это знание?       Тетсуро не нравятся многие моменты в его жизни, он болезненно морщится, но ему все же надо сейчас это все перебрать в голове. Генеральная уборка собственного подсознания проводится для того, чтобы в итоге все аккуратно лежало на своих полочках. Чтобы было легко найти, если начать там шариться. Только кому там понадобится шариться — неизвестно.       На него даже ничего тяжело не наседает. Он чувствует себя невероятно свободно в данный момент. Это так удивительно, непривычно, плечи будто бы свободно расправляются. С них не спадал камень, нет, его же там не было. Ничего не было.       Куроо хочет туда, там где нет никого. Там тихо. Без суматошных звуков беспрерывного движения мира. Пусть Земля крутится без него. Он не хочет присутствовать на балу людской жизни. Это пустое. И так сейчас ненужное, бесполезное. Никчемное для него. Как будто бы игра, в которой никто не прав. И бой в этой игре конкретно для Куроо давно уже окончен. Словно он даже не начинался.       Без Куроо Тетсуро все будет так же, как и с ним.       Хочется выйти скорее на свежий воздух. Куроо заканчивает картину. Он даже не осматривает ее, не пытается разглядеть недочеты — он знает, что она идеальна. Он пишет краткое и емкое письмо, без увлечений. Он не писатель, он не умеет орудовать словом, как тот же Мандельштам, или же вообще - Мопассан. Пары строчек хватит.       Он доезжает до третьего этажа. Заходит к Иваизуми в кабинет. Хмурый, гораздо более хмурый, чем обычно. Оно и понятно почему. Куроо лишнего не говорит — лишь просит, чтобы Хаджиме отправил картину Акааши Кейджи. Хаджиме не спрашивает, ничего не уточняет, только согласно кивает, обещает, что сделает. Он сделает. Хаджиме всегда делает, что обещает. В этом можно и не сомневаться. Куроо спокоен.       Куроо едет на десятый. Хочется покурить. Видит, что Кейджи, похоже, забыл надеть замок на крышу. На самой крыше и есть тот самый свежий воздух, который обдает приятно лицо. А еще дождь, что смачивает волосы и одежду сильно, так, что уже и телом чувствуются прохладные капли.       Черное небо смотрит прямо в глаза Куроо. Скоро тьма отступит. Лес вокруг центра накрывает своей пеленой. Они находятся за городом, будто без координат. И никто никогда их не найдет.       Тетсуро давно кажется, что он сходит с ума. Боль исчезла рано, оставшись лишь в его словах. Так как-будто было всегда? Он не чувствует. Давно не чувствует. Будто бы болевой порог не сменил свой уровень, а вовсе исчез.       Он не чувствовал никогда одиночество, не это его главная проблема. Жизнь вообще бесцельна и предрешена. И ему словно это нравится. Остается только пустота.       Дождевые ручейки умывают лицо своей свежестью. Тетсуро не может даже закурить сейчас, дождь насквозь вымочит сигарету и не даст потравиться едким дымом. Сигареты у него еще такие, кофейные, со сладким, сука, фильтром.       Мамочка вдруг воскресает, машет ему ручкой, утирает слезы, что-то говорит, но Куроо не слышит ее — не может разобрать из-за дождя. Он лишь думает, что безумно скучал по ней, а еще на периферии сознания проносится стремительным поездом мысль: «а почему мамочка вообще воскресла?»       Куроо подходит к перилам. Они прочные, даже с виду кажутся такими. Тем более, слишком далеки от края, чтобы упасть.       Куроо вспоминает, что всю жизнь частенько игрался чуть ли не в нарды со смертью.       Но можно ведь и доиграться, если слишком часто баловаться подобными играми с госпожой костлявой. Куроо думает, что эта госпожа нихера не костлявая, а красивая, полная и молодая женщина. Он бы с ней пофлиртовал даже.       Очень забавно, наверное, что Куроо Тетсуро все же скидывается с крыши именно с такой мыслью, не так ли?

***

      Кейджи получает картину. Он ее распечатывает. Из упаковки выпадают два письма. Издалека он видит — одно написано почерком Хаджиме. Второе не успевает еще разобрать, сразу же обращает внимание на саму картину.       И что-то больно щемит в сердце. Какое-то странное осознание, что ничего хорошего, ну точно ведь, ничего хорошего не произошло за прошедшую неделю, что он покинул реабилитационный центр.       На полотне размашистыми мазками крупная луна, у нее яркие отблески, отчего-то желтоватые. На побережье, там, увлеченный луной человек. Все покрыто темными оттенками, но разными, что присмотревшись, можно все же различить нарисованное, соединить в целое. А из толщи воды выплывает русалка. Книгу подает. И картина настолько живая, что Кейджи будто проваливается в нее. Такие невероятные ощущения, даже не смотря на то, что это — полнейший мрак.       Тяжелая атмосфера и ощущения липнут к коже, холодят, покрывают мурашками руки и шею, немного заходят на спину. Кейджи весь сам по себе как-то съеживается, когда узнает в русалке себя.       А потом Кейджи открывает то, второе письмо, которое не распознал сперва. И сразу понимает - Куроо. По щеке стекает слеза, сначала одна. А потом накрывает потоком.

Я не умру, я останусь

жить в своих картинах.

Повесь куда-нибудь на

стену, на видное место.

Люди меня знают, будут

считать тебя особенным,

не сомневайся. Хотя, знаешь,

Кейджи, ты и так особенный.

К. Т.

      А затем второе. После которого Кейджи, облокотившись на стену, стекает по ней и безжизненным взглядом пялится в стену.

Куроо сбросился сегодня с десятого.

Кто-то забыл замок на крышу повесить.

Картину попросил перед этим тебе отправить.

Ты в курсе насчет чего-нибудь?

Иваизуми.