Anger Management

В этот раз Крюгеру даже не нужно было пытаться. Никто входит напряженным как сжатая пружина, угрожающая аура распространяется в тот момент, когда он делает шаг сквозь порог вместе с порывом ветра с улицы, пронзительный холод входит вместе с ним и умирает, как только дверь закрывается за ним – торопливо, со слишком большой силой. Крюгер не очень уверен, что именно случилось, иногда тут нет явной причины, иногда это простое разногласие, иногда он просто увидел неправильный цвет в неправильный момент, и это выводит его из себя; его челюсть была жёстко сжата весь день и до следующего. Так что в настоящий момент можно быть уверенным только в одной вещи: Никто раздражен. Крюгер знает знаки, которые следуют от сердца: шаги шире, они громко резонируют, пластиковый треск, когда бутылка схвачена со слишком большой силой из холодильника на противоположной стороне общей комнаты. Подперев голову рукой, Крюгер наблюдает за другим мужчиной, отрывисто спорящим с одним из близнецов Бэйл о чем-то, казалось бы, незначительном. Он не очень-то обращает внимание на предмет, скорее на то, как Никто стоит прямее чем обычно, возвышаясь над двумя братьями, голубые глаза полны сдерживаемого гнева, уголок его рта искривлен в неприятной гримасе. Никто хорош в контроле своего гнева – снаружи. Крюгер знает, насколько именно его тон повышается, когда он вот-вот сорвется. Все дело в том, как направить это в правильное русло. Никто не нужно было говорить двум братьям покинуть это место и не пытаться отговорить его от этого. Двойные двери в общую комнату захлопнулись перед ним, и он мельком следит за исчезающими силуэтами Бэйлов сквозь пыльные стеклянные панели. Каждый знает, как Никто действует. Любой, кто упорствовал бы, впечатался бы лицом в ближайшую стену. Иногда Никто мечтает, чтобы кто-нибудь поупрямился. Прямо сейчас, здесь в смешении пыли и грязи под его ногтями от тренировки, когда он обнаружил себя на земле, и он ненавидит это чувство. Он поворачивается к раковине перед ним; хочет, чтобы вода была холодной, но она чуть теплая. Ему нужно сломать что-то. Быстро. Но затем позади, руки Крюгера уже на Никто, под его футболкой, блуждают под его грудной клеткой – дома, на знакомой территории. Этого почти достаточно, но Никто не сдвигается с места, впрочем, он перекрывает воду немного слишком сильно. И не так уж маловероятно, что кто-то потом будет жаловаться на то, что не может открыть кран. Как только руки Крюгера соскальзывают немного ближе к его пупку, Никто поворачивается со сдавленным рычанием, и зажимает челюсть другого мужчины между его большим и указательным пальцами. – Не здесь, – ворчит Никто, глядя в темные глаза, зрачки полностью поглотили карие радужки. – Как будто тебя волнует, что кто-то увидит, – Крюгер смотрит в ответ, и Никто знает, что он говорит это только для того, чтобы еще сильнее разозлить его – это правда, обычно, Никто не волнует, все уже и так знают; они никогда не особо скрывались и они оба были очень увлечены в пометке их чертовой территории, в большей степени для смущения остальных и осуждающих взглядов. Но в этот раз он не в настроении, чтобы учитывать любой внешний фактор, и даже если он знает, что он играет в ту самую игру, которую другой от него хочет, Никто подыграет. Крюгер замечает перемену в его поведении сразу же и улыбается в ту долю секунды, когда ему удается. Никто хватает в кулак коротко стриженные волосы, сильно дергает голову Крюгера назад, точно так, как ему нравится. – Я лучше дам им пофантазировать. Он смыкает рот на открывшемся прямо перед ним адамовом яблоке Крюгера и кусает – но не слишком сильно, скорее просто сжимает свои зубы, чтобы прищемить кожу, когда он отодвигается. Крюгера это даже не заставило вздрогнуть. Слишком привыкший к боли. Слишком увлекшийся ею. Когда рука Никто покидает волосы австрийца, последний кладет свои руки на бока Никто, несколько пальцев проскальзывают под резинку спортивных штанов. Он впивается ногтями в горячую кожу, и в ответ на это Никто отталкивает его, костяшками пальцев на грудине. Больше не было причин оставаться здесь. *** Они редко делают это в комнате Никто – комната Крюгера общая, и даже если она должна быть пустой в этот час вечера, и все еще слишком рано для остальных направляться к их казармам, она была слишком далеко. На целых четыре двери дальше. У Никто нет терпения для этого. Когда тяжелая дверь закрывается и раздражающий металлический скрип наконец-то обрывается сухим щелк автоматического замка, Никто уже нетерпеливо давит на плечи Крюгера, чтобы опустить его перед ним; но Крюгер не дается. Вместо этого он тащит Никто ближе к кровати, сам двигается ближе к ней, русский пытается удержать свои руки на нем, шаг за шагом следуя за Крюгером как примагниченный; но последний без усилий уворачивается от хватки Никто. Он знает, как это разочаровывает – и он слишком хорош именно в этом танце. Никто щелкает своим языком, когда он сталкивается с Крюгером, стоя в углу комнаты, и все же далеко от ловушки. – Отсоси мне сначала. – Иди на кровать, - Крюгер отвечает ровным голосом, пока он расстегивает молнию на его тренировочном костюме. – Нет, на колени, быстро, - Никто требует, и очевидно, что он не примет ответ «нет». Он весь кипит. Крюгер может понять это из того, как ровно стоит Никто с высоко поднятым подбородком, плечи отведены назад, напрягая мышцы шеи. Все его тело полностью напряжено и, каким бы внушительным Никто не был, вся его манера поведения кричит опасность. Крюгер с трудом подавляет улыбку. Когда Никто настигает его, Крюгер опять избегает хватки, даже не взглянув. Он заканчивает стягивать свою куртку, делает шаг в сторону, блокируя руку Никто, и быстрым движением прижимает его к кровати. Никто сдается – он знает, что не сможет выиграть это – позволяя себе повалиться на матрас со стоном, опираясь всем своим весом на свои локти, чтобы подтащить себя поближе к изголовью кровати. Он испытывает искушение ударить мужчину перед ним, который выглядит так же небрежно незаинтересованно, как и всегда. Но он знает, что это будет бесполезно. Так что он ждет, пальцы покалывает в подавленном насилии. – У меня больное колено, если ты не помнишь, – Крюгер оценивает, когда он затем забирается на колени Никто, полностью осознающий, но безразличный к опасности, маячившей под ним. Никто все равно может встать в любой момент, когда он захочет. Он намного крупнее. – А сейчас перестань быть сукой или ты закончишь ночь с самыми звенящими яйцами, которые у тебя когда-либо были. Никто не нравится, когда ему говорят, что делать. Но больше, чем что-либо, он ненавидит, когда ему мешают. Как только он оказывается в пределах досягаемости, он хватает руку Крюгера оставляющей синяки хваткой, когда последний нависает над ним, хватает в кулак волосы другой рукой и притягивает так же сильно, как он нуждается в столкновении их губ вместе. Это больно прямо в самый раз. Крюгер улыбается в поцелуй, когда яростный язык встречает его, и он совершенно уверен, что корочка, которая появилась у него на губах от похожего столкновения несколько дней назад, отваливается. Он лижет под зубами Никто, ощупывая нижний ряд чуть ниже, готовый укусить. Он опирается всем своим весом на Никто, опускаясь на свои локти, чтобы прижаться к лежащему под ним мужчине. Когда первая капля крови касается его вкусовых рецепторов, Никто рычит снова, действительно рычит, и он отпускает Крюгера только затем, чтобы оттолкнуть его руку, когда другой мужчина тянется к его ремню. Разорвав поцелуй только, чтобы посмотреть вниз между ними, он чувствует горячее дыхание Крюгера на своей скуле, зубы слегка задевают неровности плохо зажившего шрама, прежде чем мужчина садится обратно на его колени. Никто из них не заморачивается снятием одежды кроме той, что необходимо; Никто только приподнимает свои бедра достаточно для того, чтобы быстро приспустить сразу и его собственные спортивные штаны, и белье до середины бедер, и Крюгер, оседлав его, выскальзывает из своей собственной футболки. Никто немедленно фиксирует свои руки на боках Крюгера, его большие пальцы давят достаточно сильно, чтобы оставить синяки на краях крупной татуировки, покрывающей плоский живот другого. Крюгер щедро плюет в свою собственную руку, прежде чем взять его в крепкую хватку, наводит беспорядок так хорошо, как только он может, пока Никто только наполовину твердый. У Никто начинает кружиться голова, нарастающее возбуждение сейчас обуздывает сдерживаемый гнев, что заставило бы его руки дрожать, если бы он не сжимал их так сильно на боках Крюгера. Всего лишь несколько быстрых движений заставляет Никто потерять свое терпение. Этого недостаточно. Что-то в языке его тела это выдает: Крюгер читает его как открытую книгу. Никто свирепо смотрит вверх, только чтобы встретить понимающие карие глаза, полумрак от постоянно закрытых штор не позволяет ему видеть больше. Но когда Крюгер отодвигается немного дальше к краю кровати и наконец-то, наконец-то, опускается вниз, в то время как его рука оттягивает крайнюю плоть, и Никто теряет из виду нижнюю часть своего тела, когда горячий язык внезапно ложиться плашмя на нижнюю часть его головки. Крюгер без усилий скользит вниз, быстро и уверенно, и это всего лишь вопрос секунды, прежде чем его нос зарывается в жесткие темные волосы. Никто стонет, обхватывает одной рукой заднюю часть шеи австрийца и другой его затылок. Он некоторое время смотрит в потолок, наслаждаясь чередующимися движениями грубой мозолистой, но умелой руки, и длинными посасываниями от низа до верха. Крюгер всегда тратит больше времени на путь вверх, чем вниз. Крюгер возвращает себя к основанию после каждого движения. Никто чувствует, как его кончик ударяется о заднюю стенку горла другого, хотя мужчина все еще не издает ни единого звука. Только эти влажные, приглушенные звуки наполняют воздух, в то время как Крюгер дает слюне скапливаться вокруг большого ствола, перекрывающего его дыхательные пути, и Никто хочет больше, чем это. Он усиливает свою хватку на австрийце, твердо удерживая его на месте, и толкается вверх без предупреждения – зарабатывает только раздраженный приглушенный вздох. Невозмутимый, Крюгер не останавливается в своем обхаживании совсем, продолжая сосать усердно, влажно и неряшливо, и идеально, и это раздражает Никто. – Ублюдок, - русский издает низкий смешок. – Тебе это нравится. Крюгеру нравится – всегда нравилось. Он упивается слегка грубым обращением; тем, как Никто толкает и тянет, половина наслаждения и половина разочарования, потому что он, как обычно, слишком хорош, чтобы задохнуться. У него практически нет рвотного рефлекса. Жалость, для кого-то вроде Никто, кто находит удовольствие в том, когда он балансирует на грани причиненного дискомфорта. У Крюгера было бы достаточно остатка дыхания для разговора, если бы он был разговорчивым типом, но он не такой. Так что вместо этого он сосредотачивается на своей текущей задаче, только бросив взгляд вверх на Никто, улыбка растягивает углы его рта, и Никто чувствует зубы прямо под головкой своего члена. Австриец останавливается, когда Никто полностью становится твердым, предэякулят сочится из кончика, касающегося уголка его рта, с каждым нетерпеливым движением его бедер. Как только мужчина поднимается, чтобы оседлать его снова, Никто резко притягивает его обеими руками за шею, затем убирает одну только затем, чтобы поставить засос высоко под его челюстью, зубы в этот раз глубоко впились в горячую кожу прямо, где большая вена выступает от напряжения. В то время как Никто серьезно намеревается раскрасить половину его шеи в фиолетовый с непристойными пятнами и отпечатками зубов, Крюгер ласкает себя рукой в своих брюках, быстро доводя себя до твердости. Своей свободной рукой – привилегия быть полным амбидекстром, после слепо тянется назад, он ведет пальцами по внутренней стороне бедра Никто, пока он не может подразнить двумя пальцами его промежность. Никто раздвигает свои ноги немного шире в ответ, шумно выдыхает ему в шею, низкая вибрация отдается эхом в его груди. Крюгер затем предпринимает попытку подняться; но, прежде чем дать ему уйти, Никто кусает снова, сильно, синяк, который уже сформировался. Это причиняет боль. Крюгер слегка вздрагивает в этот раз, шипит сквозь зубы, и, когда он встает, бросает быстрый взгляд вниз, только чтобы встретить удовлетворенный взгляд Никто. Короткая передышка посреди шторма. Он встает с кровати. Никто в это время снимает свои штаны и позволяет своей футболке задраться высоко на его животе, пока он рассеяно дразнит себя, теряя тепло вокруг его сейчас вылизанного члена. В приглушенном свете его комнаты, с постоянно закрытыми шторами, и старой лампой, едва делающей свою работу, над входной дверью далеко позади них, он прищуривает свои глаза на Крюгера, повернутого к нему спиной. Никто отмечает точные места, где необходимо было обновить метки. Сухие мускулы двигаются под кожей, покрытой шрамами. Он некоторое время пристально смотрит прямо в глаза химеры, вытатуированной на чужой лопатке, двигающейся по кости под ней. Он вонзил свои ногти достаточно глубоко, чтобы отрезать голову зверю. *** Когда Крюгер опускается на коленях обратно на кровать, теперь полностью обнаженный, и двумя пальцами размазывает смазку, отбрасывая бутылку в сторону, Никто торопливо хватает подушку, чтобы подложить под свою поясницу. Он нетерпеливо разводит свои ноги, чтобы уместить другого мужчину, язык тела выражает голод и нетерпение больше, чем какую-либо потребность в близости. Крюгер хватает одну из его ног, умышленно впиваясь пальцами в мясистую плоть, и бесцеремонно пихает палец в его отверстие. Первоначальный дискомфорт и волна холода задерживается ненадолго, пока Никто проводит руками по бедрам Крюгера под его собственными ногами. Он проводит по здешним шрамам, слева и справа среди скудных волосков, все еще без какой-либо нежности в движениях. Австриец смотрит вниз и наблюдает с жадностью, оба ожидают и приветствуют острую боль от ногтей, впившихся в его бедра, когда он добавляет второй палец, растягивая Никто должным образом. Его другая рука отпускает ногу Никто, и он рассеяно поглаживает себя, пальцы останавливаются на долю секунды, когда он оттягивает крайнюю плоть над пирсингом, выглядывающим у основания его головки. Крюгер добавляет третий палец немного погодя – в любом случае, у них давно нет необходимости общаться. У них никогда не было этой стадии с самого начала, и сейчас он может прочитать напряженность Никто просто в том, как он дышит. Он видит, что раздражение – оно сменило чистый гнев сейчас, как и всегда, больше связано с нетерпением, чем с болью, несмотря на минимальное количество смазки, которое он использовал. Он останавливается на секунду, удерживает пристальный взгляд Никто, сплевывает вниз туда, где его пальцы входят в Никто не прерывая зрительного контакта. Вспышка гнева возвращается в глаза русского, ледяные голубые радужки все еще видны в скудном свете. Крюгер улыбается, когда Никто хмурится, затем проворачивает свою руку, сгибая три пальца вверх. Проклятье скатывается с языка Никто. – Сева, – Никто хрипит спустя несколько секунд непрерывного копания внутри его внутренностей. – Себастьян, – громче, когда мужчина не реагирует. Крюгер делает это специально. Он смотрит вниз сейчас, сосредотачивается на члене Никто, лежащем нетронутым, влажным и тяжелым на его животе, подрагивающим с каждым сгибанием пальцев, и его пристальный взгляд недвусмысленный. Но Никто не хочет играть в игру в ожидание в этот раз. Он поднимает руку и фиксирует ее вокруг шеи Крюгера, обхватывает ее так широко, как только может, большая ладонь надавливает на адамово яблоко. – Этого достаточно. Крюгер получил то, что он хотел. Он подчиняется, хотя и очень четко рассмотрел мысль о том, чтобы не послушаться. Это забавно, иногда, посмотреть, чем все это обернется. Тянуть натянутую веревку, провисающую между ними двумя, напряжение, с которым он слишком хорошо знаком, – все еще его любимое занятие. Он вытаскивает свои пальцы одним быстрым движением, слыша приглушенный стон от другого, и сожалеет, что Никто не сдавливает интенсивно его трахею. Недостаточно раздражен. Он дотягивается до смазки и поспешно распределяет немного на своем твердом члене. Рука Никто не покинула его горло, и тот тянет его вниз, когда Крюгер выпрямляется, сейчас обнаруживая себя некомфортно близко, глаза впиваются прямо в пристальный взгляд Никто. – И подстриги свои чёртовы ногти, – Никто добавляет, отпуская шею Крюгера после легкого сжатия. – Посмотрите-ка, кто говорит, – последний огрызается в ответ с улыбкой, чертовски хорошо зная, что они оба стремятся к тому количеству грубостей, сколько они и получают. Крюгер медленно погружается в Никто в одно плавное скольжение, пока другой мужчина позволяет своей голове упасть обратно на кровать, выдыхая до тех пор, пока не достигает дна. Воздух застывает. – Иди сюда, – выдыхает затем Никто Крюгеру, накрывшему всю верхнюю часть его тела почти бережно, в то время как Никто обхватывает его руками вокруг спины. Грудь Крюгера сдвигает ткань футболки Никто, скатывая ее еще дальше; горячее дыхание в его ухо, и он чувствует его дрожание внутри. Всегда есть такой момент как этот – мимолетный, быстро замещающийся агрессией с одной или другой стороны, когда физическая близость почти чересчур, чтобы вынести. Это противоречиво для Никто, неловко для Крюгера, и никогда не длится долго. Впрочем, почти всегда это Крюгер тот, кто дает русскому решить, когда положить этому конец. Крюгер не видит его, он зарылся носом в мягкую кожу – рубцовая ткань, прямо позади уха Никто. Он ждет. Затем Никто внезапно вонзает свои ногти – специально не обрезанные – в его лопатки. – Двигайся, – он командует, его голос тихий. Крюгер немедленно отказывается от медленного варианта. Голод сейчас взаимный, и доставляющее удовольствие тепло, которым он охвачен, лишено желаемого эквивалента в виде насилия со стороны другого мужчины. Он отодвигается назад и переносит свой вес на предплечья, приподнимая себя так сильно, как только может внутри стального захвата Никто, почти выскальзывает и вбивается обратно достаточно сильно, чтобы заставить кожу шумно шлепнуть. Он сразу выбирает безжалостный темп. Никто все еще восхитительно тугой вокруг него, стонущий с каждым толчком, и его пятки впиваются неприятно позади его ног, пока вся его манера поведения мешает Крюгеру разъединить их тела. Крюгер пытается подняться выше на локтях, чтобы получить больше импульса, но как только он сдвигается, ногти Никто впиваются в его спину, достаточно грубо, чтобы немедленно повредить кожу. Крюгер шипит, когда роняет свою голову, и продолжает свой грубый темп вместо того, чтобы двигаться вверх, наслаждаясь этими острыми уколами.   Никто безжалостно царапает поверх рельефных шрамов, которые он сам оставил на другом мужчине, наслаждаясь приглушенными проклятьями, которые он зарабатывает, пока комната наполняется их смешанным дыханием. Толчки Крюгера глубокие и короткие, раскачивающие все тело Никто с каждым движением – его колени не настолько больные, затем –, и когда Никто сильно проводит ногтями вниз по стройным бокам австрийца, он улыбается, когда он чувствует бедра, сбивающиеся с ритма. Ему даже не нужно трогать себя. Его собственный член подрагивает каждый раз, когда другой мужчина слегка вздрагивает от боли и только вбивается сильнее внутрь в качестве ответа. Это грубо для них обоих, это жестоко, почти неподъемно, и это идеально. Русский убирает руку от грудной клетки Крюгера, прищуривает свои глаза, чтобы взглянуть вниз на свои собственные пальцы сквозь туман – кончики его пальцев слегка покрыты кровью; он погружает эту руку в растрепанные темно-русые волосы, и дергает голову Крюгера назад, обнажая его горло перед ним. Он разглядывает капли пота здесь, пока другой мужчина использует эту возможность, чтобы притормозить. Сам слегка запыхавшийся, Никто все еще не дает Крюгеру отстраниться от него и хватает его голову двумя руками, сталкивая их губы вместе снова. На короткое время, звук кожи о кожу заменяется мокрыми звуками грязных поцелуев. Он сильно посасывает язык Крюгера, позволяя руке блуждать по разнообразным синякам, которые он оставил на шее мужчины, и упивается одобрительными звуками, которые он получает взамен. Никто опускает свои руки ниже, конечности расслабляются вокруг Крюгера, когда он расслабляет свои ноги и использует обе руки чтобы подразнить свой истекающий член между ними. Ощущение предэякулята, растекшегося вокруг его пупка, раздражало его. Наконец-то освободившись, Крюгер выпрямляет свою спину на некоторое время, скользит своими руками под футболку Никто и блуждает ими по мускулистой груди, лениво играя с твердыми сосками. Он глядит вниз, где Никто сейчас поглаживает себя, кожа достаточно бледная, чтобы различить голубые вены на его предплечьях. Достаточно скоро сильные ноги нетерпеливо подтягивают его, притягивая его на дюйм ближе в Никто, пока он притормозил его обслуживание. Крюгер понимает намек и снова ускоряется в ровном темпе, пока его собственная поясница медленно напрягается. Он опускает себя поверх Никто, когда последний раскрывает свои объятья снова, и начинает толкаться всерьез, удерживая свой вес на предплечьях, все его внимание направлено туда, где он вбивается в другого мужчину. Пока тяжелое дыхание Никто прерывается стонами с каждым глубоким толчком, Крюгер наклоняет свою голову, чтобы длинно лизнуть вдоль обширных шрамов, покрывающих левую сторону лица Никто. – Куда, – он спрашивает между выдохами. – Футболка, – Никто хрипит прямо в его ухо. Никто держит его зафиксированным невозможно близко, жар между ними сейчас почти невыносим. Он снова царапает широкую спину, уже расчерченную равномерно распределенными шрамами, большинство из которых его работа. Никто вскользь думает о своих собственных, засоряющих его лицо, его шею, его плечи. Оба типа меток нестираемые, значительно различающиеся в природе и в контексте, и все еще постоянные. Физический след насилия. Подаренные (навязанные?), старые, украшающие. Никто смотрит вниз между ними, где они соединяются. В приглушенном свете контраст их кожи резкий. Он зарывается в кожу, которую он не может видеть, Крюгер ворчит в его ухо, когда ритм начинает сбиваться. Крюгер толкается еще несколько раз, коротко и глубоко, наклоняет свои бедра, заставляя Никто застонать снова, как хороший показатель, затем вытаскивает внезапно, рука Никто покидает его спину почти немедленно. Он быстро встает на колени над русским, пока обе руки обхватывают его за поясницу, дрочит себе один раз, два, пока он наконец не достигает высшей точки, кайф столь же интенсивен, сколь и мгновенное облегчение. Он позволяет себе взглянуть вниз, как он покрывает темную футболку Никто длинными белыми полосами, и откидывает свою голову назад с ругательством через сжатые зубы, пока он выдавливает последние капли из себя большим пальцем, что чувствуется как вечность. Он задерживается в этом положении ненадолго, наслаждается этой знакомой, приятной волной, прокатывающейся по всему его телу. Нетерпеливые руки Никто давят прямо на его задницу, быстро напоминая ему, что работа все еще сделана лишь наполовину, так что Крюгер неохотно оставляет свой обмякший член в покое. Он сплевывает в свою ладонь и отпихивает руки Никто, заменяя их своими, обхватывая пальцами чужой большой ствол. Крюгер дрочит Никто только несколько секунд, необходимых ему, чтобы устроиться чуть поудобнее на кровати, затем он наклоняется вниз и берет в рот снова. Внезапное ощущение на его почти нетронутом члене, вызывает у Никто рычание, которое для его великого смущения, превращается в низкий стон, который он не может подавить, пока Крюгер почти сразу же засовывает два пальца обратно в его дырку и нацеливается прямо на его простату. Объединенное ощущение от горячего рта вокруг него, нос Крюгера, тыкающийся в жесткие волосы на его основании, и два пальца, сильно давящие внутри него, отправили Никто за грань почти немедленно. Единственное предупреждение, которое он делает другому мужчине, это то, как он толкает обеими руками затылок Крюгера, прежде чем он кончает в его глотку с громким ругательством, другой с легкостью глотает вокруг него. Он удерживает свои бедра поднятыми вверх, пока он на пике оргазма, чувствуя ускоренное дыхание Крюгера напротив тонкой кожи его паха. Никто смотрит в потолок, не двигаясь, пока не чувствует руку Крюгера, давящую на его бедра, пытающегося поднять себя. Никто удерживает его на месте на еще несколько блаженных секунд, пока он не чувствует, что другому становится действительно некомфортно от нехватки воздуха, затем внезапно ослабляет свою хватку. Австриец быстро поднимается, делает резкий вдох, его верхняя часть тела раскраснелась от напряжения. – Уёбок, – Крюгер выпускает хриплый смешок, вытирает слюну со своего подбородка, когда садится обратно на кровать. Они сидят в тишине совсем недолго, выравнивая их дыхание. Никто собирает все свои силы, чтобы сесть на кровати, стаскивая свою запятнанную футболку и лениво отбрасывая ее в сторону. – Хочешь принять душ первым? – спрашивает Крюгер, лениво поигрывая с металлическим шариком, выглядывающим из-под головки его члена, все еще мокрого и чувствительного к прикосновениям. Удовольствие в дискомфорте, всегда. – Ты истекаешь кровью, – все что дает Никто в качестве ответа на то, что осматривает бока Крюгера, где его агрессивные ногти оставили маленькие, хотя и открытые порезы. Между ребрами другого мужчины отпечатки ногтей окружили татуировку двухголового орла на его животе, расширяющейся с каждым вдохом. Крюгер пристально смотрит на него с противоположной стороны кровати, темные глаза ловят малейший намек на свет в комнате. ­– Устраивать беспорядок, а не быть им, да? – он говорит с улыбкой, отрываясь от кровати и слегка морщась. Как только он разворачивается, Никто видит степень урона – его спина разъебана. Он истекает кровью в множестве мест. Австриец тот, кто он есть, о них никто не будет заботиться вообще. Еще больше постоянных отметин. – Беспорядок. Расскажи мне об этом, – бормочет Никто, когда он роняет свою голову обратно на изголовье. Он уже сонный. *** Когда наступает очередь Никто, чтобы выйти из крохотной примыкающей ванной, он направляется прямо в сторону кровати. Крюгер в своем телефоне, сидящий в его рабочем кресле, согнувший свою спину так, чтобы быть на безопасной дистанции от спинки, и его волосы все еще мокрые местами. Пока Никто принимал душ, австриец вероятно имел любезность убрать испачканные простыни, и так что Никто просто плюхается на свой матрас. Он переворачивается с измученным вздохом, занимая так много пространства, как только он может прямо посреди неудобной двуспальной кровати. Достаточно скоро тусклый свет от экрана телефона Крюгера в уголке его глаза исчезает, и мужчина взбирается на кровать, без усилий втискивая себя между его конечностями так, чтобы он смог устроить свою голову на его груди. Никто почти начинает жаловаться на то, как все семьдесят пять килограмм австрийца распределяются на каждой доступной поверхности его тела, но упомянутый мужчина прерывает его ровным тоном: – Ты не хочешь объяснять кровь на матрасе Никодиму третий раз подряд. Моя спина не коснется этой кровати. Справедливо. Никто слишком устал, чтобы спорить. Он складывает свои руки вокруг другого мужчины, когда он засыпает.