Сквозь тревожное забытье

      1905 год, Великобритания, город N.       Так пролетел незаметно год. Целый год Чонвон ловко сбегал из приюта, и возвращался обратно, все реже и реже получая наказания от Тортон. Та переключила свое внимание на других детей, одаривая их плетью и обучая «настоящему послушанию». Тем не менее, факт — старуха стала меньше наказывать беспризорника.       И за это время Сону и Чонвон успели стать самыми близкими людьми друг для друга. Оба маленьких корейца, в чужое стране слишком рано столкнулись с миром, который не хотел принимать их теми, кем они являются. Обещание беречь друг друга и защищать от злых шуток судьбы заложило фундамент их крепкой связи.       Бек Хен относился к Чонвону нейтрально, но с большой осторожностью; ничего против него не имел, наоборот, радовался, что у Сону появился друг. Вместе они были неуправляемыми мальчишками, неугомонными сорванцами, которые искали приключения и возвращались домой с разбитыми коленками, но с искренним детским смехом.       Отец часто наблюдал Чонвона у порога их дома — ждал его сына. Всегда ждал, терпеливо, пинал камешки, поднимая земельную пыль и чихая, пересчитывал трещинки на голубой деревянной двери, иногда пересекался взглядами с Бек Хеном. А потом выбегал Сону. Светлая макушка стремительно бежала, с жаром рассказывая факты про лисичек, которые вычитал на днях. Мужчина провожал глазами двух мальчиков, которые скрывались за углом соседнего дома (они всегда ходили этим маршрутом гулять), и продолжал работать над своими исследованиями, записями, бумагами, внутренне, слегка-слегка, улыбаясь этой детской невинности и непосредственности.       Однако, такая дружба откидывала тень на репутацию семьи Ким. Маленькую, конечно, но неприятную. Само появление иностранца-корейца, да еще в таком маленьком провинциальном городе, вызывало бурю обсуждения, различные слухи и прочий бред, который стремительно расползался по всем улочкам. Даже несмотря на то, что в узких кругах Бек Хен был уважаемым человеком, независимо от его происхождения. Но продавщицы в лавках странно задерживали взгляд на Сону, соседи перестали здороваться первыми, а если и здоровались, то неловко, поспешно, скрывая свое очевидное осуждение.       Вклинивался и Уикк Фрейзер со своими непрошенными советами, не церемонясь и не ища приличных слов по отношению к сиротам. Он утверждал, что в такой дружбе больше вреда, чем пользы. Что не надо «приручать собаку, а то привяжется и будет ходить клянчить еды».       — А это, понимаете, накладно, — как-то сказал гематолог, когда Сону приводили ставить очередные «профилактические» уколы в церковь Святой Марии, и отец оставался наедине с Уикком, — Чему научится ваш сын, мистер Ким? Воровать? Беспредельничать?       Этих едких слов Сону не слышал. Он после уколов убегал к монахине Элизабет, что индивидуально обучала мальчика письму, чтению, математике. Всегда обращалась мягко, внимательно слушая про очередные приключения Сону и Чонвона; порой осуждала, грозя пальцем, но голос круглолицей и добродушной женщины оставался полон нежности.       Бек Хен не был согласен со своим коллегой. Но крупица правды была — в случае чего, накладно содержать еще одного ребенка. Все-таки его главный приоритет — помочь своему сыну избежать судьбы матери.       И целых полтора года, когда они из Лондона перебрались следом за доктором Фрейзером в город N для продолжения «терапии» Сону от «вероятной смертельной болезни», отец выстраивал хрупкий щит, который оберегал от глупых языков неокрепший ум маленького сына.       Но потом появился Ян Чонвон и щит пал, давая волю местным фантазировать вещи разного характера. Ведь как так — сын выдающегося терапевта, который лечил саму жену мэра от лихорадки, связался с «грязнокровным», нищим, просто ужасным мальчишкой-сиротой. Уму непостижимо!       Если Бек Хен уже мог относиться ко всяким сплетням — с высоты своего богатого жизненного опыта и возраста — несерьезно, то Сону, чувствуя еще в первые недели в Лондоне недоброжелательные взгляды, воспринимал близко к сердцу. И отец сильно переживал по этому поводу, каждый раз задавался вопросами:       «А правильное ли я решение сделал? А что если непринятие обществом будет хуже, чем возможный гипотетический недуг, который настиг Со Ён?»       И раньше Сону ушел бы в себя, с тревогой и болью. Но то было раньше, а сейчас, сдружившись с Чонвоном, мальчик переменился. Стал храбрее, смелее, откинув предосторожности. Даже чересчур. Иногда мог ляпнуть что-то взрослым, неожиданно огрызнуться или строил недовольное выражение лица, всем видом показывая, что его не устраивает.       Ну и конечно, взросление мальчика тоже сказывалось на его поведении. Бек Хен пытался как-то донести до сына, что нужно фильтровать то, что говоришь. Сону кивал, изображал, что все понимает, что «честно-честно, я не буду грубить мисс Сандре в лавке, если она скажет что-то плохое про сирот-детей». А потом, после отцовской лекции, подпрыгивал и убегал с Чонвоном в сарай читать сказки или лазеть по деревьям, срывая ветки для шалаша.       Однажды Бек Хен все-таки сменил свое отношение к маленькому Яну. К мальчишке, что лишился семьи и был один в этой безжалостной борьбе за право просто жить. Это случилось летним вечером, когда Сону упал с высокой ивы и разодрал ноги в кровь, отчего хныкал и не мог ходить, а Чонвон героически нес его до дома.       — Сону, ты как девчонка! — то и дело говорил беспризорник, беззлобно, больше в шутку, смотря на распухший носик.       — Это я девчонка?! Вчера ты так орал, так плакал, когда я тебе коленки мазал зеленкой! — гнусаво возмутился тот, — И я не просил меня на ручках, как маленького, таскать! А ну поставь меня, сам дойду.       Чонвон поставил легкое тельце на землю, и коленки раненного моментально задрожали от боли. Кончик носа вновь дернулся, но Сону, не проронив ни слезки, ковылял в сторону дома. А идейный вдохновитель, который сначала предложил залезть на клен, а Сону передумал и сам полез на высокую иву (хотел побороть свой страх и повыделываться перед Чонвоном), сдерживался от хохота, смотря на важное и сосредоточенное лицо Кима. И параллельно наблюдал за спектаклем задетой гордости.       — Дурачок, — Вонни подбежал и закинул его руку на свое плечо, не в силах смотреть на эти страдания.       — Сам ты…       Сону недовольно фыркнул, но убирать руку не стал. Так они доползли аккуратными шажками до дома Кимов, где Чонвон передал его сердобольной Джейн Вуд — нянечке, пышной женщине, что заботилась о мальчике и всегда пахла ароматной выпечкой. Она приняла Сону и моментально повела в дом, не дав мальчишкам проститься. Женщина бегала туда-сюда в поисках аптечки.       А Чонвон стоял на пороге, считая на косяке трещинки (их всегда ровно 32) и не решался уходить, не попращавшись как следует. Он вглядывался в приоткрытый проем двери, смотря как Сону скрюченно сидит на кухне, пошмыгивая носиком. Друг не оборачивал головы, и Чонвон хотел было аккуратно просунуть взлохмаченную макушки, крикнув «До завтра». Но на пороге показался Бек Хен.       Отец спустился со 2 этажа, был в домашнем халате и тапочках, а в руках держал какие-то важные документы и прочие бумаги. Он посмотрел на Чонвона непроницемым взглядом. Затем перевел внимание на худые щеки и не менее разодранные колени, где красовался вчерашний след зеленки. Потом обернул голову, изучая свежие ушибы Сону, и качнул головой с разочарованным вздохом.       — Опять по деревьям лазели? Я сколько же раз просил…       — И-извините! — Ян младший начал было оправдываться, но его перебил Сону.       — Папа! Я сам полез. Не ругай Чонвона, — он подскочил со стула; челюсти со скрипом сжались от боли, — Пожалуйста.       Бек Хен промял глаза, будто снимал с них усталость переживаний за своего сына. За этот чертов год Сону в который раз чуть не убился, и изводил потрепанные нервы тревожного отца. Он мог запретить им видеться и общаться, перерезать этот раздражающий узелок детской, но такой рисковой дружбы. Были бы решены 2 проблемы сразу — репутационная маленькая тень сироты, и сохраненное здоровье хворающего сына.       Но мужчина, анализируя и думая об этом много раз, настоящей проблемы не видел. В одной так точно — в Чонвоне. Он, как человек, потерявший жену, понимал какого это — лишиться раз и навсегда любимого и близкого, которым ты дорожил. И этот человечек, когда-то взявший ладошку его сына, угостивший чаем (Сону много-много раз вспоминал этот случай с блеском в глазенках), с маленького возраста уже был лишен роскоши безусловной материнской и отеческой любви.       И кем он будет после этого, если запретит им общаться и дружить?       Сону стоически терпел боль в ногах, с мелкой дрожью в ладошках, с вызовом в глазах, будто готов отстаивать свою точку зрения. И Чонвон, пришибленным тяжелым суровым взглядом Кима старшего, чувствовал себя как на трибунале, боясь услышать приговор.       — Мистер Ким, не ругайте их, правда — успокаивающе сказала мисс Вуд, промокая ссадины спиртом. Миленькое лицо с щечками зажмурилось, но не пискнуло, — Я видела еще издалека, как Чонвон помогал дойти, подставив плечо.       Ким старший вновь вздохнул и… Улыбнулся. И плевать, если высшее общество будет мусолить грязные сплетни в сторону их семьи. Он не может, и не хочет брать на себя такую ответственность — разводить этих двоих в разные стороны, оставляя внутри горький отпечаток тоски.       — Чонвон, проходи, я тебе тоже ранки обработаю, — после тяжелой, свинцовой, заполняющей все вокруг тишины, сдержанно сказал Бек Хен, открывая входную дверь шире.       Напряжение маленьких тельцах спало, выходя из груди с облегченным вздохом. Чонвон робко зашел в коридор со светлыми узорчатыми обоями, испуганно озираясь по сторонам. Его фантазия о несуществующей семье приобрело какую-то физическую, но не до конца сформировавшуюся, облочку. Как тонкий мыльный пузырь, который старательно и аккуратно надуваешь, чтобы он стал больше. И не лопнул.       Он осторожно, как мышонок, просеменил на стул рядом с Сону и жмурил глаза от того, что свежие ссадины щипало спиртом. Старался практически не дышать, боясь, что своим неровным дыханием разрушит этот момент.       Момент заботы и официального разрешения их дружбы, без надобности лишний раз шарахаться от отца Сону. Момент, где Чонвон и Сону сидели в тепле, в безопастном пространстве, рядом, синхронно ойкая от давления бинта и жжения зеленки.

***

      1907 год, Великобритания, город N.       В кабинете были слышны тихие щелчки клавиш печатной машинки. Доктор Уикк Фрейзер, почесывая седые усы, что-то тихонько бубнил под нос. Он снял очки, слегка откинулся на спинку стула и окинул взглядом витражное окно церкви филиала Святой Марии, где в одном из помещений располагался его кабинет. Солнце откидывало свой луч на готический витраж, рисуя в комнате разноцветных зайчиков. Поблескивали пылинки — тут уже давно не убирались, а одежда давно пропиталась ладаном вперемешку с медицинским спиртом.       Расслабив глаза от часовой беспрерывной писанины, Фрейзер выпрямился и продолжил вновь. Его костлявые пальцы словно парили над буквами, а рука машинально поправляла листы       В дверь постучали. В кабинет робко вошла монахиня Элизабет. Та кивком поздоровалась и положила Фрейзеру письмо, не глядя на мужчину. Ее черный балдахин растормошил красно-желтых зайчиков с пылинками.       Как только она ушла, доктор отлучился от печатной машинки. Письмо, что ему принесли, было от Ордена вампиров — пожелтевшая бумага, готический шрифт и красная печать с эмблемой в виде летучей мыши. На лицевой стороне надпись — «Уничтожить после прочтения». Недолго думая, он открыл конверт. Текст письма гласил:       «Уважаемый д-р У. Фрейзер,       От лица Ордена вампиров, спешу сообщить, что Вы уже переходите черту в нашем договоре по отлову и экспериментам с кровью диких вампиров. Мы бы рады поддержать Вашу идею, но риск слишком высок. Если у Вас, м-р Фрейзер, получится договорится с приютом, то просьба — усилить внимание и контроль за своими подопечными, и с предельной осторожностью производить эксперименты над детской кровью. Если Вы, м-р Фрейзер, нарушите еще одно наше условие, то мы будем вынуждены Вас судить и казнить по правилам нашего Ордена.

С уважением, высший старейшина Ордена вампиров, мистер Икс».

      На это Уикк лишь усмехнулся. Он представил лицо этой важной птицы с белым карикатурным жабо, и воображал с какой пренебрежительной интонацией выделяли его имя перед остальными, зачитывая и согласовывая текст. Фрейзер достал из кармана брюк небольшую связку ключей, открыл самый нижний выдвижной ящик и бросил конверт с текстом письма, где хранились и другие документы с красной надписью «Уничтожить после прочтения».       Католическая церковь Святой Марии для прихожан, смертных людей, верных Богу, была обычным храмом, где можно было причаститься, исповедоваться, креститься и даже организовать таинство венчания.       Это было лишь очередным прикрытием Ордена вампиров. После решения совета старейшин брать курс на цивилизованность, стать частью общества людей, минимизировать причиняемый им вред, темное сообщество бессмертных раскололось.       Одни поддерживали идею взаимного сотрудничества с нужными людьми, быть тенью жизни, соглашаясь стать для большинства живых легендой времен готики, принять новую ступень развития общества темных. Это казалось решением современным, логичным, свежим. Прогресс не стоял на месте, и даже в таком консервативном вампирском мире, что со скрипом принимала разного рода изменения, требовались перемены. Большие перемены.       Однако, другие приняли такое решение не так радушно. Были те, кто не хотел ничего менять, сохранить традиции. Зачем вносить нововведения в систему, что так исправно работала несколько веков?       Сначала они устраивали безобидные бунты внутри сообщества. Потом — беспричинно убивали смертных, вычищая целые деревни в знак протеста. Люди скидывали все на новую волну неизлечимой болезни, которая стремительно выкашивала население. Затем участились нападения и убийства цивилизованных вампиров. Нужно было что-то делать, иначе в мире настал бы дисбаланс между жизнью и смертью.       Таких отступников, внутри общества бессмертных, нарекли дикими вампирами. Не потому что у них «плохая кровь». Потому что, в отличии от цивилизованных, не подавляли свои инстинкты, могли превращаться в летучую мышь, использовать различные вампирские способности. Силы не тратились на глупые очаровывания и поддержку «человеческой» формы. Поведение бурлило природной агрессией, воспринимая людей пищей. Это была не болезнь, а мировозренческая война, выбором продолжать жить по традициям, которые складывались много лет.       Их практически не отличить внешне, кроме красных вкраплений у диких — остаточный эффект неподавленных инстинктов и бесконтрольного использования способностей, половина которых у цивилизованных атрофировалась.       Чтобы как-то предотвратить геноцид человечества, Орден пошел на крайние меры — истребление диких вампиров, представляющих угрозу для всех. Специальные подготовленные люди из церкви Святой Марии, коих филиалов было раскидано по всей Европе, охотились и вычисляли особо опасных личностей. Популяция отступников постепенно мельчала, привнося порядок между живыми и мертвыми. Они лишний раз не высовывались, но и не прогибались под повестку Ордена быть «правильными».       А какая же выгода Фрейзеру сотрудничать с Орденом вампиров? Все просто — у них был ценный материал — вампирская кровь. Ресурс, помогающий в его экспериментах, порой неэтичных по отношению к людям.       В студенческие годы Уикк заинтересовался темой вампиризма. Он изучал исследования одного ученого, чьи идеи граничили с реальностью и больной фантазией — мифология и фольклор кровососущих бессмертных детей ночи. Еще тогда он штудировал записи, пытаясь выйти на сообщество темных.       И вышел. Не на мифологическую идею, а на вполне реальную. В лице Ордена вампиров.       Или позволил сам себя обнаружить. В мире темных случайные живые люди просто так их не находят.       Им нужен был Уикк Фрейзер — горячая голова гематолога, готового откинуть всю эмпатию и человеческое, окунаясь в изучение старения, смерти, пределы человеческого тела. Он верил, что где-то между кровью и вечностью скрыт ключ, способный изменить саму природу жизни. Вампиры были для него не проклятием и не чудом. Они были материалом в научных целях.              Уикк встал, достал напечатанные машинкой бумажки, быстренько окинул взглядом текст и сложил аккуратно листы в саквояж.

      ***

      Через 20 минут он был уже на пороге приюта. Из двери выбегали с хохотом мальчишки, держа в руках книги. Июльское солнце приятно грело и большая часть воспитанников работала в садике приюта.       Мадам Тортон сидела на скамье и вдумчиво читала Евангилие, а в свободной руке перебирала четки. Черты лица женщины в тени заострялись, делая ее профиль грознее. Черный балдахин на солнечной стороне поблескивал, а в теневой — отделял фигуру со светлой скамьи. Со стороны она выглядела как дыра в композиции.       Чонвон, который как раз помогал другой воспитательнице с бельем на улице, заметил мужчину издалека. Именно его он часто наблюдал в доме Сону, когда тот сильно болел или ходил в ту церковь, которая была единственной в городе N.       Он знал, что Сону проходит у этого же доктора профилактическую терапию. Когда друг уходил ставить уколы, то всегда возвращался каким-то поникшим и обессиленным. Синяки на бледной мягкой коже от «лечения» инородно смотрелись на теле хрупкого мальчика. И Чонвон каждый раз ужасался, когда их замечал. Внутренне кипел, чувствуя, что его близкому человеку явно лучше не становится.       Поэтому он, не отводя своего внимательного взгляда, насторожился и пытался прислушаться к голосам взрослых, параллельно помогая с бельем.       — Доброго дня, мадам Тортон, — доктор улыбнулся, поправляя оправу очков. Нос щекотал еле уловимый запах нафталина, — Меня зовут доктор Уикк Фрейзер. Прошу меня простить за столь навязчивую, с моей стороны, и довольно неожиданную, личную встречу. Я Вам писал письмо 2 недели назад.       Она подняла на него свой тяжелый взгляд — так она обычно смотрела, когда ее что-то не устраивало. Пальцы продолжали перебирать деревяные четки, будто Тортон пыталась совладать со своей тревогой, и сузив глаза, изучала профиль незванного гостя снизу вверх. Даже когда она сидела, то создавалось впечатление, что ты ниже нее, настоящая мелкая сошка.       — Добрый день… — она сделала паузу, а голосе чувствовались недовольные нотки, — Мистер Фрейзер. Хотя, можно ли его назвать добрым. Да, мне передавали письмо.       — К сожалению, я не получил ответа. Прошу меня снова простить за мой визит, возможно, у вас полно дел, — он мельком посмотрел на воспитанников приюта, что вдали развешивали белье на веревку, — Но хотелось бы решить вопрос.       — Раз уж вы лично пришли, — старуха-воспитатель тяжело вздохнула, встала, приподнимая балдахин, и направилась вместе с мужчиной в двери Святой Агаты.       Чонвон, движимым любопытством и смутным, но плохим предчувствием, незаметно отбежал в кусты и прополз к открытому окну кабинета Тортон 1 этажа — она всегда принимала гостей там.       — Я бы хотел предложить сотрудничество, — послышался голос мужчины.       — Да, я читала, — с высокомерием ответила она, будто делая одолжение, — То есть вы хотите объединить приют с филиалом церкви Святой Марии?       Чонвон шуршал ветками, пытаясь расположиться удобнее. Колючий куст оставлял царапинки, но мальчик терпел неприятные ощущения.       — Ну не совсем, — поспешил спокойно объясниться доктор, — Точнее, в перспективе можно было бы объединиться в один большой филиал. В нашем городке все проповедуют католицизм. Славно было бы отчислять часть пожертвований от Святой Марии для Святой Агаты, к примеру. Воспитанники помогали бы нам в церкви, а мы бы их обучали письму, чтению, математике. Следили за здоровьем и лечили. На бесплатной, безвозмездной основе.       Под ногой Вонни предательски хрустнула ветка, отчего куст сильно зашелестел, привлекая ненужное внимание Тортон. Та подошла к окну, выглянула и стала осматривать местность на предмет любопытных ушей и глаз.       — Ну и само духовное воспитание, — продолжил Фрейзер, — Дети больше времени проводят в храме. Полное послушание. Но ваши методы, — он кивком указал на ее «плеть молчания», — мне ближе, хоть и консервативны. Вы же родом из Франции?       Пока Уикк болтал, Тортон все время молчала. Весь монолог она сидела напряженно и сверлила глазами гостя. А после похвалы ее розге, слегка смягчилась.       — Да, я столько лет проработала в Париже.       — И поэтому вы мадам, а не мисс?       — Да, — сухое старческое лицо тронула полуулыбка, — Что же, мистер Фрейзер, наверно и правда имеет смысл сотрудничать.       — Славненько. Тогда нужно обсудить условия и подписать контракт. Все официально, никакого мелкого шрифта, — Уикк улыбнулся одними усами и протягивал свою ручку и бумаги.       Чонвон замер, пытаясь переварить все то, что услышал. От Фрейзера веяло каким-то тяжелым духом. Что внешне, что по рассказам Сону. Идея быть под одним крылом церкви, где работает этот доктор, не радовала. Кусты вновь шумно зашуршали, и Чонвон пустился в бег, а Тортон лишь обернула голову в сторону источника шума.

***

      — И вот представляешь, она ведь подписала! — Ян пересказывал диалог Сону.       Оба мальчика сидели в сарайчике, что располагался во дворе дома семьи Ким. Из деревянных щелок выглядывало закатное оранжевое солнце, чертя в пространстве светлые теплые линии. Сону, подогнув коленки к себе, сидел и слушал своего друга.       Чонвон для Сону был воплощением несломненного духа, несмотря на то, что выпало на его долю. Своеобразным символом стремления жить и радоваться мелочам. В его красивых глазах горели искорки. Лучики солнца падали на худощавое лицо беспризорника, подчеркивая радужки. Они отчетливо блестели янтарем, а от улыбки появлялись милые ямочки. Сону засмотрелся на него, переставая воспринимать какую-либо информацию.       — Эй, ты чего ворон считаешь? — друг легонько толкнул в плечо, и Сону, немного растерянный, непонимающе хлопал своими светлыми ресничками.       — А? Да я вообще-то слушаю! Не перебивать же тебя.       — Конечно-конечно. «Да я ваще-та слюшаю», — передразнил Вонни, хохоча.       Сону тыкнул его в бок и хихикнул. Между мальчишками началась шуточная потасовка с толкучкой и громким смехом. В сарае приподнялась пыль от того, что Чонвон плюхнулся на старый мешок. А Сону, продолжая тыкать в ребра (отчего это было больше неприятно, чем щекотно), свалился прямо на Вонни сверху. Мешок под двумя, хоть и легкими, тельцами разорвался и из него высыпалась мука.       Теплое солнышко было не на улице. А прямо перед лицом Чонвона. Редкие штрихи падали на светлые волосы и подчеркивали глубокие карие глаза Сону.       А кем же был Сону для Чонвона? Внятного ответа он не находил. Но точно знал — самое мягкое и светлое, что случалось в жизни. В этой новой реальности Сону для Чонвона был поддержкой. Рядом с ним казалось, что мир не настроен против тебя. Можно было шутить глупые шутки или откровенничать по вечерам в этом самом сарае, который стал для них местом встреч.       Или вместе красть печенье тети Джейн. А потом убегать в комнату Сону, и в который раз перечитывать «Приключения грозных пиратов Джея и его помощника Сонхуна», ассоциируя себя с героями романа и стремясь к такой же свободе.       Но сейчас этот момент… Казался слишком интимным. Пространство сузилось и сосредоточилось только здесь, где оба были… смущены. И счастливы. Просто счастливы, наконец найдя опору друг для друга.       Сейчас как будто они оба находились слишком близко друг к другу, хоть и по случайности. Они не раз падали вместе и не было этого странного смущения между ними. По крайней мере, так казалось Чонвону. Но сейчас Сону на него смотрит такими глазами, что грудная клетка вот-вот взорвется от нехватки воздуха и участившегося сердцебиения.       Ким улыбнулся и состроил хитрую мордочку, как у лисенка, замышляющего шалость. Он наклонился ближе к другу, а тот выпучил глаза от неожиданности, потому что не видел куда он тянется.       Сону резко провел пальцем по скуле Чонвона, оставляя белый след муки. А потом обеими руками запачкал его одежду. Мальчик залился хохотом, слегка отстраняясь назад и потихоньку сползая, отряхивая руки об рубашку Вонни.       Конечно же, тот не стал бы так легко проигрывать. Он притянул Сону назад, обхватил сильной хваткой мальчишеские тонкие плечи и перевернулся, нависая над ним своим телом. Веселые искорки в лисьих глазах приобретали другие оттенки — испуг, замешательство и что-то еще. То, что Чонвон раньше не наблюдал. Губы слегка поджались, а брови сложились домиком.       За пределами этого хрупкого убежища — сарая — послышались шаги. Ноги быстро и суетливо топали. Солнечный свет исчезал под женской тенью. Подходя к сараю, Джейн что-то себе напевала под нос. Мальчики отпрянули друг от друга, отряхиваясь от мучных шалостей, и быстро спрятались за деревянными ящиками. Они забились в самый темный угол, где они скрывались от остального мира, делясь секретиками, тайнами, своими глупыми мечтами, смотря друг дружке в глаза. В честные глаза, которые никогда не предадут, не исчезнут, не уйдут.       Дверь скрипнула, и мальчики прикрыли ладонями рты, чтобы случайно не привлечь внимание нянюшки своими смешками, которые где-то першили в груди, отдавая легким кашлем. Мисс Джейн продолжала напевать, что-то бубнила под нос, искала заготовки, стучала банками, шуршала в мешках. Наконец, взгляд женщины зацепился на мучную кучку. Затем скользнул на порванный мешок.       — Это что еще такое? — в мягком голосе нарастало возмущение. Джейн села на корточки и ее коленки хрустнули, отчего Чонвон чуть не прыснул смешком, а Сону резко подвел указательный палец к его губам.       «Не смейся! Дурак, тихо!» — читалось в осуждающих глазах, а Вонни подрагивал от сдерживаемого хохота.       Тетя Джейн громко и обреченно вздохнула, тихонько чертыхнувшись:       — Опять Сону и Чонвон! Ух, ну и найду этих сорванцов, ну и покажу им взбучку!       И деревянная дверь с громким скрипом закрылась. Солнечный свет дрожал под недовольной тенью женщины, которая шла к Бек Хену жаловаться на «неугомонных, непослушных хулиганов, которые опять испортили запасы в сарае». Отсчитав несколько минут, друзья залились таким хохотом, что паучки в углах испугались и уползли подальше от источника шума.       — От папы нам влетит, — переставая смеяться, выдавил Сону, садясь на ящик.       — Ой да ладно, он лишь осуждающе посмотрит, — Чонвон изобразил «строгое и полное отеческой досады» выражение лица Кима старшего, и друг вновь засмеялся, — А потом просто скажет, что не надо так делать. И все.       И Вонни широко улыбнулся, как довольный кот, который напакостил и не получил никакого наказания. Сону поджал колени ближе к себе, посматривая на порванный мешок.       — Ты говорил, что Фрейзер хочет объединить церковь и приют, — вдруг посерьезнел тот, почесывая щеку, — Неужели правда? В церковь будут приходить воспитанники?       — Так ты и правда слушать умеешь, — Сону тыкнул его в бок, отчего Вонни ойкнул, но продолжил, — Не знаю. Но мне это не нравится. Я вот увидел этого докторишку с его смешными усами вживую и сразу все понял.              — Что именно?       — Что он… Трудно объяснить. Мне кажется, если он возьмет нас под свой надзор, то будет плохо… Уж лучше меня та скряга высечет, чем будет стоять над душой этот дядька!       Сону сильнее обнял себя за коленки. Затем, смотря в саму душу Чонвона, вдруг спросил:       — Если случиться что-то страшное, ты обязательно мне расскажешь?       — Конечно. Иначе и быть не может.       Чонвон положил свою ладонь на светлую макушку, тормоша прядки — в знак того, что не стоит переживать. Что он всегда будет рядом с ним, поможет, а если у него самого случится беда — обязательно побежит в дом Кимов, к Сону.

***

      Тишина, еле слышимый шелест бумаг и уже глубокая ночь за окном. В кабинете Уикка горела электрическая лампа. Вещь интерьера, несвойственная маленькой церкви в провинциальном городке. Лампочка слегка мигала, и еле-еле слышимое электрическое гудение наполняло кабинет, ставшее настолько привычным, что уже не раздражало.       Холодный свет рассеивался по всей комнате, откидывал искаженные, пугающие, но слишком ровные и четкие тени; освещал стол, за которым Фрейзер перебирал бумаги, выданные самой Тортон. Документы и справки по состоянию здоровья воспитанников.       Несмотря на то, что детей было мало, он все равно засиделся допоздна — спокойно и без спешки вносил имена в табличку, выделял тех, кто мог бы представлять интерес, сверялся, выписывал хронические заболевания из справок. Особое внимание обращал на группу крови и жирно выделял в отдельный столбец.       В дверь вновь постучалась монахиня Элизабет, которая пришла проведать доктора. Она держала керосиновую лампу и устало смотрела на профиль мужчины.       — Мистер Фрейзер, доброй ночи. Не засиживайтесь, с самого утра придет Бек Хен с сыном.       — Да, конечно-конечно, спасибо, Лиззи. Спокойной ночи.       Он пытался скрыть свое раздражение. Зачастила эта монахиня заходить к нему в кабинет без особой нужности. Как только она ушла, Уикк встал и запер дверь. Свет лампы страшно исказил его тень, выделяя на светлой стене. Затем он взял саквояж, со скрипом сел на деревянный стул и достал последнюю бумагу, которую специально отложил в сторону. Четким и ровным почерком он написал в отдельную табличку имя Первого пациента.       Ян Чонвон. 12 лет. Группа крови IV. Близкий друг Ким Сону.       На удивление, мальчик обладал уникальной, редкой группой крови, по справке не имел хронических заболеваний. Настоящий чистый лист, с которого он непременно начнет.       Затем закрыл свой журнал будущих «подопытных», задумчиво перебирая пальцами на корешке. Под холодным светом мигающей лампочки красная кожаная обложка угрожающе выделялась на столе, цепляла и призывала к действию.       Предвкушение. Это единственное, что кружило рациональную голову исследователя. Помощь сыну Бек Хена была отправной точкой, началом координат в этой трагической истории. Если бы дело было в желании славы и громкого имени… Это само собой разумеется.        Намного масштабнее звучало другое — победить несовершенство человеческой природы, доказать, что старость и смерть — не приговор.       Тень мужчины наклонилась, тревожно исказившись. Он не улыбался. Во взгляде была та сосредоточенность, когда человек находит то, что ищет.       У него была полная свобода действий — никто не сунет свой нос в дела города N, потому что Лондон слишком далек. Никто не будет переживать за сирот, если они не смогут пережить эксперименты с переливанием крови. Их имена никто не вспомнит. Но все запомнят имя Уикка Фрейзера.       И никто не узнает, чем занимается гематолог в стенах церкви Святой Марии под покровительством Ордена вампиров.       Оставалось только терпеливо ждать и точечно, аккуратно действовать.