Нить (0,4 мкм) терпения

— ...уйди из моего кабинета, Уилсон, — вздохнул Гельмут, потерев переносицу, и зажмурился. — Мы вместе в одной лодке в эту прекрасную, чудесную ночь, Хель! Разве это не романтично? Да, правда. Была поздняя ночь, а у них была смена в 24 часа: у Земо, в целом, каждый день и свободная минута – смена, ведь вызвать могли в любой момент, а Уилсон помогал в неотложке. Зачем? Вопрос хороший – Гельмут сам им задавался. И почему дома не сидится?.. — Не романтично, — ядовито кинул он и раздраженно дернул лацкан халата; табличка с его именем беспомощно звякнула. — Уилсон, это мой кабинет, мой стол – уйди с моего стола! — и мое место. Без тебя. Уэйд оперся поясницей о стол, сложив руки на груди, и горделиво задрал подбородок, мол, попробуй согнать с насиженного места – Земо начинал закипать. Не сказать, что день был тяжелый. Пара операций тут, там, прогулка в парке у больницы, поругаться – по-доброму, конечно – на Кэсси, поругаться на Уэйда — не по-доброму. — Уилсон, я тебя за шкирку вытащить из кабинета могу, как псину, уйди по-хорошему. — А по-плохому? Нитка терпения начинала трещать. — А по-плохому, а? Красную комнату покажешь? Заставишь подписать контракт на неразглашение? То-то я думал, что кабинет у тебя подозрительно большой... Уилсон над ним откровенно издевался. Гельмут тяжело, медленно вздохнул, сосчитал до скольки получилось; его начало потряхивать. — Уилсон, я клянусь, я пересчитаю каждую, каждую кость, — Гельмут медленно надвигался на него, словно шторм, выставив палец вперед. — В твоём теле, выложив их в алфавитном порядке и, блять, по величине. Гельмут такой – страшный. Тяжело дышащий, смотрящий снизу вверх, исподлобья, с неприкрытым раздражением в глазах, угрожающий. Уэйду так нравилось его доводить до подобного состояния! Удовольствие поднималось с низа живота, подобно взрыву на Хиросиме, и расцветало – будто дымило, радиация от взрыва же – в грудной клетке, аж до перехваченного дыхания, и он почти задыхался от нахлынувшего счастья. — И 207-ю не забудешь? — Уилсон ухмыляется ему, скалится, чуть пригнувшись, и заглядывает в искаженное злостью лицо. — Ее самую первую поставь – не прогадаешь, детка у меня большая. Гельмут теряется первые несколько секунд, останавливается, хмурится. Вместо злости на лице – непонимание, потерянность, а после мысль достигает нужного участка мозга, и Уэйд скалится лишь шире, когда видит понимание. И видит эфемерную шкалу злости, взорвавшуюся на атомы. Гельмут достигает его за пару длинных шагов, пихает – приходится усесться на стол – и сжимает в руках халат. — Вечно эти шуточки, вечно – они! — Гельмут дергает его на себя, чтобы говорить вот так – лицом к лицу, близко, и рычит каждое слово. Действительно рычит. — Уэйд, мы занимаемся сер-рьезной, блять, р-работой, это – не шутки и игр-р-рушки, в котор-рые ты вечно играешь! Это жизни р-реальных, настоящих людей, и каждый р-р-р-раз, каждый, я тебе это говорю, блять, убеждаю, а ты, ты...- Воздух к концу кончается, но Гельмут запала не теряет, наоборот: злость плавит грудину, ребра, солнечное сплетение. Он смотрит в его, уилсоновские, бесстыжие глаза, и только спустя пары секунд понимает, что ответного взгляда нет. Он не в глаза ему смотрел, а ниже – на губы, и возмущение поднимается новой волной, похожей на цунами. Пока не кидает ответный взгляд – также на губы. Уилсоновские. Замолкает, тяжело дыша, пока Уэйд – Уэйд, блять — облизывается с этой его широкой ухмылкой, оскалом, который он показывает только Земо. Оголяет остренькие клыки, идеальные зубы – сука – и Гельмут в который раз замечает этот блядский пирсинг на языке. Блять. Он не думает, когда тянет его на себя за халат, не думает, когда руки ложатся на бедра и тоже тянут на себя, ближе; чужой язык требовательно проталкивается внутрь, и злость, до того сформированная в бомбу уже для Нагасаки, внезапно сменяется на возбуждение. Гельмут рычит в поцелуй, язык прикусывает, а ему в ответ мычат и хватаются за рубашку, как за спасительную шлюпку; он чуть на носочки привстает, чтобы доминировать в поцелуе, но Уилсон сжимает его в руках, бедрами бока обнимает, жмет ближе, хотя куда уж – они и так впритык друг к другу. — Пр-р-ротивный... — шепчет Гельмут в перерыве, зацепившись за чужую рубашку подрагивающими пальцами, и вновь целует – еще более разгоряченно. Ему смеются в ответ, прямо в поцелуй, резким движением халат стягивают и кидают в сторону. Гельмут ему это припомнит. Вот сейчас, например: неаккуратное, но намеренное движение, и пуговица рубашки отлетает куда-то в сторону, звенит, когда падает на пол. Земо тоже, в целом, почти падает, но в теории, конечно. Его подхватывают под бедра и усаживают на стол, и теперь Уилсон склоняется над ним, теперь Уилсон кусает его за язык и руку на затылок кладет, чтобы никуда не делся. — Поганец... — рычит Земо, кусает за губу, не жалея силы – ему раззадорено шипят в ответ, а он ухмыляется и рукой наконец касается чужой голой груди. Быстро бьющееся сердце звучит как его, практически в унисон; он несдержанно охает, когда жадные поцелуи переходят на шею. Они, поцелуи, трансформируются в укусы, а Гельмут царапается в ответ и шипит "без следов!", но, давайте будем честны, разве Уилсон хоть раз его слушал? Прикусывает, оттягивает кожу, а после присасывается, как, блять, пиявка, и Гельмут от этого глаза закатывает – приятно. Отвратительно приятно, и от этого лишь больше ведет. Он дуреет, как школьница, зажатая в коридоре. От рубашки он избавляет Уилсона довольно быстро, но снять ему не дают: руку отводят в сторону и крепко сжимают – Земо задыхается в возмущении, но не успевает и слово сказать, как его вновь целуют. Также жадно, требовательно, будто с намерением сожрать, и Гельмут поддается, потому что чувствует ровно то же самое – желание поглотить. Непомерное и несоизмеримое. Расцарапать, искусать ключицы, шею, грудь, почти что сожрать, потому что он злится, потому что он возбужден до сладкой боли внизу живота. Гельмут мычит в поцелуй, давит Уэйду на плечо и сжимает, а после обеими трясущимися руками достает, наконец, до чужих брюк. Уилсон ремень не носит и это, почему-то, кажется неправильным. Пуговицы поддаются легко, его шею вновь искусывают, и рука натыкается на влажное пятно – головку, а после сжимает. Раздраженно. Уэйд шипит, отстраняется от шеи на долю секунды, и кусает плечо. Гельмут не может сдержать низкого, рычащего стона. — Хель, Хе-е-ель... — шепчут ему на ухо горячо, и у Гельмута от этого мурашки по спине – он выгибается навстречу руке на груди. — Разрешишь – трахну? Можно?.. — Только п-попробуй, блядь, и я заложу тебя полиции за домогательства на р-р-рабочем месте, — низко рычит Гельмут, ухмыляется, и кусает сухожилие на шее – в отместку за горящую шею. — Помоги с ремнем. Уэйд досадливо, даже обиженно, цыкает, и практически вгрызается в плечо, но с ремнем и правда помогает. Вот она, странность – Гельмут его носил, а Уилсон нет. Земо гладит его через белье, трет головку, а Уэйд же такой – отзывчивый, громкий, и он скулит ему где-то в шею, сбивчиво дышит, перебиваясь нередкими зацеловываниями и прикусываниями. А Гельмута раздевают практически сразу, но не обхватывают член, а дразняще гладят кончиками дрожащих пальцев; его всего чуть ли не ломает от этих касаний. Он вот-вот заскулит от тугого узла внизу живота, заскулит от этой унизительной игры Уэйда – заставить хирурга застонать во весь голос. Не дождется. Или дождется. Гельмут чувствительный до ужаса, до поджатых пальцев на ногах – он всхлипывает, когда член наконец обхватывают и гладят на пробу, осторожно, от основания до головки. Ему негромко, бархатисто смеются на ухо. Он глаза закатывает, почти падает от одного только действия, но рука за спиной поддерживает, царапает легонько. Земо нетерпеливо спускает чужое белье ниже и гладит головку, распределяет предэякулят по всему члену – показательно медленно. Пусть тоже мучается. — Отъебу, Гельмут... — рычит Уилсон и прикусывет мочку уха, и теперь смеется Земо. Движения у них рваные, торопливые, будто бы они напрочь позабыли о желании помучать друг друга побольше, и непонятно, кто нарушил правила первым. Уэйд отзывчивый, бесстыдно стонет ему на ухо, будто никто не услышит, а Гельмут чувствительный. Пытается держаться и не издать не звука, но рука – блять, эти пальцы длинные и ладонь широкая – доводит до исступления и негромких всхлипов. Земо кусает его, обхватывает кожу губами и втягивает, чтобы засос оставить – пусть знает, дрянь такая. Его всего потряхивает, и руки – в особенности, но как же это, блять, было хорошо. До разноцветных звездочек перед глазами, до скулежа, до мурашек на теле от каждого торопливого, жадного поцелуя на груди или шее. Уилсон становится чувствительней, хнычет в изгиб шеи, кожу прикусывает несдержанно, вот-вот кончит, и Гельмут, честно, тоже. Он будто бы теряет какую-либо опору, когда оргазм настигает его сильной волной, накрыв буквально с головой; Уилсон кончает следом, с силой прикусив плечо. *** — Тебе понравилось? — деловито поинтересовался Уилсон, оперевшись подбородком о грудь Земо, и растянул губы в широкой и хитрой ухмылке. Они – на самом деле, по инициативе и под весом Уэйда – растянулись на столе, грудь к груди, растолкав записи пациентов и записи. — Мы что, в какой-то дешевой порнухе? — подал чуть сиплый голос Гельмут, до того пытающийся восстановить сбитое дыхание. Но, через пару секунд молчания, все же отвечает: — Понравилось, — хмыкает, вздохнув. — Насчет костей я не шутил, кстати. Земо буквально чувствовал, как Уилсон еще счастливей улыбался, и не мог сдержать ответную улыбку. Ну что он, врать, что ли, будет? — Приятно знать, что ты так завуалировал желание меня раздеть, — Уэйд хрипло засмеялся. — Очень, конечно, мудрено завуалировал. А я, кстати, насчет трахнуть тоже не шутил. — Еще чего, — огрызнулся Гельмут, ворчливо усмехнувшись, и столкнул Уэйда с себя. — Придумал еще. Неидеальный, в засосах и укусах, трахнутый Гельмут, еще и на столе разложенный, выглядел завораживающе красиво. И сексуально, конечно, и Уэйд невольно засматривается с похабной ухмылкой. А Уилсон с такой позиции, тоже растрепанный, при приглушенном желтом свете, с расцветающими метками на плечах и шее, был, честно, привлекательным. Что-то новенькое для Гельмута. Надо бы об этом подумать. — На твое счастье, у меня есть водолазка, — вредничал Земо, приподнявшись на локтях. — На твое счастье, у меня ее нет. — ...Идиот. *** Кэссиди, оперевшись о рецепшн, тяжело вздохнула. Только-только пришла на работу, и уже разочарования и денежные штрафы; Домино, выпрямившись, победно улыбнулась. — Сотня, как мы и договаривались. Давай, куколка, все честно. Конечно, честно. И пусть не она завела этот спор о Бароне и докторе Уилсоне, но она же поучаствовала. — Кто же знал, что ты так хорошо разбираешься в динамике чужих отношений... — заворчала Кэссиди и протянула сто долларов администраторке. Та ухмыльнулась лишь шире. — Опыт. Не расстраивайся, куколка, всякое бывает. Кофе? — Домино аккуратно и заискивающе пихнула ее в ребра. — Кофе. Определенно.