Шёпот звезд

Сна ни в одном глазу. На груди лежит рыжеволосый омега, на животе брюнет. Хосок бросает взгляд в сторону журнального столика: на часах половина седьмого утра. Альфа понимает, что подремал от силы полчаса. Голова гудит уже который день подряд. Все нутро буквально сводит непонятно откуда взявшейся дикой тревогой. И уснуть повторно вряд ли получится. Зверь не перестает выть внутри. И парень теряется в догадках, что его внутреннего альфу сводит с ума. Сбрасывая омег с себя, альфа поднимается с кровати. Омеги недовольно бурчат сквозь сон, но более не подают никаких признаков активности. Накидывая на нагое тело махровый черный халат, Хосок направляется в душ. Раз уж уснуть не вариант, самое время заняться делами. Зайдя в просторную ванную комнату, Альфа на проходе сбрасывает халат. Вообще не известно, зачем его надел, направляясь в душ. Мозги в кашу. Надо как-то собраться и начать уже здраво мыслить, но проще сказать. Эти десять лет Хосок существует на голых инстинктах, ярости и надежде, что когда он найдет омегу, то обязательно выбьет из него все ответы. Потому как в то, что его бросили ради какого-то американца накануне свадьбы, альфе не то чтобы слабо верится. Хосок даже мысли не допускает о таком варианте. Именно в тот момент, когда омега был нужен ему больше всего, в самый темный момент его жизни — Тэхен пропадает. Оставляет после себя лишь странную записку, пропитанную слезами и гнусной ложью. По возвращении в особняк альфа видит там лишь отца. Но и его непроницаемый взгляд не дал, в сущности, ни одного ответа. В их уже практически общей с Тэхеном спальне Хосок находит абсолютно пустые шкафы, журнальный столик даже без намека присутствия в нем таких раньше бесячих игрушек, статуэток и милых фотокарточек с котами. Парень никогда не понимал этого странного увлечения своего омеги кошачьими. Сейчас же их до боли не хватает. Теперь у альфы своя такая же полка в шкафу. Спрятанная ото всех. Чтобы ненароком никто не уловил в этом глупом собирательстве намека на чувства к былой слабости, которую ни в коем случае нельзя проявлять главе Клана Чон. В ту роковую ночь Хосок потерял омегу, брата и остатки разума. Утром Хосок, теперь новый Глава Клана, приступил к своим обязанностям босса. И первое, что он сделал в роли Главы, мало кого обрадовало. Он начал бойню в поисках своего омеги. Пропажа любимого подкосила, правда, «пропажей» называл исчезновение Тэхена только сам Хосок. Отец Хосока, бывший Глава, которого в добровольно-принудительном порядке заставили передать власть старшему сыну, лишь недовольно пыхтел и указывал на оставленное прощальное письмо от омеги. — Хоть на это ему хватило смелости, — никак не переставал глумиться Су Мин. Пропажа брата в тот же день не способствовала успокоению Хосока. Он чувствовал, что эти исчезновения связаны между собой. И когда спустя день, неделю, месяц не нашел ни одной зацепки, где те могли бы быть — эти мысли прочно обосновались в голове альфы. Вот только приписывал Хосок им совсем другой подтекст. Не хотел верить, но в самых гнусных уголках своего сердца приписывал им тайную связь, которая, вероятно, длилась не один год. Найти парней он так и не смог, и от этого его кровоточащее сердце не давало успокоения. Но все эти десять лет он жил будто бы под самыми сильными анальгетиками. Поставившими не только его чувства, но и саму жизнь на паузу. Он не жил, всего лишь существовал. Спустя месяц в его постель начали захаживать омеги. Не менее двух за раз. Хосок упивался их телами. Выплескивал свою боль, агрессию и, как не хотелось признаваться самому себе, но пытался этими ежедневными секс-марафонами хоть на время как-то перекрыть боль, что разрывала сердце и душу на части после ухода любимого. Все это смешивалось с поисками Тэхена и брата, войной за власть с соседними кланами, борьбой с отцом, который будто срывался с цепи каждый раз, видя, как Хосок искал двух самых близких своих людей. Хосок начал себя терять в этом водовороте боли и одиночества. Единственной отдушиной во всей этой вакханалии было его маленькое детище — подпольный бойцовский клуб. Именно на этой арене Хосок выплескивал всю свою злость. Казнил неугодных, предателей. Именно там решались все конфликты внутри клана. Кто-то из членов Клана начинает брать на себя слишком много, нарываться или же просто влазит в стычку со своим «собратом»? Ну что ж, как говорится: «Добро пожаловать на Арену!» Так маленькое увлечение Чона убило сразу несколько зайцев большой преступной семьи. Поворачивая рычаг душевой системы, альфа заходит под теплые капли тропического душа. Вода скатывается по загорелому накачанному телу. Ночной марафон с двумя молодыми омежками совершенно не насытил Главу. Кажется, будто только еще больше разжег зверский аппетит. Лишь парочка воспоминаний о нем - и внизу уже каменно стоит. Сколько должно еще пройти времени, чтобы альфа наконец смог отпустить омегу, заменить, забыть? Десять лет прошло. А до сих пор не отпускает. Не желая сдерживать себя, Чон опускает свою руку вниз. Левая рука упирается в черный гранит стены, правая проводит по члену. Сначала медленно, чуть надавливая на отверстие уретры. А в голове лишь тот единственный, с кем всегда забывал себя. С кем ночами залипал на звезды. Лишь он один всегда насыщал собой дополна. И только он смог сломать. Хосок ускоряет движение рукой, мечтая быстрее кончить и прекратить уже доводить себя этой сумасшедшей зависимостью. Спустя минуту белые брызги разбавляют антрацитовые стены душевой, ознаменовав собой падение Главы в недра своей зависимости. Хотя выбирался ли он вообще из нее? Скорее нет, чем да.

***

Сумерки потихоньку опускаются на Сеул. А альфу до сих пор не отпускает ощущение тревоги. Мигрень доходит до своего апогея. Не помогают ни таблетки, ни алкоголь, ни небольшая расправа над парочкой крыс. На последнее лекарство Хосок особенно надеялся. — Папа, папа! Смотри, какая красивая машина, у нас будет такая же? Я хочу покататься на такой, — канючит писклявый детский голосок. Альфу на секунду будто бы отпускает сумасшедший приступ мигрени. Хосок поворачивается на детский голос и в следующий миг застывает. — Да ты, блядь, издеваешься! — не верит своим глазам Чон, встречаясь взглядом с папой малыша, в чьих глазах тонул не раз. Кажется, это было в прошлой жизни, но эти ореховые омуты он не забудет никогда. Сложно забыть то, что видишь каждую ночь во снах.