Я так соскучился

— Я не собираюсь трахаться с тобой на территории полиса, — зло шипит Гедеон, с силой вцепляясь ногтями в чужое предплечье.

***

Им пришлось расстаться всего на неделю. Слишком неудачное время. Люмьер всё ещё стальной хваткой держится за военную карьеру после выпуска. И даже после отчисления из Пажеского он всё же получил свидетельство военного, чем, конечно, непомерно гордился. Гедеону с высокой колокольни плевать, где и как он эту квалификацию подтверждал. Но тот, скотина, уехал совсем не вовремя. И он не стесняется показывать всë своë недовольство, никогда не стеснялся. Поэтому утром, перед отъездом, одарил Люмьера лишь серым и безвкусным: «Удачи». Промежуточные, срезы, практические, курсовые. Блядь. Да хоть трижды лучший патриций академии, он заëбывался изо дня в день, до состояния, когда хотелось молча смотреть в потолок и не двигаться, не дышать и не думать. А весь жизненный ресурс уходил на то, чтобы не сорваться на брата или одногруппников из-за мелочи, тупого вопроса или идиотской шутки. Человек, держащий на плаву хоть немного, остававшийся перманентно рядом, бесящий, но такой жизненно необходимый, — уехал. Нет, он не зависим от этого кретина. От его присутствия, поддержки, вечеров с шахматами, бутылок вина на двоих, сигарет и грубых поцелуев. Ни в коем случае. Что за детские обидки? Люмьер уехал далеко не развлекаться или шляться хер пойми с кем по клубам. Он так же пашет, устаёт и нуждается в поддержке. Особенно сейчас, когда на последнем курсе сменил учебное заведение. Когда нужно продолжать подтверждать квалификацию и готовиться к этому не с целым курсом таких же военных, а самому, в неподходящих для этого условиях. И он тоже, мать твою, нуждается в поддержке. Не весь мир крутится вокруг Гедеона Хитклифа. Поэтому вечером он вцепился себе во внутреннюю сторону щëк до крови, чтобы металл на языке хоть на секунду заткнул мысли. И быстро, не дав себе время на подумать, написал Люмьеру: «Удачи на экзамене. Ты спокойно получишь 100%. Если не сдашь ты, значит, это невозможно. Я сегодня, наконец, отдал профессору эссе по философии. Он спросил, не планируешь ли ты сдавать работы вовремя и где ты вообще» — это максимум тепла, который он вообще способен вложить в сообщение. Даже это слишком, по ощущениям, похоже на приторный сироп. «И что ты ответил профессору?» Кажется, кое-кто не так уж и занят, раз отвечает сию секунду. Люмьер лыбится в потолок — Снежная Королева оттаивает. Если уж сам написал, значит, скучает не меньше. И не один Уолдин здесь мучается от одиночества. Кажется, привязанность сформировалась та самая, из учебника по психологии взаимоотношений, где ей дали характеристику — нездоровая и болезненная. Определение самое что ни на есть точное. Отсутствие человека рядом выматывает морально и физически — портится настроение и накатывает апатия. Ему необходимо высасывать из Гедеона эмоции — все: гнев, ненависть, страсть, безразличие, — чтобы аж трясло от их переизбытка. Кажется, пора к психиатру — лечь на принудительное лечение. И Люмьер клянётся, что не окажет ни малейшего сопротивления. «Сказал, что я не твоя секретарша». Пиздёж в чистом виде, многоуважаемый мистер Хитклиф никогда не ответит в такой манере преподавателю. «Хорошо. Но я бы тебя нанял в качестве секретарши». И две идиотские скобочки. От них сообщение приобретает какой-то совсем грязный характер. И реакция моментальная. — Пошёл к чёрту. — Единственное что не блокирует, хотя любит это делать на эмоциях. Но и отвечать на сообщения больше не собирается. Приезжает он раньше, чем планировалось. Должно было пройти десять дней, но кажется, кое-кто отказался отмечать с друзьями и гнал сутки без остановок в отеле, раз приехал на три дня раньше. Соизволил только отчитаться за два часа до приезда. Позвонил и подозрительно весёлым голосом сообщил, что заберёт после пар, сразу. Куда, зачем, и не охуел ли он ставить условия, — предпочёл не отвечать. Гедеон не понимает, почему, а главное — нахуя, ведётся на это. Хочет почесать кулак о чужую челюсть, чтоб неповадно было. Он не девица по вызову. Позвонил — и забрал. Но блядь, хочется увидеться — и он не собирается отказывать, в первую очередь, себе в этом удовольствии. Подъезжая к воротам дома Соларус, Люмьер молится, чтобы кое-кто не начал показывать свой блядский характер. Хотя бы сегодня. Потому что он последнюю неделю живёт лишь на желании оказаться рядом, слушать чужие вопли, держать сопротивляющегося Гедеона, прижимать к груди, целовать шею, впиваться пальцами в эти охуенные бёдра. Он устал, соскучился и хочет его сожрать. Адреналин в крови подскакивает до безумных значений от одной мысли. Потому что он забронировал столик в шикарном ресторане рядом с причалом. Мягкие стулья, несколько видов шикарного мяса, интересная подача. Даже официанты чистокровные. Он хочет — с ним одним — разделить радость от полученного свидетельства. Не с придурковатыми бывшими однокурсниками. А с ним. Нет, блядский характер не вытравить и не спрятать — это несущая конструкция, которую нужно показать всему миру. Но Люмьер попробует вытрахать. Чем чёрт не шутит. Проходит минут пятнадцать, для жутко пунктуального Гедеона это предел. Значит, либо всё же решил не совсем аккуратно послать нахуй, либо рисуется. Дверца грохает с такой силой, что авто аж трясёт. Люмьер морщится от попадающего в лицо снега и поднимает глаза на окна пятого этажа. Окно Гедеона — восьмое справа от центрального с витражами. И вот он — стоит и смотрит. Значит, всё-таки не уехал. Но и до спокойного выполнения просьб не снизошëл. Поднимаясь по каменной лестнице общежития, Люмьер пытается унять в себе желание вжать это безбожно красивое, но вечно надменное личико в ближайшую стену и высказать всë, что думает, пока будет втрахивать в эту пепельную башку понимание, что такое, сука, хорошее отношение. Он слышит эти шаги — рёбра сводит от понимания, насколько выбесил. Это не было планом. Просто предупреждать нужно заранее. Между концом пар и его приездом за двадцать минут. А Гедеон должен быть идеален. Всегда. Даже встречаясь с этим придурком, перед которым, вообще-то, можно и не изображать. Он уже больше, чем хотелось думать, раз лежал перед этим мужчиной в самых разных состояниях. И вот он выходит из машины, блядский боже, на этом мужчине тяжёлый, шерстяной китель, офицерские погоны с аксельбантом, золотая вышивка на рукавах. И ремень на талии, с большой бляхой. Не чета привычной форме академии, которую Люмьер часто носил небрежно, чем вызывал брезгливо сморщенный нос. Слыша тяжёлый стук в дверь своей комнаты, Гедеон заправляет конец ремня в шлёвки и поворачивается всем корпусом к двери. Он готовился: шёлковая сорочка со строгими рукавами, расстёгнутая на две пуговицы; парфюм — идеальный, отдающий орехами макадамия, хотя он знает, что Люмьеру будет всё равно; начищенные коричневые туфли на невысоком каблуке, чтобы хоть немного сравняться в росте с этой шпалой. И да, он старается ради этого придурка. — Войдите, — знает, кто там стоит. Всë в груди сжимается, потому что он знает, кто там стоит. И он скучал по этому человеку, бесился, что тот уехал и бросил его разбираться с наглеющим братом и тупым полукровкой. Но скучал. Люмьер захлопывает за собой дверь, кто-то из проходящих по коридору смачно выругивается, требуя прекратить грохотать дверьми. И Гедеон послал бы его нахуй, если бы не был слишком занят. — Ты меня специально игнорируешь, Mein Schatz? — Руки в кожаных перчатках сжимаются в кулаки, а рот наполняется слюной. В его глазах нет ничего прекрасней стоящего перед ним мужчины. И Богиня Венера, стоящая во дворе дома Венериан, по сравнению с ним, жалкая пародия. Он готов таскать к ногам этого человека дары для богов, но его в любом случае пошлют. Гедеон редко позволял ухаживать за собой. — Ты приехал слишком рано, мне не хватило времени. И вообще, кто предупреждает за два часа, может, у меня были планы. Вечер моей пятницы не всегда обязан доставаться тебе, — смотря на часы с бежевым ремнём, он думает, что можно было ещё помариновать кое-кого в машине. — Это должен был быть сюрприз. Я предупредил тебя только потому, что знаю, что ты их не любишь. А что, уже были планы? — отходя от двери, он стягивает перчатку, до треска сжимая кожу в левой руке, а правой — тянется, чтобы наконец коснуться. Это почти запретный плод, но Гедеон явно не просто так наводил красоту. Значит, плод можно будет надкусить. Только если это для него. — Или в планах на этот вечер был не я? Вотермил? Он опять перед тобой на коленях ползал и вымаливал прощение? — он переходит на грудной, тяжёлый шёпот. Потому что если позволит себе хоть на децибел больше, то явно получит в челюсть. Проходили. Но внутри всё аж скручивает от тошнотворных мыслей. Приходилось бывать свидетелем, как Оскар пару раз приходил в пьяном бреду к дому Хитклифов, даже несколько раз наведывался сюда, постоянно желая в чём-то разобраться. И Гедеон ни разу не дал ему выкинуть это пьяное, хамоватое тело в окно, а Уолдин бы хотел. Очень. — Даже если так. Это что, ревность? Не думал, не думал… — хватка на запястье становится стальной и по-настоящему болезненной. Выдернуть руку не получается, и желание заехать локтем по рёбрам так, чтобы потом руки не поднимались и дышать было больно, растёт. Он бесит, портит настроение, всё не может перестать приплетать по поводу и без Оскара, хотя с ним, без крайней необходимости, Гедеон предпочитал вообще не общаться. Становится обидно, и сейчас, куда бы он ни собирался, Люмьер поедет один, ещё хоть одно слово… Хватка на руке мгновенно расслабляется, и его просто обнимают. Китель колется сквозь тонкий шëлк сорочки, хочется отпихнуть эту нахальную морду и отправить восвояси. Но здесь Гедеон слаб. Только перед этим идиотом. — Mein Schatz, я сдал экзамен, ехал сюда сутки. — Сухие губы касаются шеи, и под ним вздрагивают. — Мы не виделись неделю, а ты так хочешь поссориться? Ладонь, та, что без перчатки, с силой проходится по чужому телу. — Или тебя это заводит? Нравится, как я злюсь? — Ладонь без перчатки давит на живот, и Гедеон в его руках весь подбирается от холода. — Нужно было сразу сказать. Рука в перчатке давит на чужую грудь, не оставляя места для манёвра. Он ведёт языком по шее, прикусывает слегка кожу и вытягивает, наконец, конец ремня, звякая бляшкой. — Я не собираюсь трахаться с тобой на территории полиса. Отпусти меня, — чужие пальцы с силой впиваются в предплечье, а Люмьер их почти не чувствует. Дорвавшийся, шальной, у него, верно, что-то не так с головой. Хотя рядом с Гедеоном он всегда такой. До зубного скрежета хочется вцепиться в холку, чтобы перестал рыпаться. — Нет. Я же сказал, отцепись, животное. — Не шутит. Это видно. Их заводят мелкие ссоры, поцелуи со вкусом крови из губ и носов, трахаться на адреналине после тренировочных дуэлей. Любовь к принуждениям и капелька садизма делает их секс ярче. Но не сейчас. Совсем не та ситуация. Гедеон ненавидит любые проявления чувств на людях, на территории академии или в городе, там, где их могут увидеть, услышать или хотя бы что-то заподозрить. Его, как эпилептика, дёргает от любых касаний на людях, даже совсем невинных. И Люмьер должен уважать его и его желания. «Нет, значит, нет» — так ведь Гедеон учил восьмилетнюю Габи? Приходится расцепиться и отойти друг от друга на добрые три шага. Они шальные, заведённые, дорвавшиеся до касаний, жара тел и губ, до друг друга, в конце концов. Люмьер отворачивается к двери, давая каждому пространство и кислород. Да и если он продолжит смотреть, то просто не сдержится и вновь даст волю рукам. А хозяин комнаты открывает окно, чтобы выпустить раскалённый и пропахший страстью воздух и впустить колющий нос, зимний, дающий, наконец, вдохнуть полной грудью. Слышен звук застёгивающейся ширинки и ремня. Стук флакона с парфюмом о дерево стола. Приводя себя в порядок, Гедеон молчит. Но это не давящая тишина, им просто нужно перевести дух. — Почему ты приехал на три дня раньше? — спрашивает, составляя раскиданные на кровати книги по полкам. Он уже уверен, что на выходные сюда не вернётся. Поворачиваясь на каблуках и приводя в порядок волосы, Уолдин выглядит так, будто только сошёл со страниц романа о бравых, отважных и самых смелых защитниках Октавии. И нужно признать: отваги и самоотдачи в этом человеке даже больше, чем пустой бравады и наглости. Снимая с плечиков пальто и перекидывая его через сгиб локтя, Гедеон тянется к ручке двери. — Так почему? — Соскучился, Mein Schatz, — честно, как на духу. Даже если Хитклиф не поверит — у него на душе чисто. — Прекрати меня так называть, — еле слышное шипение роднит его с представителями кошачьих. И это сравнение Люмьеру нравится. Большая ладонь ложится на стык двери и косяка, не давая открыть. Он стоит пару секунд, удивляясь, что ему ещё эту руку не отгрызли. — А поцелуй в честь встречи? — продолжает испытывать судьбу и чужие нервы. Кажется, совсем мозг отшибло. А Гедеон привык жалеть убогих и обездоленных. — Обойдёшься. — Фортуна-шутница всегда отворачивается не вовремя. В машине тепло, чего не скажешь о погоде в целом. В салоне даже нет химозного запаха ароматизаторов или бензина. Гедеону нравится. Потому что Люмьер спокойно ездит без музыки, нервных постукиваний по коробке передач и ругани с другими водителями. С ним комфортно и можно отдохнуть, даже желание перманентно следить за дорогой притупляется спустя минут пять. — Я оставил свою машину в полисе. Ты планируешь быть моим водителем до конца выходных? — Засыпать нельзя, потом будет совсем паршиво. — Как скажешь. — Люмьер, несмотря на буйный темперамент и поганый характер, ведёт мягко и спокойно. Скорость не отменяет плавного торможения или осторожного обгона. Готье бы поспорил. Его пару раз подвозили, и он поклялся себе без крайней необходимости в эту машину больше не садиться. Брату он, конечно, не сказал, просто потому что ему, вообще-то, с некоторых пор запрещено садиться в машины к его друзьям. Не без оснований. Поэтому осторожность — исключительно редкий подарок. Только для Гедеона. Съезжая с трассы и выруливая к подъездной дорожке ресторана, Люмьер кидает взгляд на панель, надеясь, что бензина хватит на обратную дорогу до дома. — Ресторан, ты серьёзно? — он хлопает себя по карманам, ища телефон и кошелёк. — А что, я так и не отпраздновал получение квалификации, и не обмыл новые погоны. Окажешь мне честь? — он слегка склоняется в дурацком подобии поклона и наконец ставит машину на сигналку. Выглядят они очень контрастно. Гедеон останавливается, смотря пару секунд на дверь ресторана. Внутри будто все органы переворачиваются, и начинает подташнивать. Нет, он ни в коем случае не стесняется Люмьера — сейчас, скорее, он на фоне офицера в форме выглядит несуразно. Просто этот заказанный столик, ещё и место приметное — что он скажет, если увидит знакомых? Не слишком ли это напоминает свидание? Слегка потряхивает от нервов. Если сфотографируют, пустят слухи или… — Никто ничего не подумает и не решит. Но если тебе настолько некомфортно, я могу отменить бронь. — Это обидно и тяжело, что самый близкий человек не может без приступа паники даже в заведение вместе сходить. — Раньше мы постоянно ходили куда-то вдвоём или компанией. Никто ничего не надумывал и не опошлял. Что изменилось? Люмьер прав: это не первый поход в ресторан, да и слава дамского угодника идёт впереди него самого. Холод на улице подгоняет в помещение, потому что шëлковая сорочка моментально мокнет под снегом и тело начинает дрожать. — Всё в порядке, — конечно, он врёт. Но Гедеон отлично владеет собой и умеет скрывать даже самую сильную панику. Двери перед ними открывают, а на входе лучезарно улыбается девушка-менеджер. — У нас забронирован столик. Общаться с менеджером Гедеон оставляет своего болтливого спутника. Отдаёт пальто персоналу, чтобы повесили, и проходит за указанный стол. От винной карты отказывается сразу. Люмьер за рулëм, а пить одному неохота. Идущий к нему через ползала Уолдин выглядит непозволительно хорошо; при своём скептическом отношении ко многим вещам — красоту и эстетику он ценил. Хотелось бы соврать себе, что дело только в этом, но не получается. Нужно быть честным хотя бы с самим собой. И уметь признавать свои фанатизмы, как нечто привычное и нормальное. Столик у окна с видом на заснеженное озеро — вряд ли хоть кому-то в зале есть до них дело, но, когда их руки случайно встречаются на меню, Хитклиф как от огня дёргается. — Что с тобой? — тон становится серьёзным. И даже смотря в меню, Люмьер полностью обращён к мужчине напротив. — Просто устал. — А на самом деле он едва ли справляется с панической атакой. Раньше такого не было; он, конечно, начинал закатывать глаза и шипеть на любые поползновения в сторону неприкосновенного тела или слишком наглый флирт, но всё же. — Точно? Ты увер… — он даже закончить не успевает. — Уверен. Хватит. Место на самом деле очень неплохое. Возможно, Фанни или кто-нибудь из домашней прислуги даже повторил бы блюдо. Но атмосфера ресторана делает вечер праздничным и даже немного томным. Идею не заказывать вино Люмьер поддержал. — Нет, дело даже не в тесте — выучить и сдать не проблема. Меня больше практическая часть напрягала, — смотря на искренний интерес в глазах напротив, он готов до конца вечера оставаться главным оратором. — По тебе и не скажешь, что ты боишься не сдать нормативы, — не задумываясь делится своим мнением Гедеон, продолжая виртуозно снимать приборами мясо с кости. По мнению Люмьера, даже это у него получается изящно и элегантно. Гедеон всегда останется недосягаемым идеалом, пусть сам и отрицает это. Орудовать ножом так изящно может только он. Да какое вино — тут голову сносит просто от чужого присутствия в помещении. — Там планка бешеная, баллы снимают за каждый лишний вдох, — но лицо не выражает ни грамма страданий, которые тот старательно изображает. — Но я всё равно получил все сто процентов за тест по физподготовке. — А я говорил. Им есть что обсудить. Готье, таскающегося с ним теперь абсолютно везде полукровку, которого Гедеон отказывается называть по имени. Да там вся компания заслуживает детального изучения и исключения из круга общения наследника Бëрко. Оставляя недоеденным всего один кусочек, Гедеон просто наблюдает, как с чужой тарелки пропадает второй стейк. И как вообще можно есть столько мяса? Уже слишком поздно, и мозг отказывается функционировать должным образом, да и тело становится совсем желейным и тяжёлым. — Поехали. — С большой сцены на другом конце зала объявляют выход нового певца, а Люмьер уже наслушался. Аж голова болит. — Куда? — Конечно, его отвезут, куда попросит, но домой, к вечно беснующейся Габриэлле — прислуге, которая будет крутиться рядом и раздражать неуместными вопросами, совсем не хочется. — Поехали, дам тебе новую щëтку и место на кровати, — отпустив официанта с оплаченным счётом, Люмьер поднимается из-за стола. — Ты спишь на полу? — разворачиваясь к выходу, усмехается Хитклиф. Пока прислуга подаëт верхнюю одежду, они молчат и не спорят. Но стоит дверям машины закрыться, как у Люмьера открывается рот: — У меня всё ещё есть по меньшей мере четыре гостевые комнаты. Но если тебе так принципиально спать в моей… — поворачивая ключ в замке зажигания, он всё-таки получает тычок в плечо. — Реально будешь спать на коврике рядом, — поправляя пальто, без капельки сомнения в голосе уверяет Гедеон. Коллективно решают не продолжать спор. У Люмьера дома всегда тихо. Нет шумной семьи. Детские игрушки не валяются по всем этажам и не стоят на всех поверхностях. Прислуга, кажется, ходит на цыпочках, или еë совсем нет. Хотя кто-то ведь меняет полотенца, готовит завтраки и стирает простыни, за которые обычно Гедеону стыдно. Но это единственное место, где они могут… Всё. Шутить как вздумается, обжиматься по углам, целоваться в ванной утром, с открытыми дверями. Не закрывать на замок спальню. В поместье Хитклифов такие вольности им недоступны. Да и Люмьера, который изредка остаётся на ночёвки, к утру пинками, с шипением, выгоняют из тёплой кроватки в гостевую. Гедеон, разморённый долгой дорогой через весь Ромус и вкусной едой, в машине совсем растаял. Даже попросил подкрутить печку, кутаясь в воротник пальто. Люмьер тянется к приборной панели, повышает градусы, а все решëточки радиаторов поворачивает в сторону переднего пассажирского. Поэтому, когда поместье Уолдинов встречает их, открывая ворота, Гедеон выглядит совсем мягким и поплывшим. Закрывающиеся сзади двери гаража выводят из транса. Но входить в привычное состояние шипящего на всех и колющегося ёжика он не спешит. Позволяет открыть для себя двери и подержать за плечи, пока спускается с высокой подножки автомобиля. Что там компенсирует Люмьер таким габаритным авто, он честно не знает. Они так и заходят в дом. Гедеон даже позволяет обнимать себя за плечи всю дорогу до комнаты. Пальто и обувь они скидывают в гостиной. Поэтому чужая ладонь, поглаживающая по руке и плечу, кажется безумно горячей через тонкий материал сорочки. — Mein Schatz, я правда соскучился, — в самое ухо шепчет Люмьер, осторожно обнимая второй рукой за талию, как только они оказываются за закрытыми дверями. — Я тоже, — на грани слышимости. Он редко открыто говорит о чувствах, эмоциях, даже Люмьеру иногда нужно упорно вытягивать подобные слова клешнями. Первый поцелуй — спустя неделю постоянных переписок, ругани и глупых обид. Гедеон осматривает мужчину так, будто видит впервые в жизни. Медленно, смотря в глаза, наматывает на руку галстук и с силой тянет вниз, потому что сейчас, без обуви, их разница в росте становится совершенно очевидной. Не целует — прижимается носом к шее, втягивает густой аромат парфюма, слишком тяжёлый, но Люмьеру так подходит. Вплетает пальцы в идеально уложенные назад волосы и мягко касается чужих губ. Почти целомудренно. Но этой нежности и мягкости хватает лишь на пару секунд. Они оба устали ждать — сдержанность и аккуратность трещат по швам. Люмьер, заведённый до предела, словно часовой механизм на отсрочке, желающий сорвать к херам собачьим эту сорочку с чужого тела. Он чувствует, как воздух наэлектризован, знает, что не один здесь сгорает от желания. — Тебе так нравится затягивающийся вокруг шеи галстук — почему сегодня без него? — говорить прямо в чужой рот не очень удобно, зато очень горячо и желанно. — Потому что у тебя есть руки. И что-то внутри рвётся одновременно у обоих, похоже, слетают предохранители. Гедеон дëргает на себя, не рассчитывая силы, они бьются зубами, шипя от боли, но поцелуй слишком сладок, чтобы его разрывать из-за такой мелочи. Длинные платиновые кудри оттягивают назад, запрокидывая голову и наваливаясь сверху. Люмьер лезет языком глубже, сильнее, грубее, прикусывает отвечающий язык, продолжая давить, потому что здесь ещё нужно выбить возможность вести. Гедеон стонет едва слышно, вцепляется ногтями в чужое запястье, потому что дышать нечем — он захлёбывается в их слюнях и чувствует, как горят лёгкие. Заезжая собственной коленкой под чужую, Хитклиф надеется, что правильно рассчитал расстояние до кровати. Люмьер приземляется ровно на край, стоит слегка подтолкнуть, и, забираясь на чужие колени, он всё-таки стягивает с широких плеч военный китель, отбрасывая в сторону. К чёрту честь мундира — сейчас здесь есть о чём подумать, помимо неё. Гедеон едва стоит на коленях, потому что они трясутся от перенапряжения, весь как наэлектризованный, когда чужие горячие ладони забираются под сорочку, сжимая бока. Люмьер двумя большими пальцами прослеживает линию напряжённого пресса и пробирается кончиками пальцев под пояс брюк. Вцепляется губами в бледную шею, срывает, не слыша оглушительного треска ткани, всё лишнее, и оставляет свои следы: грубо, болезненно и беспорядочно. Облизывает слюняво ключицы, плечи и шею. Царапает слегка кожу зубами и замирает на одном месте на пару секунд. — Не смей меня кус… — Боль вспыхивает, как бенгальский огонь, и тут же потухает под ласковыми губами. В этот момент об пол с грохотом бьётся пряжка ремня, и наглые руки перебираются со спины на ягодицы, сжимая так, что синяки должны остаться. Гедеон весь дрожит от мокрых поцелуев на шее: это слишком чувствительное место — и падает лбом мужчине на плечо, проглатывая грудной стон. Нужно поберечь голос. Люмьер только сейчас замечает, что тот стоит на коленях, упираясь ими в матрас, но на его собственные не садится. — Что такое? Сядь — у тебя и так ноги дрожат. Упасть охота? — он с силой давит на непослушные бёдра, которые сильнее напрягаются под руками, сопротивляясь. — Я тяжёлый — поднимая голову, но тут же отводя взгляд, сипит севшим голосом Гедеон. Его почти разбирает на неуместный сейчас смех. И теперь принципиально хочется почувствовать эту тяжесть на своих бëдрах. Люмьер чуть отклоняется назад, садясь устойчивей, и рывком вытягивает чужую ногу, взявшись за, почему-то, всë ещё обтянутое штаниной бедро. Лишившись одной из двух точек опоры, Гедеон падает вперёд, едва не разбивая нос о чужие ключицы. — Сука… — выходит скорее стон, потому что, проезжаясь пахом по чужому, тот едва держится, чтобы не толкнуться ещё несколько раз и закончить на этом. Нет, так нельзя. Горячая ладонь ложится на тонкую шею сначала простой тяжестью — затыкая, а потом сжимается — заставляя звёзды плясать перед глазами. Гедеон стонет хрипло и тут же оседает совсем безвольной массой в чужих руках. Всего пары секунд хватает, чтобы перевернуть, подмять под себя и прижаться голодной псиной к чужой шее, вылизывая след от собственной руки. Он вытряхивает длинные ноги из штанин и проезжается пахом, всё ещё заточённым в тесные форменные брюки, по чужому бедру и выдыхает сквозь зубы тихое: — Блядь, как я тебя хочу, ты даже не представляешь… В этот момент изящная ладонь силой давит ему на член сквозь слои одежды, и Гедеон за пару секунд справляется с форменной бляхой и ширинкой. — Я чувствую. На этот раз поцелуй яростный и совершенно безумный. Кажется, у кого-то пошла кровь из прокушенной губы, но это сейчас слишком неважно. Грубые от постоянной возни с оружием пальцы давят на низ живота, заставляя согнуться пополам, чтобы позорно не заскулить. Сейчас никто из них не выдержит долгих прелюдий. Гедеон всë-таки изворачивается и вытягивает из-под подушек новый тюбик смазки, больше похожий на крем для рук. Его любимая — без запаха и вкуса, дорогущая. Люмьер наглеет, лезет пальцами на сухую, за что тут же получает пинок коленкой в бок. — Даже не думай. — Всё тело сводит от не нового, но оттого не менее приятного давления на внешние мышцы. Он морщится, откидываясь на подушки, и даже на секунду поддаётся слабости, желая свести ноги. — Прости, не прячься от меня. Ты же готовился, да? Совсем мягко, — выходит настолько грязно и похабно, что самому от себя тошно. — Заткнись, — задушенно требуют снизу, наконец впихивая смазку в чужие лапы. Ему душно и горячо под этим кретином, который всем телом вдавливает в кровать. Но тот даже немного поднимается, целует в коленку, в мягкость бедра рядом, и пальцы, теперь уже в смазке, давят на вход. Конечно, он готовился. С этим несдержанным кретином, у которого терпения вечно ни на что не хватает, так легче. И несмотря на скулëж над ухом «я сам хотел», им обоим проще. Меньше мороки, ненужной боли, которой Гедеон боится, тут же сжимаясь, и затягивает всю эту вакханалию на добрые минуты. Хотя обвинения несправедливы. Люмьер всегда очень осторожен и по-своему педантичен, а ещё безумно внимателен. Каждый «не такой» вздох замечает. Гедеон тянет к себе подушку, желая уткнуться в неë лицом, глушить стоны, вдохи и тихую ругань. Начинает по инерции заваливаться набок, будто старается встать. А нависающий сверху Люмьер уверенней разводит пальцы внутри. Вверх, чуть-чуть согнуть, и чужие пальцы на подушке сжимаются до белеющих костяшек и трещащей ткани. Хватит — он хочет слышать. Подушку из чужих рук вырывают и самого Гедеона, разомлевшего и дрожащего, тянут наверх. Тот весь как на иголках, тронь — и взорвётся на миллион кусочков. Так горячо, что даже страшно. — Иди ко мне, — обнимая под руками и прижимая к груди самого любимого человека, Люмьер чувствует, как в груди печёт. Кажется, они оба больные. Ну, температура точно тут как тут. Он целует в виски, в шею, придерживая одной рукой пепельную голову, обнимает, желая хоть немного разбавить нежностью их постельное безумие. Гедеон снова и снова молится на эти охуенные руки: он уверен — при желании (а оно обязательно должно скоро возникнуть, кое-кто уже так шутил) — Люмьер трахнет его на весу и не уронит. От этих мыслей всё внутри сжимается. Он кусается в отместку, оставляет яркие следы — под самой челюстью, куда только может дотянуться. А вы думали, Люмьер Уолдин просто так таскает эти блядские водолазки? Тот сразу находится. Всё: понежились — и хватит. Гедеона не совсем аккуратно переворачивают на живот, втыкая лицом в скомканное одеяло. Люмьер косячит, случайно выдавливает слишком много смазки — столько, что лишнее течёт по бëдрам и на постель. Он упирается поудобнее и одну руку заводит под рëбра, а второй берёт почти что в армейский захват — поперёк шеи — тянет вверх, укладывая к себе на грудь, и позволяет откинуть голову на плечо. А Гедеону так дышать легче, и он благодарен. Первые три секунды не дышит никто, а потом Хитклиф скулит на одной высокой ноте, едва ли справляясь с растяжением и невозможностью хоть немного отстраниться. Он вцепляется ногтями в чужие руки и срывается на беспорядочные стоны на каждом толчке. Тяжёлая голова падает вниз, свешиваясь безвольно на грудь, и стоны становятся совсем громкими и бесконтрольными. Люмьер очень старается не оставлять лишних синяков, но получается херово, потому что мозг сейчас далеко не в голове. Он одной рукой обнимает за поясницу фиксируя, а второй осторожно накрывает чужую шею. Гедеон дрожит и шепчет что-то совсем бессвязное. Вникать смысла нет. Одновременно со сжимающейся на шее рукой он чувствует, как из глаз бегут бесконтрольные слёзы. Ему так хорошо — это безумие и грех. Им сейчас настолько хорошо, что уже нет ни стыда перед чужой прислугой, ни страха оставлять следы. В эти секунды они здесь — друг для друга. Первым, тихо всхлипнув, кончает Гедеон. Обмякает, как тряпичная кукла, и только втягивает, как утопающий, кислород, в болезненно расширяющиеся лёгкие. А в голове кристально чисто, только бы не упасть. Люмьер поворачивает к себе за подбородок чужую голову и стонет в податливые губы, кончая в презерватив и тут же выскальзывая, потому что они больше неспособны держать позу. Колени подводят, и, не расцепляя объятий, они оседают на постель, устало приваливаясь к изголовью, чтобы не упасть. Проходит минуты три, прежде чем Гедеон первым подаёт признаки жизни. Ëрзает, чувствует, что болит вообще всё, что может болеть, и с недовольным стоном зарывается носом в чужую шею, пусть это и совсем неудобно. — Я устал, — собственный голос едва ли узнаваем. Но он правда больше не в состоянии так сидеть. Сползая с кровати, Люмьер пару раз целует собственные следы на чужой коже и наконец приходит в себя. Первым, по-армейски быстро и давая Гедеону пару минут, чтобы просто прийти в чувства, моется хозяин дома. Потом провожает до ванной едва стоящего на ногах и оттого начинающего раздражаться Гедеона. Тот тоже особо долго не сидит. Только стягивает хозяйский банный халат и матерится сквозь зубы, садясь на крышку унитаза, чтобы закончить умывания. Посмеиваясь, Люмьер открывает ему новую зубную щëтку, и они тихо чистят зубы, прислушиваясь к шебуршанию прислуги, наводящей порядок в спальне. — Перед твоими работниками каждый раз неловко, — прополоскав рот, признаётся Гедеон. — Ты поэтому отказываешься есть, как все люди, в столовой, и наши завтраки — всегда в постель? — будто только что догадался, спрашивает тот, кому, вообще-то, и должно быть стыдно перед своими работниками. Но ему похер. — Ага. Доползая до кровати, они едва держат глаза открытыми. Гедеону достаются пижамные штаны и рандомная футболка, которые всë-таки, как он и пророчил, грозят свалиться. А Люмьер просто натягивает трусы — и на том спасибо — перед тем как окончательно отключиться. Конечно, никто не идёт спать ни на коврик, ни в гостевую.