Просчёт

»»——⍟——««

Тамае обрабатывала рану Тенгену, который немного подергивался от боли. — Тише, - женщина испортила уже штук пятнадцать спиртовых салфеток, чтобы вытереть кровь, но она все не останавливалась. Тамае перебинтовывала место, откуда упорной струей вытекала бордовая жидкость. Воздух уже успел пропитаться запахом железа и чего-то менее ощутимого – переживанием и стрессом. — В общем, они не оставят нас в покое теперь, - Узуй завершил рассказ о своем бегстве от двух мафиози и ранении, которое они ему нанесли. - Ну, подумаешь, убили Кокушибо. Сколько они мирных жителей перебили и ничего, - Тенген продолжал свой монолог, размахивая рукой, на время забыв о боли и том, что Тамае там копошится. Шинобу сидела в кресле с короткого края стола, вцепившись руками в подлокотники и сжимая их так, что пальцы начинали болеть от напряжения. Она старалась казаться внешне спокойной, но друзья знали, что внутри у нее все полыхает от злости. Кукушка вылезает из часов и пробивает семь часов вечера. Одновременно с этим дверь в зал открывается, и в дверном проеме показываются Иноске и Зеницу. Воздух сразу же наполнился какой-то гарью, а дышать стало ощутимо тяжелее. — Матерь Божья, - вырывается у Тамае, когда Иноске, у которого кровоточила рука, отражается в ее сиреневых глазах. — Черт возьми, парни, - Шинобу подрывается с места, подталкивая Гию, чтобы тот отодвинул для них стулья. — Нихило потрепало вас, - прокоментировал Санеми и издал недобрый смешок. Через мгновение все внимание от Тенгена переходит Хасибиро и Агацуме. Тамае рылась в аптечке, чтобы найти бинты и перикись. — По хорошему, вас всех нужно в травмпункт, - женщина посмотрела на капельки крови, которые ровной цепочкой тянулись от самой двери, словно их кто-то намеренно выдавливал пипеткой. — Сейчас надо не об этом думать, - вырвалось у Иноске и он сожмурился от внезапного укола болевых ощущений. — А о чем же тогда? - строго возразила врач, затягивая узелок бинта. — Мы нашли место, где развлекаются мафиози и чуть ли не танцуют на костях тех, кого убивают, - забыв о том, что его правая рука была ранена, он сжал ею кулак, но после снова почувствовал как его пронзила боль. Зеницу мягко коснулся плеча друга. Ладонь легла бережно, словно пытаясь разделить его тяжесть, принять часть ее на себя.  — Они убивали людей прямо во время игры, - дополнил блондин, пока Тамае скользила по нему внимательным, цепким взглядом. Она искала раны, ссадины, следы пуль — но с каждым мгновением в ее глазах загоралось облегчение: кровь на одежде была не его. — Но что случилось? - наконец заговорила Кочо, кидая вопрос в воздух, словно волейбольный мяч через сетку. — Мы убили десятерых верхушек мафии. И теперь, как мне кажется, у нас появится еще больше недоброжелателей, - вынес вердикт Хасибира, смотря на уже окровавленный бинт на своей руке. Санеми внутренне подобрался, обменявшись с Гию быстрым, понимающим взглядом. Затем оба обратили внимание на Шинобу — та, словно хищник, выслеживающий добычу, неотрывно сканировала Иноске и Зеницу. Ее нога нервно подрагивала, и едва заметная вибрация пробежала по столу — Санеми, сидевший ближе всех, уловил это движение. — Прошу вас, Иноске и Тенген, прийдите ко мне на осмотр в ближайшие дни, - Тамае закрыла аптечку и встала, чтобы уже уходить. - А с тобой, Хасибира, у нас будет отдельный разговор. Женщина скрылась за дверью и наступила напряженная тишина. В голову врезались мысли, словно пули крупного калибра. Зеницу пришел в себя и немного удивился пятнам крови на своем костюме. Началось легкое головокружение после прошедшего шока. Хочется прямо сейчас снять одежду и отмыться от греха, который он совершил в том подвале. Осознание пришло моментально, и он ни за что не верит в то, что убил людей, что по его вине они лишлись жизней. Тишина давила. Иноске чувствовал опустошение и собственную никчемность. Они не нашли мужа той бедной женщины, сходившей с ума от горя. Они увидели кровавое месиво, которое соверешили собственноручно. Но больше всего он запомнил взгляды тех невинных людей, которым по тем или иным причинам приходилось работать там пушечным мясом и, конечно, хранить молчание. Узуй откинулся на спинку стула, и скрип раздался по всему помещению. "Эти парни слишком большую ответственность на себя взвалили. Нельзя же так..." "Да о чем ты говоришь, Тенген? Сам же оказался беспощьным зверьком, которого застали врасплох. Стоило выйти на улицу без оружия, как сразу случается какая-то беда. На восстановление уйдет по меньшей мере две недели." " Как же ты жалок", - мелькали мысли одна за другой, переключаясь словно диалог между внутренними ангелом и демоном. Пульс тяжелым молотом бил в виски, отзываясь глухой болью где-то в затылке. Шинобу прижала пальцы к вискам, пытаясь унять этот нарастающий гул, но давление лишь усиливалось и боль, вместо того чтобы отступить, растекалась дальше, глубже, затапливая голову горячей волной. — Перестань переживать так, Шинобу. Парни живы, - Санеми встал изо стола и направился к выходу. — Я не могу, - едва слышным дрожащим голосом возразила Кочо. Гию лишь кинул на девушку немой взгляд — в нем читалось понимание. Но когда он посмотрел на друга, глаза его похолодели, наполнившись глухим неодобрением. Однако Шиназугаву это ничуть не смутило. — Тогда в чем причина такого чрезмерного беспокойства? - Санеми с грохотом захлопнул ранее распахнутую им дверь и тяжелым шагом направился к столу. Остановившись, он уперся ладонями в столешницу, нависая над ней всей своей напряженной, разгоряченной фигурой. Все, кто сидел за столом, обратили взгляды на беловолосого, а следом, единым движением, перенесли их на заместительницу главы. -ˋˏ✄┈┈┈┈ Все детство меня ругала мать за любую провинность. Стоило мне разбить вазу или просыпать сахар, я все время слышала упреки. — Какая же ты безрукая! Кто тебя такую замуж возьмет? Все тело дрожало, а на глазах наворачивались слезы. Я винила только себя в том, что недостаточно хороша, что не дотягиваю, что вообще такая, какая есть. Словно вся моя никчемность была только моей виной, и ничьей больше. — Я не хочу замуж! - само вырвалось у меня. Да и мне было десять лет, и думать о таком совершенно бессмысленно. — Не говори глупости. Через шесть лет мы найдем тебе жениха, а еще через два года вы поженитесь, - лелеяла мать, абсолютно игнорируя мои чувства. Вздор! — Но я не хочу! - я топала ногами, а горло жгло от подступающих слез. Почему именно я? — Я тебя не спрашиваю, - пренебрежительно прозвучало в ответ. Меня уже накрывало желание разрыдаться, развалиться на части от бессилия, но рядом оказалась старшая сестра. Ее появление единственное, что удержало меня в вертикальном положении. — Мама, прекрати. Она же еще маленькая, - девочка с двумя косичками шагнула вперед, заслоняя меня собой, и подарила свою солнечную улыбку. - Ей действительно рано говорить о таком. — Марш по своим комнатам, - только и смогла сказать мать на аргумент сестры. Стоило Канаэ взять меня за руку — и мир превращался в погоню за смехом. Она разбавляла собой любую тяжесть, раскрашивала мою жизнь. И речь тут не только о метафорах: она делала это буквально. — Эй, мы рисуем на холсте, а не на бумаге, - возмущалась я, когда как Канаэ продолжила делать мазки на моей белой майке. — На нем скучно, а вот твою футболочку давно пора разукрасить. Раздается ее смех. Я тыкаю ей кисточкой с красной краской по носу. Она возмущается и берет уже баночку с гуашью, пытаясь вылить ее на меня. Я убегаю, из-за чего зеленые капли из рук Канаэ капают на пол, попадают на мебель. — Стой, стой, мама нас прибьет же, - но она не останавливалась, даже прижав меня к стене, словно ее не волновали наказания родителей. — Мы же можем все отмыть. Дверь распахивается — на пороге застывает мать. А мы стоим перед ней, как два ходячих доказательства нашего веселья: я с головы до ног в краске, и Канаэ, глядя на меня, хохочет — сама испачкана ничуть не меньше. — Чья идея, признавайтесь? - женщина стояла, оперевшись руками в бока, нахмуренная до предела, смотря на весь ужас. — Это...- хотела сказать я, но меня опередили. — Моя идея. Полностью моя, - в голосе Канаэ не было слышно раскаяния. - Мы все протрем. —Да уж постарайтесь, - пренебрежительно кинула мать и закрыла дверь снаружи. А мы принялись мыть полы, хорошенько протирать мебель. Канаэ весело махала тряпкой, напевая себе что-то под нос, а я потихоньку начинала ненавидеть это все. — Канаэ, - тихо произнесла я, домывая последнее пятно на комоде. Сестра повернула ко мне голову, - а если я умру, вы с мамой и папой будете грустить? Она насупилась, сдвинув брови, и во взгляде застыло такое неподдельное, детское недоумение. Было ясно без слов: «Откуда взялись такие мысли?» — Ты о чем таком говоришь, глупышка? - она подошла ко мне и села рядом на колени, взяла мое лицо в свои теплые руки. - Не думай даже о таком, ясно? Я буду злиться на тебя, - Канаэ говорила вполне серьезно, сильнее сжимая мое лицо так, что губы сложились трубочкой. — Я поняфа, - невнятно ответила я. Канаэ рассмеялась. Ее лицо было таким красивым и искренним, что я невольно тихо рассмеялась вслед за ней. Когда она находилась рядом, было просто не позволительно грустить. Канаэ была моим глотком свежего воздуха в доме, полном маминых ожиданий моего мрачного будущего. ... — Не может быть... - на лице матери читался неподдельный ужас. Мы сидели за столом на ужине. Наш папа вернулся из командировки, и мы наконец могли искупаться в лучах его искренней улыбки, которую видели так редко последнее время. — Ну что, девочки, как ваши дела? - на его лице дрогнули складки, а на волосах блеснул седой волос. - Я так скучал по своим любимым дочуркам, - продолжал папа на фоне разговора мамы по телефону в коридоре. Я с радостью и энтузиазмом рассказала, как у меня дела, что я преуспела в различных школьных предметах, а в основном в истории, хоть она у нас не так давно началась. Я еще с раннего детства мечтаю стать археологом, особенно после книжки по этой теме, где рассказывалось про раскопки ученых в пустыне. Все было так занимательно, и вот я решила вынашивать эту мечту и стремиться к ее исполнению. Папа искренне радовался за мой интерес и даже не упоминал никаких женихов, что меня очень сильно радовало. Мы были на одной волне, он меня понимал. Мне так сильно его не хватало... Канаэ тоже похвасталась успехами в родной речи и обществознании. Она была творческой личностью и любила петь, ведь голос у нее и правда отличный. Помимо этого, она рассказала об успехах музыкальной школы, которую она должна закончить в следующем году. Я гордилась своей сестрой, как и наш папа. — Дорогой, - мать подошла к отцу и стала дергать его за рубашку. - Моя сестра со своим мужем погибли в автокатастрофе... Мы замерли. Хоть мама и говорила тихо, но движение ее губ мы с Канаэ уловили отчетливо. — Я узнала это от органов опеки, не поверишь, - она медленно отодвинула стул и села за стол. - Они забрали их дочь в приют. Нам нужно взять Канао к себе. Мы с Канаэ переглянулись. Сложно поверить в происходящее от шока, но это была действительность. Я мысленно поддержала решение мамы забрать Канао из приюта. Ей стоило бы пожить у нас. — Мы с Канаэ поедем за ней завтра, а ты отправь Шинобу в школу, у нее соревнования по физкультуре. За этим ужином к еде так никто и не притронулся. ... Мой мир давно поблек, растерял последние краски, и шестнадцатый день рождения я встречала на улице. Было зябко — весна только обещала прийти, но пока не спешила. Канаэ вела меня за руку по людной улице, залитой светом фонарей и неоновых вывесок кафе. Я то и дело пыталась выведать, куда мы идем, но взгляд тонул в освещенных окнах. Там, за стеклами, уютно мерцали рестораны, и в каждом я видела одно и то же: счастливые семьи, ужинающие вместе в тепле, под тихую музыку. Мне отчаянно захотелось оказаться там. Я замерла на месте, и Канаэ остановилась следом. — Шинобу, ты чего? Мы почти пришли, - она снова потянула меня за руку, но я не поддавалась. Я потупила взгляд на асфальт, на который внезапно стали падать мелкие снежинки и покрывать белым слоем землю. Я прикусила губу, не в силах сказать то, что было на уме. Я не имела права требовать от нее посещения всех этих мест, ведь мне было вполне достаточно того, что она просто рядом. Я не могла поднять на нее глаза, теребя подол своей куртки. — Канаэ, я... Не хочу возвращаться домой. Я хочу сбежать, - последняя фраза повисла в воздухе тяжелым облаком. Наконец я осмелилась поднять голову и встретиться с ней взглядом. Сквозь слезы я увидела, как Канаэ внимательно смотрит на меня. А потом уголок ее губ дрогнул, и она ухмыльнулась. — Я понимаю тебя, сестренка, - она протянула руку к моему лицу и смахнула скатывающуюся слезу, растирая ее по моей замерзшей красной щеке. - Но давай не будем торопиться, - снова эта, еще больше обезоруживающая, улыбка на ее лице. - Сейчас пошли туда, куда я тебя хочу сводить. Я нехотя поддалась на уговоры. Отвлекать меня от подобных мыслей у нее был талант. Она привела меня к игровому автомату около кафе. Кажется, там были игрушки с моими любимыми персонажами: Куроми и Хэллоу Китти. Если я выиграю что-нибудь, то точно стану счастливее. Возможно, так думала сестра, но не я. Страсть к жизни уже давно погасла во мне. Ведь мать уже вовсю искала мне жениха. Мне. Не Канаэ. Старшая кинула монетку и стала двигать клешню в разные стороны, прицеливаясь на самую большую игрушку с Хэллоу Китти. В ее глазах горел азарт, она хотела порадовать меня, и, кажется, я заразилась этим огоньком, когда клешня схватила игрушку. Но стоило ей приблизиться к отверстию, ведущему наружу, как клешня тут же разжимается, и Хэллоу Китти падает в паре сантиметров от выхода. — Вот блин, - ругается Канаэ и закидывает еще одну монетку. - Попробуй теперь ты, Шинобу. Я вертела джойстик, пока клешня моталась. Нажав на кнопку, она опустилась и схватила ту же самую игрушку. Еще миллиметр. Мы затаили дыхание. Кажется, вот-вот клешня расслабится и мимо, но мне везет: кошка падает в отверстие. Автомат начинает мигать, сигнализируя о победе. Мы кричим от радости и обнимаемся. Пожалуй, теперь эта плюшевая игрушка будет моим талисманом. — Пошли возьмем кофе, чтобы согреться, а то я смотрю, ты совсем замерзла, - она глянула на мои покрасневшие руки, а после тыкнула меня в нос. Мы зашли в кафе «Сакура», весьма примитивное название, но веяло чем-то родным. Внутри сидели пара человек, обсуждая свои темы. Канаэ отошла к стойке, а я осталась разглядывать помещение. Розовый, розовый, розовый — здесь все было в этом цвете. А на дальней стене — целое дерево, сакура, нарисованная вручную, с лепестками, что, казалось, вот-вот сорвутся и полетят по залу. И вдруг так явно вспомнилось: весна, аллея, мы втроем, и папа мажет мне нос шоколадным пломбиром, а Канаэ хохочет. Комок подкатил к горлу. Я изо всех сил сжала в кулаке ухо своей Хэллоу Кити. Канаэ протянула мне напиток, вытаскивая из омута посетивших меня воспоминаний. Я взяла стаканчик и вышла вслед за сестрой, оставляя позади этот маленький, теплый островок. Мы направились в противоположном направлении от того, откуда мы пришли. Судя по всему, дальше было менее безопасно, но более тихо и спокойно из-за отсутствия людей и общественных заведений. Небольшая аллея, где стояли лавочки друг напротив друга, и парочка фонарей, что с трудом освещали путь. Отпивая напиток и немного обжигая язык, я посмотрела на Канаэ, которая вжимала плечи в куртку. Сейчас хлопья снега стали крупнее и более настойчиво покрывали землю. — Вкусно? - улыбается сестра. Я лишь киваю, делая очередной глоток. — На самом деле, я любила здесь гулять одна после школы, - с ноткой грусти выдает Канаэ. - Мне безумно нравилось смотреть на закатное небо, которое провожало солнце за горизонт. - Канаэ посмотрела в свой стакан, в который упала снежинка. - Наверное, стоило привести тебя сюда весной, чтобы ты тоже могла лицезреть эти виды. Но я подумала, раз сегодня значимый день, то стоит сводить в особенное место, - заканчивая свой монолог, сестра сделала финальный глоток и сжала бумажный стаканчик, выбросив его в одну из урн. Я же не выпила даже половины, слушая рассказ старшей. Внезапно, Канаэ остановилась. — Что такое? - обеспокоенно спросила я. Канаэ посмотрела по сторонам, нахмурившись. — Тихо, - я пыталась вслушаться в тишину и услышала чьи-то крики. - Шинобу, жди меня здесь, - и она, бросив свой стаканчик в мусорку, сорвалась с места и побежала на вопли какой-то девушки. — Нет, стой, Канаэ! - я не могла стоять здесь одна, поэтому побежала за ней. Я настигла ее около стены первого здания в конце аллеи. Скорее всего, то была очередная забегаловка. В этом районе словно не было домов, а лишь места развлечений. Я увидела, как сестра напряженно направилась к группе мужчин, которые избивали какую-то девушку. Те были в костюмах, а их красные галстуки с ромбами показались мне странными. — Отпустите ее, сейчас же, - приказным тоном выдала Канаэ. Я подошла к ней ближе. — Что происходит? - сестра не обращала на меня внимания, следя лишь за грубыми движениями разбойников. — А ты что, тоже хочешь получить? - один из них, чьи губы были скрыты за маской, посмотрел на Канаэ глазами, полными злости и интереса. — Просто оставьте невинную девушку в покое, - жертва насилия посмотрела на Канаэ опухшим глазом и хрипящим голосом крикнула: "Не надо", но те тут же заткнули ее очередным пинком в бочину. — Канаэ, правда, пошли, - я потянула ее за рукав, но она одернула руку. — Шинобу, убегай, - твердо сказала девушка и пошла в сторону трех мужчин в черных костюмах. — Нет, Канаэ... - прошептала я, заледенев на месте. Она же была хрупкой девушкой, почему решила, что сможет справиться с ними? Поначалу так и казалось. Будучи абсолютно безоружной, она растолкала обескураженных мужиков и стала помогать женщине подняться. Но один из них ударил Канаэ со спины. Она упала прямо на жертву, едва подававшую признаки жизни. После этого они начали избивать ее, не разбирая куда. Я слышала истошные крики своей сестры, но я была в таком ужасе, что не могла и шевельнуться. Мое тело словно парализовал страх подойти ближе, но Канаэ будто и не надеялась на мою помощь. «Дурочка, за чем ты пошла к ним? Твое доброе сердце тебя и погубит». Неожиданно раздается выстрел. Она не сдавалась, боролась, но нападающим, видимо, осточертела эта возня. Всю меня с головы до ног сковало цепями страха и ужаса. Прострелленное тело моей бездыханной сестры просто лежало на земле, истекая кровью и покрываясь тонким слоем снега. А я стою здесь, у одинокого фонаря, лампочка которого с определенной периодичностью мигает. Внезапно ноги сами повели меня прочь. Я бежала, едва различая дорогу, через слабо освещенную аллею, через веселящуюся улицу. Я практически не чувствовала, как жмут легкие от холодного воздуха, как я задыхаюсь от скорости бега. Я спустилась по лестнице, но на последней ступеньке нога предательски подкосилась, и я рухнула на землю. Руки встретили удар первыми — кажется, содрала кожу. Ладони нестерпимо жгло. Несколько мгновений я просто лежала, не в силах пошевелиться. А когда наконец подняла голову и огляделась, принялась искать глазами хоть какое-то укромное место. А от кого я вообще бежала? За мной никто не гнался. Наверное, от стыда. Я бежала от него, но он нагнал меня быстрее, чем я сообразила. Опустошение пришло в след за чувством вины. Сейчас я могла бы просто лежать на холодной земле пока не замерзну. Но взгляд зацепился за место, показавшееся мне безопасным: узкий проход между домами, где кто-то натянул брезентовый навес. Я юркнула туда, села на холодную землю и прижала колени к груди. Между животом и ногами, как последнее сокровище, лежала испачканная Хеллоу Китти. Я сжималась в комок, пытаясь стать меньше, чтобы ветер обтекал меня, не в силах достать до кожи. Тщетно. Руки превратились в ледышки, лицо онемело и ничего не чувствовало. Шарф висел мертвым грузом — он не грел. С воем ветра в голову стала приходить мелодия, а за ней слова песенки, которую мне всегда напевала Канаэ перед сном. Ложкой снег мешая Ночь идет большая Что же ты, глупышка, не спишь... Спят твои соседи Белые медведи Спи скореей и ты, малыш... — Прости... - срывается с моих обмерзших губ. Я хотела замерзнуть и умереть от холода. Я не могла вернуться домой и сказать, что Канаэ больше нет, что я виновата в том, что ничего не сделала с этим. На мою голову опускается чья-то рука. Я поднимаю взгляд: там женщина с темными волосами и розовыми, почти малиновыми, радужками глаз. — Ты чего здесь сидишь? Замерзнешь же. -ˋˏ✄┈┈┈┈ В воздухе повисла давящая тишина. Сложно было переварить услышанное в считанные минуты. Но Шинобу несла на себе этот груз уже несколько лет. Она была невероятно сильной, раз молчала долгие годы, показывая лишь ту властную девушку, не опуская руки и искренне переживая за своих друзей. У Санеми покраснели уши. Ему было стыдно, что он так категорично отнесся к беспокойству подруги. Иноске просто смотрел в стену, пытаясь обработать информацию. Зеницу сидел со слезами на глазах, кусая и без того покоцанные губы. Тенген кашлянул, разрезав тишину, переводя взгляд с пола на Шинобу. — Понятно... Честно говоря, сказать нечего. — Лучше бы промолчал, - съязвил в ответ Гию. — А что мне говорить? «Бедная Шинобу, потеряла сестру»? Уже много лет прошло, сделанного не воротишь. Твоей вины тут все равно нет, с какого угла ни посмотри, - Тенген поставил жирную точку и с трудом встал со своего места, оперевшись на мигом подскочившего к нему Санеми. - Сейчас у нас задача поважнее – наказать виновных. И горем делу не поможешь. Или мне припомнить Ренгоку? Последняя фраза повисла в воздухе словно морозное облако, которое покрыло всех тонкой корочкой льда. Тайна смерти Ренгоку до сих пор была не раскрыта, но они знали, что он погиб во благо всех своих товарищей. Но после таких слов его улыбка снова воссоздается по частичкам в памяти. Он жив, пока о нем помнят. — Ты уже начинаешь конкретно жестить, - Иноске попытался встать, но Зеницу его удержал. — Действительно, Тенген. Хватит. Пошли уже, - Санеми и сам был на взводе, но сильнее обхватил плечо друга и повел его на выход из штаба. — Мы тогда тоже пойдем, - тихо сказал Зеницу и подхватил Хасибиро под руку. Только Гию остался слушать, как тикают часы вместе с все это время молчавшей Шинобу. Он прищурил свой пристальный взгляд, внимательно изучая Кочо, которая уставилась в пол и не шевелилась. Где-то в глубине души ей было обидно, что Тенген так обесценил ее чувства, но в то же время она понимала, что он прав. И это противоречие заставило ее напрячься. — Тебя отвезти домой? - резко выпалил Томиока, ровняя стулья за столом. Шинобу какое-то время молчала, обдумывая его предложение. — Нет, спасибо. Ты иди, я попозже тут все закрою и сама доеду, - обреченно ответила девушка, чувствуя кол в груди. Гию тяжело вздохнул, почувствовав, как зажимаются его легкие от вида разбитой в дребезги Шинобу. Ему было позорно знать, что она испытала, и ничего с этим не сделать. Томиока вышел, тихо закрыв за собой дверь, оставив заместительницу главы наедине с самой собой в этой жгучей атмосфере, которая придавливала ее плечи, словно огромный валун, свалившийся с горы. Возможно, она так и осталась тем ребенком, не прожившим свое детство в полной мере, не получившим должного родительского тепла и поддержки, вдобавок оставшимся без частички своей души. Девушка положила руки на стол, а на них – свою голову. На нее снова нахлынули воспоминания тех дней, когда она только пришла в это здание, вдохнула запах недавно выбеленных стен и ощутила на своих плечах заботливые руки. -ˋˏ✄┈┈┈┈ Заходя в теплое помещение после длительного прибывания на холодном воздухе, мое лицо начинает гореть. Женщина, назвавшая себя Киэ, бережно стягивает с меня шарф, словно я маленький беспомощный ребенок. Хотя со стороны это выглядело именно так. А еще эта игрушка — дурацкая, испачканная, но я вцепилась в нее мертвой хваткой и не отпускаю. Это единственное, что напоминает мне о сестре, поэтому ни в коем случае не могу это потерять. Из длинного коридора навстречу нам выбежал темноволосый парнишка, на вид младше меня. Так и оказалось: ему было четырнадцать лет. Он дружелюбно протянул мне руку, представившись как Танджиро Комадо – старший сын Киэ. За ним почти сразу же выбежала девочка по имени Незуко. Последующие мои наблюдения выявили, что они были весьма дружные брат с сестрой, не отходили друг от друга почти ни на шаг. Меня это радовало и одновременно душила некая зависть. Киэ показала мне их дом, в котором была буквально идиллия из хороших взаимоотношений между родителем и детьми. — Так ты потеряла свою сестру? - нежным, спокойным тоном поинтересовалась у меня Незуко. Мне было тяжело отвечать на этот вопрос, ведь сразу воссоздавалась эта картина перед глазами. — Застрелили на моих глазах, - безэмоционально отчиталась я. Больше этот вопрос мне никто не задавал. Приняли меня достаточно хорошо, однако ком в моем горле рос с каждым днем пребывания рядом с ними. Они были невыносимо милыми, а я была буквально голой и влезла в их семью, никого не спросив. А рады ли будут меня видеть? Меня гложет эта мысль уже добрых два месяца. Я обгладываю эти думки, словно собака кость, но все никак не разгрызу и не доберусь до центра, потому что зубы недостаточно острые. Мысли недостаточно логичные. Что вообще думают родители? Ищут ли? Скучают ли? Ведь мы так внезапно исчезли. Все блекло с каждым днем. Каждый вдох будто обволакивал проволокой мои легкие. Когда я случайно узнала, чем занимается эта семья, сомнений не осталось. — ... Да, да, послушайте. Нам нужно больше людей в организацию. Да. Именно тех, кто готов рисковать своей жизнью, а не просто играть в игры, - я внимательно слушала и улавливала каждый слог и звук. - Мы занимаемся серьезным делом – поимкой мафиози, - судя по лицу Киэ, ответ в трубке был неутешительным, - Мы поймали одного... Нет, вы не понимаете. Аргх, вот черт. Ну и катитесь, - девушка повесила трубку, ударив ею о корпус телефона. Киэ тяжело вздохнула, потерев переносицу. В моей голове пошел мыслительный процесс, и шестеренки стали активно крутиться. Это был мой шанс отомстить этим тварям за то, что они свободно разгуливают по улице и убивают ни в чем не повинных людей. — Госпожа Киэ, - начала я, внезапно появившись из-за стены, напугав женщину. — Мама родная, Шинобу, ты чего меня так пугаешь... — Простите, но я случайно услышала ваш разговор. Почему вы не говорили, что занимаетесь таким благородным делом, как поимка мафиози? - я облокотилась о стену, сложив руки за спиной. Вопрос застал Комадо в расплох. — Видишь ли... - она вновь вздохнула. - Я не хотела бы тебя впутывать в это. — Я сама впутаюсь, - твердо и решительно отрезала я. - Вы знаете мою историю. — Да, но я планировала лично заняться этим и выяснить... — Я имею право сама наказать своих обидчиков, - я тыкала себя в грудь, убеждая больше себя, что я действительно чего-то стою. — Но ты еще ребенок... - Киэ никак не сдавалась, но и я не планировала отступать. — Я уже далеко не ребенок. Прошу вас, доверьтесь мне, я справлюсь. Наконец Киэ согласно выдохнула. — Я правда вас не подведу. В моей жизни наконец появился смысл. Жаль только, что смыслом этим стала месть — цель, которую не назовешь благородной. Но лишь только мысль о том, что однажды мы отыщем того, кто стоит за всем этим, гнала кровь по венам.