Пламя тьмы

***

      Майа и эльфы не устают, это истина, выкованная в самом сердце их бессмертной природы. Их сила, их страсть, их ярость — всё это неисчерпаемо, словно пламя, что горит в недрах мира, не угасая ни на миг. Майрон, сгорая от внутреннего огня, раздражённо поджимал губы, его длинные тонкие пальцы нервно теребили тяжёлые перстни, будто пытались выплеснуть бурю, что бушевала в его груди. Этот жест был предвестником беды, и каждый, кто знал его, понимал: гнев майа вот-вот вырвется наружу, разрушительный и неудержимый. Орк-прислуга, почуяв надвигающуюся бурю, поспешно покинул покои, унося с собой догорающие огарки свечей, словно тени страха, что цеплялись за его шаги. Адар, сидя в кресле, обитом грубой свиной кожей, украдкой следил за своим господином. Его взгляд был полон тревожного ожидания: он знал, что Майрон, в своей привычной горячности, рано или поздно изольёт всё, что терзает его душу. Но молчание затягивалось, и это было хуже любых слов. Адар понимал: если майа не выплеснет свою ярость в словах, он направит её в пыточную, где в агонии падёт один из подопечных урука, став жертвой неутолимой жажды боли своего хозяина. — Скажи, мой господин, что гнетёт тебя на этот раз? — решился наконец Адар, хотя каждый звук, произнесённый в присутствии Тени, требовал четырёхкратного размышления. Его голос дрожал от смеси страха и заботы, но он не мог молчать, видя, как Майрон балансирует на грани безумия. Майрон замер, его взгляд, острый, как лезвие, впился в Адара. На миг в его глазах мелькнула растерянность, будто он увидел перед собой забытого пса, а затем губы растянулись в странной, почти болезненной улыбке. — Ты? Я и не заметил, как ты вошёл, — пробормотал он, и его голос, мягкий, но с подтекстом угрозы, обволакивал, словно холодный шёлк. Майрон приблизился, его пальцы, трепетно и почти нежно, коснулись шрамов на щеке Адара, погладив их тыльной стороной ладони, но в этом жесте чувствовалась не столько ласка, сколько желание обладать, подчинять. — Я ждал твоих распоряжений, хозяин, — тихо ответил Адар, стараясь не дрогнуть под этим взглядом. — Ты покаялся перед валар, они ждут, когда ты присоединишься к пленным майа и вернёшься в Аман. Позволь мне распустить войско. Мы устали от войны, мой господин. В глазах Майрона вспыхнула искра злобы, тёмная, как бездна, из которой он черпал свою силу. Его улыбка стала острой, почти звериной. — Уверен, что это стоит делать? — его голос сочился ядом, каждый слог был пропитан вызовом. — Но ты сам, господин, вчера рыдал, уткнувшись мне в грудь, проклиная день, когда примкнул к Мелькору, — осторожно напомнил Адар, его тон был мягким, но полным боли. Он помнил слёзы Майрона, его дрожащие руки, его отчаяние, и всё же не мог понять, как тот огонь, что сжигал его вчера, сегодня обернулся холодной решимостью. — Вчера было вчера! — отрезал Майрон с язвительной усмешкой, его глаза сверкали, словно раскалённые угли. — Сегодня я другой. Твои ласки исцелили меня, Адар. Я чувствую, как сила возвращается в мои вены, как огонь разгорается вновь. Я останусь здесь. Я не сдамся. Их суд — жалкий фарс, а обо мне давно забыли. Пусть попробуют прийти за мной! — Но Мелькора больше нет, мой господин, — возразил Адар, его голос дрогнул, когда он взял руку Майрона в свою, прильнув губами к его пальцам в жесте покорности и отчаяния. — Нет больше смысла сражаться. Мы проиграли. Майрон с яростью вырвал руку из хватки Адара, его пальцы впились в волосы урука на затылке, заставив того взглянуть прямо в его пылающие глаза. Лицо майа исказилось, прожилки Тени, как чёрные молнии, проступили на его коже, обнажая его истинную природу. — Мелькора нет, но остался я! Меня не сломили… и не сломят! — рявкнул он, его голос был подобен грому, от которого дрожали стены. — Или ты, Адар, думаешь иначе? Урук опустил взгляд, его сердце разрывалось от любви и боли. Он любил это существо, несмотря на все его грехи и безумие. Он оставил свой народ, чтобы следовать за ним, за этим неукротимым огнём, что пылал в груди Майрона, за его глазами, горящими яростным пламенем, за его речами, что могли заморозить кровь в жилах, за его взглядом, что лишал воли и подчинял. Адар был готов простить ему всё — каждый приступ гнева, каждую жестокость, — ради того, чтобы оставаться рядом с этим воплощением страсти и хаоса. — Ты обещал… — начал Адар, но его голос сорвался. — Да, вчера я обещал, что мы будем вместе… вечно, — смягчился Майрон, его тон стал почти ласковым, но в этой ласке сквозила угроза. — Я обещал, что наши уруки возродятся, станут прекрасным, сильным народом. Я поклялся избавить их от уродства, что навязал им Мелькор. Я обещал исцелить твоих «детей», как ты их называешь. Я помню каждое слово. Но дать слабину сейчас — значит обречь себя на гибель, загнать в угол, из которого нет выхода. Адар тяжело вздохнул, поднимаясь с кресла и сбрасывая руку хозяина с плеча. Его душа разрывалась между любовью и усталостью, между преданностью и желанием покоя. — Я больше не верю тебе, господин, — бросил он, направляясь к выходу, но Майрон, быстрый, как тень, схватил его за руку и резко развернул к себе. Его изящная, но сильная ладонь легла на затылок Адара, притягивая его ближе. Взгляд Майрона, холодный и жгучий одновременно, пронзал насквозь, заставляя сердце урука биться чаще. Адар почувствовал, как подкашиваются ноги, как воля покидает его под этим взглядом, полным жестокой, всепоглощающей страсти. Этот взгляд не просил — он требовал, подчинял, сжигал всё на своём пути. И Адар, как всегда, был бессилен перед этой силой, перед этим огнём, что горел в глазах его возлюбленного, не угасая ни на миг, как не угасает сила майа, как не устают эльфы в своей бесконечной борьбе. Адар замер, его дыхание стало тяжелым, почти прерывистым, под гнётом этого взгляда, что обжигал и сковывал одновременно. Он знал, что сопротивление бесполезно — Майрон всегда умел подчинять, даже не прибегая к силе, одним лишь своим присутствием, своей неукротимой энергией. Но в глубине души урук всё ещё цеплялся за надежду, за тот слабый проблеск света, который видел в своём господине в редкие моменты уязвимости. Он помнил те ночи, когда Майрон, сломленный и растерянный, искал утешения в его объятиях, шептал слова раскаяния, клялся, что всё изменится. И всё же каждый раз, как только тьма в нём брала верх, эти обещания растворялись, словно утренний туман под лучами беспощадного солнца. — Ты всегда так делаешь, — хрипло выдавил Адар, его голос дрожал от смеси боли и желания. — Ты сжигаешь меня своим взглядом, заставляешь забыть всё, что я должен помнить. Но сколько ещё, мой господин? Сколько ещё я должен терпеть твои перемены, твою ярость, твою Тень? Майрон слегка ослабил хватку, но не отпустил, его пальцы всё ещё цепко держали затылок Адара. На его лице мелькнула тень чего-то, похожего на сожаление, но тут же исчезла, смытая волной холодной решимости. Его губы изогнулись в полуулыбке, опасной и притягательной, как край бездны, манящей к себе. — Ты терпел это веками, мой верный Адар, — произнёс он, его голос стал низким, почти бархатным, но с острой, режущей интонацией. — И будешь терпеть дальше. Потому что ты знаешь: без меня ты — ничто. Без моего огня ты остынешь, без моей Тени ты потеряешься в серости этого мира. Ты принадлежишь мне, как я принадлежу своей природе. Мы связаны, хочешь ты того или нет. Адар закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этих слов, но они проникали в него, словно яд, медленно, но неотвратимо. Он знал, что Майрон прав — их связь была неразрывной, выкованной в огне войны и боли, в бесконечных циклах предательства и прощения. Но эта правда разрывала его сердце. Он хотел свободы, хотел покоя для себя и своих «детей», уруков, которые страдали под гнётом бесконечной войны. Но как можно уйти от того, кто стал твоей сутью, твоей болью и твоей страстью? — А если я уйду? — тихо спросил Адар, открывая глаза и встречаясь с взглядом Майрона. В его голосе не было вызова, только усталость и тень надежды. — Если я откажусь следовать за тобой? Что тогда, мой господин? Майрон рассмеялся, но в этом смехе не было веселья — только холодная, безжалостная насмешка. Он отпустил Адара, отступив на шаг, но его присутствие всё ещё давило, словно тяжёлая тень, от которой невозможно скрыться. — Уйти? — переспросил он, его глаза сузились, а голос стал острым, как клинок. — Ты не уйдёшь, Адар. Ты можешь думать, что способен на это, но в глубине души ты знаешь: ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься. Потому что без меня твоя жизнь теряет смысл. Ты — мой, и это не изменится, даже если ты сбежишь на край мира. Я найду тебя. Я всегда нахожу то, что мне принадлежит. Адар сжал кулаки, его шрамы на лице, казалось, запульсировали от воспоминаний о прошлом, о тех временах, когда он впервые увидел Майрона — величественного, пылающего, как само воплощение хаоса. Тогда он был готов отдать всё за возможность следовать за ним, за шанс прикоснуться к этому огню, даже если он обжигал до костей. Но теперь этот огонь стал его проклятием, его цепью, и он не знал, хватит ли у него сил разорвать её. Майрон, словно читая его мысли, шагнул ближе, его рука вновь легла на плечо Адара, но на этот раз жест был почти нежным, хотя в нём всё ещё чувствовалась угроза. — Не бойся, — прошептал он, его дыхание коснулось уха урука, заставив того вздрогнуть. — Мы создадим новый мир, ты и я. Мир, где уруки будут свободны, где Тень станет светом для тех, кто следует за нами. Но для этого ты должен верить мне. Ты должен остаться со мной. Или ты хочешь, чтобы всё, за что мы сражались, сгорело в пустоте? Адар не ответил. Его разум боролся с сердцем, его долг — с любовью. Он знал, что каждый выбор, который он сделает, приведёт к боли — либо его собственной, либо тех, кого он поклялся защищать. Но взгляд Майрона, этот неугасимый огонь, этот холодный, подчиняющий жар, не давал ему возможности отступить. Майа и эльфы не устают, их страсть не гаснет, их борьба не прекращается. И Адар, будучи лишь уруком, не мог противостоять этой вечной силе, что тянула его в бездну, обещая одновременно и спасение, и погибель. Адар чувствовал, как его воля тает под этим взглядом, словно воск под пламенем. Его грудь сдавило, дыхание стало неровным, а мысли путались, будто запутанные нити в руках неумелого ткача. Он знал, что Майрон прав в одном: их связь была не просто выбором, а неизбежностью, выкованной в огне их общей истории, в бесконечных битвах и ночах, полных боли и страсти. Но эта неизбежность была его бременем, его клеткой, и каждый раз, когда он пытался вырваться, цепи только сильнее впивались в его плоть. Майрон, видя внутреннюю борьбу Адара, слегка наклонился к нему, его губы почти касались уха урука, а голос стал ещё более вкрадчивым, почти гипнотическим. — Ты думаешь, что можешь найти покой без меня? — прошептал он, и в его словах сквозила насмешка, смешанная с чем-то, похожим на искреннюю боль. — Ты думаешь, что валар примут тебя, простят, дадут тебе новый дом? Нет, Адар. Ты — дитя Тьмы, как и я. Мы созданы из одного хаоса, и только вместе мы можем выстоять. Отвергни меня, и ты отвергнешь себя. Адар с трудом отстранился, сделав шаг назад, хотя каждый мускул его тела протестовал против этого движения. Его взгляд упал на пол, на потёртые каменные плиты, испещрённые следами прошлых сражений, как и его собственная душа. Он пытался найти в себе силы для ответа, для того, чтобы возразить, но слова застревали в горле. Майрон умел ранить не только клинком, но и словом, каждым взглядом, каждым жестом, проникая в самые глубокие уголки сердца. — Я не хочу отвергать тебя, мой господин, — наконец вымолвил Адар, его голос был хриплым, почти сломленным. — Но я не могу больше видеть, как мои дети страдают. Они умирают не только от мечей врагов, но и от твоей ярости, от твоих решений. Если ты хочешь нового мира, почему этот мир начинается с их боли? Майрон выпрямился, его лицо на миг стало непроницаемым, словно маска, скрывающая бурю эмоций. Но затем его губы снова изогнулись в улыбке, холодной и острой, как зимний ветер. Он скрестил руки на груди, его перстни блеснули в тусклом свете факелов, отбрасывая зловещие тени на стены. — Боль — это цена силы, Адар, — произнёс он с ледяной уверенностью. — Твои дети страдают, потому что они слабы. Но я сделаю их сильнее. Я выжгу их слабость, как выжигаю свою собственную. Ты хочешь спасения для них? Тогда доверься мне. Я не обещаю лёгкого пути, но я обещаю победу. Или ты предпочитаешь, чтобы они сгнили в забвении под властью тех, кто презирает их само существование? Адар сжал челюсти так сильно, что зубы заскрипели. Он знал, что в словах Майрона есть правда — валар и эльфы никогда не примут уруков, никогда не увидят в них ничего, кроме порождений Тьмы. Но он также знал, что цена, которую требует Майрон, может оказаться слишком высокой. Он вспомнил лица своих воинов, их измученные взгляды, их крики в ночи, когда кошмары прошлого и настоящего смешивались в их снах. Он поклялся защищать их, дать им надежду, но каждый день под властью Майрона эта надежда таяла, словно снег под солнцем. — А если победа, о которой ты говоришь, уничтожит всё, за что мы сражались? — спросил Адар, поднимая взгляд на Майрона. Его голос был тихим, но в нём звучала непреклонность, редкая для него в присутствии майа. — Если твой огонь сожжёт не только наших врагов, но и нас самих? Майрон замолчал, его глаза сузились, а в них мелькнула искра чего-то, что Адар не мог разгадать — то ли раздражения, то ли сомнения. Но затем он шагнул вперёд, его рука вновь легла на плечо урука, но на этот раз в жесте было больше силы, чем нежности. — Огонь очищает, Адар, — сказал он, его голос был твёрд, как гранит. — Если нам суждено сгореть, то мы сгорим вместе, создавая новый мир из пепла. Но я не позволю тебе отступить. Ты — часть этого пламени, хочешь ты того или нет. И если ты попытаешься уйти, я сам стану твоим пеплом, твоей тенью, твоей погибелью. Мы связаны, и эта связь сильнее любых клятв, сильнее любых сомнений. Адар почувствовал, как его сердце сжалось от этих слов. Он знал, что Майрон не лжёт — его страсть, его Тень, его неукротимая воля были такими же вечными, как сила майа, как неутомимость эльфов в их бесконечной борьбе. Но он также знал, что эта связь может стать его концом, его последним вздохом перед тем, как огонь Майрона поглотит его полностью. И всё же, несмотря на страх, несмотря на боль, он не мог отвести взгляд от этих пылающих глаз, не мог не чувствовать, как его собственная душа тянется к этому хаосу, к этой бездне, что звала его с неумолимой силой.

В полумраке комнаты, пропитанной густым ароматом экзотических специй и благовоний, воздух казался тяжёлым, почти осязаемым. Запахи, словно живые, струились от древних стен, покрытых тонкой резьбой, изображавшей мифических существ и забытые символы, которые, казалось, шептали о тайнах прошлого. Свет свечей, дрожащий и неверный, отбрасывал на холодный камень зловещие тени, создавая ощущение, будто само пространство дышит потусторонней жизнью. В центре комнаты возвышалась кровать, укрытая тяжёлым бархатом глубокого багрового оттенка, её пуховые подушки манили мягкостью и роскошью, контрастируя с мрачной атмосферой. Майрон и Адар стояли друг напротив друга, разделённые невидимой стеной тишины, насыщенной невысказанными чувствами и напряжением, которое можно было бы разрезать клинком. Глаза Майрона, пылающие неукротимым огнём, впивались в Адара с такой силой, что тот чувствовал, как его собственная воля начинает гнуться под этим взглядом. Рука Майрона, твёрдая, но с оттенком обманчивой нежности, сжимала подбородок урука, удерживая его лицо так, чтобы он не мог отвести глаз. Адар ощущал жар, исходящий от тела майа, видел в его зрачках голод — не просто телесный, но и глубинный, почти звериный, тот самый голод, что когда-то вырвал его из мира эльфийской крови и привязал к этому тёмному, непостижимому существу. — Ты мой, Адар, не так ли? — голос Майрона был низким, опасным, словно шёпот бури перед тем, как она обрушится на всё живое. — Ты всегда был моим. Адар с трудом сглотнул, его сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. — Да, мой господин… — выдохнул он, его голос дрожал, но в нём не было лжи. Рука Майрона скользнула с подбородка к длинным тёмным волосам Адара, с силой ухватив их и резко запрокинув его голову назад, обнажая уязвимое горло. Урук невольно застонал, его глаза закрылись, когда губы Майрона коснулись чувствительной кожи на шее, оставляя обжигающий след. Боль была сладкой, почти невыносимой, она посылала волны дрожи по всему телу Адара, заставляя его чувствовать каждый удар своего пульса. Хватка Майрона стала жёстче, его пальцы впились в кожу головы, а бёдра двинулись вперёд, прижимая твёрдость своего желания к телу Адара. — Я всегда был твоим, — прошипел Адар, его руки в отчаянии вцепились в спину Майрона, пытаясь притянуть его ещё ближе, словно надеясь раствориться в этом огне. — И ты мой, — прорычал Майрон, его голос был глубоким, грудным, пропитанным первобытной страстью. Он отпустил волосы Адара, но лишь для того, чтобы с силой толкнуть его к кровати. Адар отшатнулся назад, не отрывая глаз от Майрона, пока не рухнул на мягкий бархат простыней. Майрон последовал за ним с грацией хищника, его тёмная фигура нависла над уруком, словно тень, от которой невозможно укрыться. Он оседлал бёдра Адара, его колени упёрлись в матрас по обе стороны от талии, заключая его в ловушку из плоти и желания. — Раздень меня, — приказал Майрон, его голос был насыщен властной жаждой, не терпящей возражений. Пальцы Адара задрожали, когда он потянулся к замысловатым пряжкам и завязкам кожаных доспехов Майрона, каждый его жест был полон трепета и предвкушения. Майрон смотрел на него сверху вниз, его глаза горели голодом, грудь вздымалась в ритме тяжёлого дыхания. Воздух в комнате стал густым от их общего возбуждения, смешанного с ароматом пота, пряностей и глубинного, животного мускуса их страсти. Доспехи Майрона падали на пол с глухим звоном, обнажая рельефные мышцы, которые, казалось, были вырезаны из мрамора, но горели живым жаром. Дыхание Адара сбилось, когда его ладони скользнули по груди майа, ощущая твёрдость и силу под кожей. Он наклонился, его губы коснулись соска Майрона, вызвав у того низкий, почти звериный рык. Язык Адара обвёл сосок, заставляя его твердеть под его прикосновениями, а Майрон сжал голову урука обеими руками, его пальцы запутались в густых чёрных волосах, пока его бёдра двигались в ритме нарастающего желания. — Ты слишком искусен, мой господин, — прошептал Адар, отрываясь от кожи Майрона и оставляя влажный след. Его язык скользнул ниже, по напряжённым мышцам живота, чувствуя, как они подрагивают под его касаниями. — Продолжай, Адар, — прорычал Майрон, его голос был хриплым от нетерпения, а пальцы, выпустившие тёмные когти Тени, впились в плечи урука, подтягивая его ближе. — Я не могу больше ждать. Наконец, руки Адара добрались до кожаных штанов Майрона, хрупкие пряжки и ремни поддались его пальцам, разлетаясь в стороны. Он медленно стянул ткань вниз, обнажая твёрдость и мощь своего хозяина. Его взгляд замер на этом зрелище, а собственное желание стало почти невыносимым, натягивая ткань его одежды. — Хочешь меня, Адар? — хрипло спросил Майрон, его глаза пылали неукротимой страстью, пронизывающей насквозь. — Не отвечай. Я вижу это в твоём затуманенном взгляде. Он притянул Адара к себе, его шея напряглась, когда он наклонился для поцелуя, жёсткого и требовательного. Язык Майрона ворвался в рот урука, а руки сжимали его плоть с почти болезненной силой. Зубы майа впились в нижнюю губу Адара, заставляя того задыхаться от смеси боли и наслаждения. Слюна стекала по подбородку урука, пока поцелуй становился всё более жадным, глубоким, почти диким. Руки Адара вцепились в спину Майрона, пальцы впивались в кожу, вызывая у майа стоны удовольствия. Майрон двигал бёдрами, придавливая Адара к матрасу с неудержимой силой. Его улыбка, обманчиво невинная, могла бы ввести в заблуждение любого, но не Адара, знающего, какая бездна скрывается за этой маской. Это было существо, рождённое не из плоти, а из звёздной пыли, познавшее тайны Света, но выбравшее Тень, принявшее её благословение и проклятие. Не человек сейчас играл с телом Адара. Майрон мог бы с лёгкостью принять любой облик — стать женщиной, соблазняя и терзая с той же страстью, или обратиться в огромного чёрного волка, разрывая плоть клыками и когтями, но сохраняя ту же неукротимую жажду. Но для Адара видеть его в этом облике, дарованном Эру, было почти священным. Он подчинялся, принимая их огненную страсть, позволяя ей сжигать его изнутри, зная, что этот огонь — его судьба, его цепь и его спасение. Каждое прикосновение, каждый укус, каждый стон были частью их танца, где боль и наслаждение сплетались в неразрывный узел, где Тень и преданность становились одним. Адар чувствовал, как его тело и разум растворяются в этом вихре страсти, где каждая грань боли и наслаждения становилась частью его существа. Майрон, словно воплощение самой Тьмы, управлял этим танцем с пугающей уверенностью, его движения были одновременно точными и дикими, будто он балансировал на грани контроля и хаоса. Его руки, сильные и властные, скользили по телу Адара, оставляя за собой следы жара и дрожи, а каждый его взгляд, каждый шёпот звучал как заклинание, от которого невозможно было освободиться. Урук знал, что сопротивление бесполезно — не потому, что он был слаб, а потому, что эта связь, эта зависимость от Майрона была выжжена в его душе ещё в те времена, когда он впервые увидел его, окружённого тенями и огнём, существо, которое не принадлежало ни Свету, ни Тьме, но властвовало над обоими. Майрон, ощущая полную покорность Адара, издал низкий, почти звериный рык, его губы изогнулись в улыбке, полной триумфа. Он отстранился на миг, чтобы взглянуть на урука сверху вниз, его глаза горели, словно раскалённые угли, а кожа блестела от пота, отражая тусклый свет свечей. Этот момент затишья был обманчивым — Адар знал, что за ним последует новый натиск, ещё более яростный, ещё более всепоглощающий. Майрон наклонился ближе, его дыхание обжигало кожу Адара, а голос, глубокий и хриплый, прошептал прямо у его уха: — Ты не можешь уйти от меня, Адар. Даже если попытаешься, я найду тебя. Даже если ты спрячешься в самых глубоких тенях Средиземья, я выжгу их, чтобы вытащить тебя обратно. Ты — моё создание, моё отражение. И ты будешь со мной, пока само время не обратится в пепел. Эти слова, произнесённые с такой уверенностью, с такой непоколебимой верой в их общую судьбу, заставили сердце Адара сжаться. Он знал, что Майрон не лжёт — его воля была подобна стихии, неудержимой и разрушительной, но в то же время притягательной, словно бездна, которая зовёт прыгнуть в неё. Адар закрыл глаза, позволяя этим словам проникнуть в него, позволяя им смешиваться с жаром тела Майрона, с его прикосновениями, которые были одновременно наказанием и наградой. Он чувствовал, как его собственное желание, его собственная тьма поднимаются навстречу этому огню, сливаясь с ним в единое целое. Майрон, не давая Адару времени на размышления, вновь прижался к нему, его движения стали более резкими, более требовательными. Кровать под ними скрипела под тяжестью их страсти, бархатные простыни смялись, пропитываясь жаром их тел. Адар издал приглушённый стон, его пальцы впились в плечи Майрона, оставляя следы на коже, но майа, казалось, только наслаждался этой болью, его рык стал громче, почти первобытным. Их тела двигались в едином ритме, как будто они были частями одного механизма, созданного для разрушения и созидания, для войны и страсти. Воздух в комнате стал ещё тяжелее, пропитанный запахом пота, специй и чего-то древнего, почти мистического, что витало между ними, связывая их сильнее любых цепей. Адар чувствовал, как его контроль ускользает, как он тонет в этом море ощущений, где не было ни прошлого, ни будущего — только этот момент, только Майрон, только их связь, которая была одновременно его спасением и его проклятием. Он знал, что после этой ночи ничего не изменится — он всё так же будет разрываться между преданностью своим детям, урукам, и этой неудержимой тягой к Майрону, который был для него и богом, и демоном. Но в этот миг он не думал об этом. Он позволил себе раствориться в огне, позволил себе быть слабым, позволил себе быть полностью во власти этого существа, которое знало, как сломать его и как собрать заново. Майрон, чувствуя, что Адар полностью отдался ему, замедлил движения, но не ослабил хватку. Его рука скользнула к лицу урука, пальцы нежно, но властно обхватили его подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. В этом взгляде не было ни жалости, ни сомнений — только абсолютная уверенность, только голод, который никогда не мог быть утолён полностью. — Ты никогда не будешь свободен от меня, — произнёс Майрон, его голос был тихим, но в нём звучала сила, способная сокрушить горы. — И ты не захочешь этой свободы. Потому что без меня ты — ничто. Адар не ответил, но его глаза, полные смеси боли, страсти и покорности, сказали всё за него. Он знал, что эти слова — правда. Он знал, что, как бы он ни пытался, как бы ни боролся, он всегда будет возвращаться к Майрону, к этому огню, который сжигал его, но без которого он не мог жить. Их страсть, их связь была не просто физической — она была метафизической, выкованной в самом сердце Тьмы, и ни один из них не мог её разорвать, даже если бы захотел. *** Тускло освещённая спальня в крепости Майрона была воплощением его неоспоримого владычества. Стены, увешанные роскошными гобеленами, изображавшими сцены кровавых битв и триумфальных завоеваний, хранили в каждой нити память о его победах. Тяжёлая мебель из чёрного дерева, украшенная сложной резьбой рун и древних глифов, мерцала в слабом свете свечей, словно сама по себе была пропитана магией. Воздух, густой и сладкий, насыщенный ароматом благовоний, обволакивал всё вокруг, словно невидимое присутствие хозяина, чья сущность пронизывала каждый уголок этого мрачного святилища. Для Адара стало ясно, что его слова о возможном уходе от хозяина обернулись против него. Майрон, словно одержимый, вгрызался в него, впивался с жадностью, будто стремился не только удержать, но и выжечь в нём понимание того, что ждёт предателя. Его прикосновения были одновременно наказанием и страстью, каждый жест — предупреждением, смешанным с почти болезненным желанием. И всё же, когда буря их экстаза утихла, они лежали на смятых простынях, обессиленные, но связанные невидимой нитью, которую ни один из них не мог разорвать. — Знаешь, за что я ценю это тело? — голос Майрона, низкий и бархатный, нарушил тишину, пока он тянулся к подносу с фруктами на прикроватном столике. — За то, как оно отдаётся утехам, как откликается на каждое прикосновение. И твоё… твоё тоже, Адар, несмотря на все шрамы и раны. Он отщипнул сочную виноградную ягоду и протянул её Адару, его пальцы задержались чуть дольше, чем нужно, касаясь губ урука с обманчивой нежностью. — Съешь. Адар, привыкший к таким редким проявлениям заботы, не удивился. Он принял всю гроздь из рук Майрона, а тот, довольно усмехнувшись, скользнул взглядом по его обнажённому телу, словно оценивая каждую линию, каждый изгиб. — Ты ранил меня, сказав, что можешь уйти, — в голосе Майрона мелькнула тень обиды, а его глаза, бирюзовые, как морская бездна, замерли, пытаясь разгадать настроение урука. — Я не забуду этого. Услышать такое от того, кому я доверил всё… это было невыносимо. Поэтому я оставил метку на твоей руке. — Шрамом больше, шрамом меньше, — спокойно ответил Адар, чувствуя, как тяжёлый взгляд Майрона ложится на его кожу, словно осязаемое прикосновение. Он лежал обнажённый, его тело — карта из шрамов, тёмных жёстких волос и напряжённых мышц, выкованных в боях и страданиях. — Я давно потерял им счёт, мой господин. — Именно за это ты мне и дорог, — серьёзно произнёс Майрон, лениво кидая в рот виноградину за виноградиной. Его тон сменился на игривый, когда он добавил: — Я решил принять имя, которым меня нарекли эльфы. Саурон. Твои, кстати, сородичи. Он по-детски ткнул Адара локтем в бок, но взгляд, скользнувший по его телу, был далеко не невинным. Протянув руку, Майрон сжал ягодицу урука с откровенной жадностью, заставив того невольно выгнуться от волны удовольствия, прокатившейся по спине. Не давая Адару опомниться, Майрон навалился на него, прижимая к мягкому бархату простыней. Его горячее, влажное дыхание коснулось уха Адара, затем губы начали свой медленный, но настойчивый путь вниз — от мочки уха к шее, к ключицам, оставляя за собой дорожку из жара и дрожи. Пальцы Майрона запутались в длинных тёмных волосах урука, распуская узел, который тот завязал ранее, и вновь заплетая их, чтобы с силой потянуть назад, обнажая уязвимую шею. Адар не смог сдержать стон, когда губы Майрона коснулись чувствительной кожи, а боль от натяжения волос смешалась с наслаждением, заставляя его тело трепетать. В тот момент, когда боль стала почти невыносимой, хватка ослабла, и пальцы Майрона скользнули вниз, обхватывая шею Адара с твёрдой, но осторожной силой, словно напоминая, кто здесь хозяин. — Как тебе? Саурон звучит достойно? Я приму это имя на коронации, — прошептал Майрон, его голос был пропитан возбуждением, а губы не отрывались от отзывчивой кожи Адара, продолжая исследовать каждый изгиб. — Коронация? — Адар, собрав остатки воли, оттолкнул любовника, его голос дрогнул от смеси удивления и беспокойства. — Зачем тебе корона? Ты хочешь стать новым Морготом? Майрон, или теперь Саурон, отпрянул, на миг замерев в замешательстве. Он поправил свои длинные, прямые локоны, откидывая их назад, и его улыбка стала холодной, но в глазах горел опасный огонь. — Да, корона Моргота, — подтвердил он, его голос стал твёрже. — Когда я примерял её, я почувствовал, как она вытягивает силу. Надев её, я приму власть, после чего никто не посмеет даже прикоснуться к ней. — И кто же возложит на тебя этот ядовитый артефакт? — с вызовом спросил Адар, хотя в глубине души уже знал ответ. — Ты, — Саурон наклонился ближе, его губы вонзились в тонкие губы урука с мягким, но жгучим поцелуем. Адар не смог сдержаться, его зубы сжались, а из горла вырвался стон, который превратился в пронзительный вскрик, когда Саурон неожиданно укусил его за ухо. Урук попытался увернуться, но сильная рука схватила его за запястье, притягивая ближе, не давая ни единого шанса на сопротивление. — Глупый Адар, — голос Саурона был сладким, как мёд, но пропитанным властью и желанием. — Ты мой, и я хочу, чтобы ты чувствовал это каждой клеткой своего тела. Он наклонился над уруком, его горячее дыхание обжигало кожу, заставляя Адара дрожать от предвкушения. Их тела, обнажённые и напряжённые, соприкасались, создавая электрический разряд, каждый мускул, каждый вздох был пропитан их общей страстью. Саурон провёл пальцами по груди Адара, медленно, почти мучительно, словно вырезая невидимые узоры на его коже, а затем его губы последовали за руками, оставляя влажные, обжигающие следы. — Хочешь, чтобы я разорвал тебя? — шептал Саурон, его губы почти касались уха Адара, а голос опустился до низкого, звериного рыка. — Хочешь, чтобы я расколол тебя надвое и заполнил каждую частичку твоего существа своим желанием? Каждое слово звучало как удар, как заклинание, от которого невозможно было укрыться. — Я хочу чувствовать, как ты ломаешься под моими руками, как кричишь от боли и наслаждения. Я хочу, чтобы ты знал, что принадлежишь мне — только мне. Адар понимал, что быть «разорванным» и «заполненным» Сауроном означало отдать ему не только тело, но и душу, подчиниться его воле навсегда, лишиться даже призрачной надежды на свободу. Но именно эта бездна и манила его. Его губы, пересохшие от желания, приоткрылись, и он почувствовал, как Саурон, наконец, сближается с ним, его тело накрывает его, словно тень, от которой невозможно убежать. Саурон прижал Адара к матрасу, но на этот раз его хватка была обманчиво нежной, скрывая под собой бурю страсти. Их дыхание смешалось, горячее и тяжёлое, пропитанное ароматом благовоний и мускуса их тел. — Я хочу чувствовать тебя, Адар, — прошептал Саурон, его голос был низким, почти гипнотическим, а губы скользнули по шее урука, оставляя за собой дрожь. — Каждую твою дрожь, каждый твой стон. Ты — моё, и я не отпущу тебя, даже если весь мир обратится в пепел. Их страсть разгоралась вновь, как неугасимый огонь, сжигающий всё на своём пути. Адар чувствовал, как его воля растворяется под натиском Саурона, как каждый его вздох, каждый удар сердца становится частью этого существа, которое властвовало над ним с такой пугающей лёгкостью. Их тела сплелись в яростном танце, где боль и наслаждение стали единым целым, где не было места для сомнений или сожалений — только для их связи, которая была одновременно цепью и спасением. *** Тускло освещённые покои со стенами, обтянутыми роскошными гобеленами с изображением кровопролитных битв и триумфов, хранили в каждом стежке память об их жестоких победах. Мебель из чёрного дерева, украшенная древними рунами и замысловатой резьбой, казалось, излучала зловещую магию в мерцании свечей. Воздух, тяжёлый от сладкого аромата благовоний, окутывал всё вокруг, словно невидимое присутствие самого хозяина, чья тёмная сущность пропитала каждый уголок этого мрачного убежища. Адар, несмотря на внутренние терзания, не мог противиться неутомимым ласкам своего господина, чьи прикосновения дарили наслаждение. Он удивлялся сам себе, как его воля, выкованная в битвах и страданиях, растворялась под жаром этих рук, под взглядом, что прожигал насквозь. Силы Саурона, древнего майа, хватало, чтобы раз за разом разжигать в Адаре неугасимый огонь страсти, заставляя его тело пылать от желания. Урук смотрел на юношеское, но крепкое тело своего владыки, на искры веселья и задора, что плясали в его глазах, словно тёплое проявление истинной, почти невозможной любви. Адар не желал покидать эту постель, не хотел разрывать эту связь, но он знал, что они — воины, мужчины, чьи судьбы связаны не только страстью, но и неизбежностью конфликта. Если сам Адар мог бы принять покой и мир в стенах этой крепости, то в Сауроне горела неукротимая жажда завоевания, стремление владеть всем миром, и урук понимал, что удержать это пламя невозможно. Он ожидал, когда любовные утехи наскучат Майрону — если можно было так называть этого древнего духа, чья внешность обманчиво напоминала юного воина. Ждал, когда жажда захвата плодородных земель и поклонения людей и эльфов вновь вспыхнет в нём с новой силой. И этот момент настал. — Сегодня ты провозгласишь меня Владыкой Тени Средиземья, — произнёс Саурон, пока он позволял Адару расчёсывать свои длинные, спутавшиеся от бурных ласк волосы. — Свет этого мира меркнет благодаря Морготу и бездействию валар. Скоро я стану владыкой всего Средиземья и дарую им пламя моего сердца взамен света Эру. Но не даром, — он усмехнулся, и в этой улыбке сквозила зловещая уверенность. Сердце Адара сжалось от боли. Он обещал своему войску уруков, что уговорит Майрона распустить армию, позволить основать свободный город в этих горах, оставив лишь стражей на границах. Но он промолчал, цепляясь за надежду, что празднование коронации отложит очередной захватнический поход. — Ты прекрасен, мой господин, — тихо произнёс Адар, раскладывая тяжёлые пряди волос Саурона по его спине. Но его взгляд невольно скользнул к уязвимой части тела майа, скрытой под тонким белым шёлком туники. В голове вспыхнули мрачные, ненужные мысли: как зубцы короны Моргота пронзают нежную ткань, как чёрный ихор из ран пропитывает девственно белый материал, стекая вниз. В тот же миг Саурон вздрогнул, словно пронизанный внезапной болью, что коснулась его тёмного сердца. Он резко вскочил с кресла, повернувшись к Адару с гневом в глазах. — Я чувствую твоё неприятие, мой дорогой друг, — прошептал он, нахмурившись, и сжал запястье Адара, всё ещё державшего щётку для волос. — Тебе мало моей любви? Ты испытываешь моё терпение? То, что ты задумал, не принесёт тебе желаемого. Меня невозможно убить! Надеюсь, этот соблазн, мелькнувший в твоём сознании и коснувшийся моей фэа, был лишь глупой фантазией, как и всё, о чём ты мечтал и сам же разрушил своей нерешительностью. Адар стиснул зубы, понимая, что совершил роковую ошибку. Думать при Сауроне было опасно — как он мог забыть об этом? Пустота в груди, где когда-то билось сердце, вновь наполнилась мучительной жаждой этого проклятого наставника. Он знал, о чём думает Саурон, когда его глаза пылали таким огнём, напоминающим пламя исконного Тёмного Владыки. Урук понял, что скрыть свои истинные мысли и чувства от этого существа невозможно. Саурон читал души своих подчинённых с той же лёгкостью, с какой читают надпись на запечатанном кувшине. — Прости меня, мой господин, — с трудом выдавил Адар, его голос дрожал не от страха, а от мучительного желания, что разрывало его изнутри. — Но я не могу представить тебя Владыкой Тьмы, не зная, что будет с нашими детьми. Саурон шагнул ближе, его лицо нависло над Адаром, а губы едва коснулись щеки урука, обжигая кожу горячим дыханием. — Ты думаешь, я забыл их, Адар? — его голос был острым, как клинок, вонзающийся в плоть. — Они мои, как и ты. Я не забуду о них, но сейчас меня интересуешь только ты. Ты — мой, Адар, и я не позволю тебе сомневаться в этом. С внезапной яростью он схватил Адара за ворот туники, разрывая ткань с треском, обнажая его грудь. Сердце урука заколотилось так сильно, что казалось, оно готово вырваться наружу. Пальцы Саурона сжали края ткани и одним резким движением разорвали её пополам, оставив Адара полностью обнажённым. Взгляд майа скользнул по телу урука, смешивая в себе пугающую нежность и неудержимую жадность, словно он хотел не только обладать, но и пожрать его целиком. Каждая жила, каждый мускул Адара отзывался на прикосновения Саурона, напоминая, кто их истинный хозяин. Майа рассмеялся, его смех был низким и неспокойным, пока его пальцы скользили вдоль линий рёбер, оставляя за собой красные следы на коже, словно метки владычества. — Ты жесток, Адар, — прошептал Саурон, наклоняясь и впиваясь зубами в шею урука, оставляя влажный, глубокий след. — Ты знаешь, как меня мучить. Адар почувствовал, как его колени подгибаются от наслаждения, но Саурон поддержал его, не позволяя упасть. Тепло и влага на шее заставили урука задрожать, но он с трудом собрался, пытаясь выровнять дыхание. Однако Саурон не отпускал, его руки, покрытые потом и жаром, сжали грудь Адара, притягивая его ближе. Все уроки выдержки и красноречия растворялись под натиском этой необузданной страсти. Адар мог думать лишь о том, как Саурон разорвёт его, как поглотит целиком. — Не говори, что я мучаю тебя, — прошептал Саурон, его дыхание стало быстрым, властным, обжигающим. — Я знаю, как ты любишь это. Ты не можешь отрицать. Твоя душа и тело принадлежат мне. Адар, чувствуя, как его сердце разрывается между страстью и страхом, закрыл глаза и сдался. Он знал, что спасения нет, что побег невозможен. Его жизнь изменилась в тот момент, когда он впервые встретил взгляд Саурона, ощутил на себе тяжесть его воли. Теперь он принадлежал ему — полностью и безвозвратно. Саурон вновь приблизился, его дыхание было глубоким, властным, словно перед финальным ударом. Он схватил Адара за руки и прижал его к стене, нависая над ним, как тёмная тень. Его глаза пылали зловещим огнём, а пальцы сжали запястья урука так сильно, что на коже проступили яркие следы. Саурон оскалился, словно хищник, готовый разорвать добычу. Его движения стали резкими, требовательными, будто он стремился загнать Адара в угол, где не было иного выбора, кроме подчинения. Обнажённое тело урука блестело в свете свечей, отражая тень самого Саурона. Майа чувствовал, как в нём поднимается волна жажды, как каждый мускул его тела напрягается от желания. Он сжал Адара за бёдра, притягивая к себе с жёсткой, почти болезненной силой. Адар поднял руки, оставляя их беззащитными над головой, но в его глазах не было отступления — лишь готовность принять всё, что Саурон от него потребует. — Майрон, — прохрипел Адар, его голос дрожал от напряжения, — ты хочешь меня убить? Прости, я лишь думал о наших детях! — Убить? — Саурон усмехнулся, его голос был низким, хриплым, пропитанным тёмной насмешкой. — Ты нужен мне живым, Адар. Он наклонился ближе, его горячее дыхание обожгло кожу урука. — Я сделаю так, чтобы ты умолял о смерти, но не дам тебе такой лёгкой развязки. Саурон сжал бёдра Адара, поднимая его и прижимая к стене. Его член, уже твёрдый и горячий, нашёл вход, и Адар застонал, когда майа вошёл в него — медленно, но неумолимо. Урук почувствовал, как его тело растягивается, как внутренности сжимаются вокруг Саурона, чья мощь казалась непосильной. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — прошептал Саурон, начиная двигаться, его член скользил внутри Адара, заполняя его полностью. Урук застонал, его ногти впились в кожу майа, пытаясь удержаться на краю бездны. — Нет, не останавливайся, — прохрипел Адар, его голос дрожал от боли и наслаждения. Саурон усмехнулся и ускорил ритм, его толчки становились глубже, яростнее, будто он стремился не просто обладать, а разорвать Адара на части. — Я хочу тебя, Адар, — прорычал Саурон, его голос был пропитан первобытной страстью. — Хочу, чтобы ты чувствовал меня в каждой клетке своего тела. Хочу, чтобы ты кричал моё имя, пока я властвую над тобой. Ты мой, и я докажу тебе это. Его движения стали неистовыми, каждый толчок был словно удар, разрывающий грань между болью и экстазом. Адар кричал, его тело дрожало от напряжения, но он не мог сопротивляться. Саурон был слишком велик, слишком мощен, и урук чувствовал, как его воля ломается под этим натиском. Майа не останавливался, его страсть была подобна буре, сметающей всё на своём пути. Каждый толчок майа был как удар молнии, разрывающий его на части, но в то же время объединяющий их в единое целое. Адар чувствовал, как его внутренности сжимаются вокруг члена Саурона, как его тело растягивается, чтобы принять его полностью. Он кричал, когда Саурон входил в него, его голос дрожал от боли и удовольствия. — Ты моя игрушка, Адар, — прорычал Саурон, его голос был хриплым от желания. — И всегда ею был. Признай это. Адар, задыхаясь от боли и наслаждения, не мог ответить. Его тело, его душа — всё принадлежало Саурону, и в этот момент он понял, что никогда не сможет вырваться из этих цепей, сотканных из страсти и власти. Тускло освещённая спальня в крепости Майрона, ныне именующего себя Сауроном, была святилищем его безграничной власти. Стены, обтянутые гобеленами с кровавыми сценами битв, хранили память о его жестоких триумфах. Мебель из чёрного дерева, испещрённая древними рунами, излучала зловещую магию в мерцании свечей. Воздух, тяжёлый от сладкого аромата благовоний, был пропитан тёмной сущностью хозяина, чья тень окутывала каждый уголок этого мрачного убежища. Адар, эльфийский принц, утративший честь и примкнувший к Тьме, разрывался между страстью и сомнениями. Его сердце, некогда пылающее любовью к Майрону, теперь сжималось от боли и страха. Он не мог противиться неутомимым ласкам своего господина, чьи прикосновения были одновременно наказанием и наслаждением. Но в глубине души Адар чувствовал, что этот прекрасный облик скрывает сгусток злобной пустоты, сеющей смерть. Каждое слово, каждый взгляд Саурона был пропитан ложью, и всё же урук не мог вырваться из его цепких объятий. Он удивлялся, как его воля, выкованная в страданиях, растворялась под жаром этих рук, под взглядом, что прожигал насквозь. Силы Саурона, древнего майа, хватало, чтобы раз за разом разжигать в Адаре неугасимый огонь страсти, но в то же время он чувствовал, как его душа медленно угасает, пожираемая этой тьмой. И всё же он решился. Адар, предавший свет ради Тьмы, уничтожил Тень. Восстающую из пепла Тень Моргота. Он убил того, кто обещал ему всё, но отнял больше, чем дал, того, чья красота казалась прекраснее неба и звёзд, но оказалась лишь маской для чудовища. Саурон кромсал одного из уруков, осмелившегося противиться его провозглашению новым лордом, и в тот момент Адар понял: будь что будет, он убьёт это чудовище. Если не убьёт, то хотя бы покажет всем, что пытался. Адар шёл впереди всех, его сердце замерзало в последнем выдохе некогда любимого им создания. Он не мог представить, что всё получится. Корона Моргота, вонзённая шипами в спину Тени, мгновенно осквернила его образ, разрушая прекрасную оболочку. Яд короны вгрызался в майа всё глубже, обессиливая его, разрывая иллюзию красоты на куски. Адар вспомнил последний взгляд Майрона — в нём, кажется, мелькнуло раскаяние, мольба к Эру вознести его к себе. Но Эру отвернулся. В тот момент Адар не испытывал жалости. Он уничтожал гниль, выжигал заразу. Но когда фэа Майрона взорвала пространство, окутав смертью все земли вокруг крепости, неумолимый страх сковал дух урук-хая. Он убеждал себя, что победил. В его руках была корона Моргота, но смутное сознание шептало, что сам Моргот давно покинул её, проникнув в фэа Саурона глубже, чем Адар мог ожидать. Он сам, не ведая того, оказал тёмным силам услугу. Адар уходил, спешил увести своих детей подальше от проклятых земель, но оглядывался, стуча зубами от холода. То тут, то там ему мерещились два горящих глаза огромного чёрного волка, каким любил оборачиваться его любовник. Он чувствовал на себе этот взгляд из метели, танцующей танец смерти и нового рождения. Адар боялся, и было чего. — Ты кто? — окликнул он Халбранда, человека, едва его не убившего непонятно за что, но тут же спасшего от кинжала дикой эльфийки Галадриэль. Адар помнил всех, кому мог причинить горе, но этого «короля» в его списках не оказалось. Этот взгляд… Где он его видел? О чём он ему «кричал»? Адар чувствовал тоску с того самого момента, как убил Его. Всё, о чём он мечтал, избавившись от рыжеволосого наваждения, потеряло смысл без него. И вот он видит кого-то, отдалённо напоминающего Саурона. Халбранд — нет, он такого не помнит. Слишком молодой, чтобы Адар мог с ним где-то столкнуться, чтобы заполучить такую ненависть, такую жажду мести. Мести не напускной, не выдуманной, а сочащейся из каждой поры этого странного «мальчишки». Но за этой молодостью и грубостью скрывалась хитрость. Халбранд, с его обаятельной улыбкой и ловкими словами, был мастером обмана. Его глаза, тёплые на первый взгляд, таили холодную расчётливость, а каждое движение было выверено, словно он играл в игру, где Адар был лишь пешкой. Он сам искал встречи с уруком, даже сдался в плен, изображая благородство. Но Адар чувствовал подвох. Неужели кто-то без роду и племени мог быть настолько самоотверженным, чтобы спасать свой народ? Таких в Южных Землях он не встречал. — Кто же ты? — думал Адар, наслаждаясь стонами Халбранда от щедрых пыток своих подручных. Но сердце урука давало один и тот же ответ, который он изо всех сил старался отогнать. «Он тот, о ком ты так долго скучал, — звучали мысли в его голове. — Он тот, кого ты проклял и обрёк на вечную тьму, крепко связав с короной Мелькора властью крови и духа. Он тот, кто пришёл за расплатой. Он Саурон.» Адар вглядывался в истерзанное болью лицо Халбранда. Почему именно он принёс весть о воскрешении Саурона, взволновав его не самой вестью, а своим видом? Та же родинка на шее, те же холёные сильные пальцы, та же походка, голос, высокий лоб. И самое главное — та же улыбка: холодная, с едва заметно приподнятыми уголками губ, полная снисходительной насмешки. Поворот головы, её посадка — всё это волновало Адара до дрожи. Хитрость Халбранда была в каждом его жесте: он притворялся слабым, но его взгляд выдавал древнюю, нечеловеческую силу. Адар не мог объяснить, почему эти манеры так терзают его душу, но решил принять игру смельчака. Он прикинулся, что поверил во враньё смертного. Но знал: смертный давно бы умер от таких пыток. Адар чувствовал, кто перед ним, но не решался себе в этом признаться. Не мог же его бывший любовник так искусно скрывать себя? И всё же обросший, грязный бродяга, о котором ходили слухи, что он не только обманщик, но и воришка, не мог быть великим айну. Адар окончательно убедил себя в этом, когда Халбранд, изображая унижение, поцеловал землю у его ног и принял клятву верности. Саурона было не склонить. Нет, решил Адар, это не он. Но сомнения продолжали грызть его, как голодные волки. А что, если хитрость Халбранда — это лишь новая маска Саурона? Что, если он вернулся, чтобы завершить начатое, чтобы снова завладеть его душой и телом? Адар чувствовал, как тоска и страх смешиваются в его сердце, и не мог понять, хочет ли он, чтобы это было правдой, или боится этого больше всего на свете. Только плеив Галадриэль, в её глазах Адар увидел ту же тоску и сожаление. Он просчитался, отпустив самозванца в Эрегион. Халбранд, обманул и эльфийку, влюбил в себя и разбил ей сердце, показав насколько она слепа и глупа по сравнению с ним. Адар усмехнулся. Его возлюбленный не изменился после своего чудесного воскрешения в человека. Изящно обвёл всех вокруг пальца, даже месть ему лично отложил на потом ради своего какого-то дела. С этого момента Адар понял, что объясняться Саурон с ним не станет. И потому вернул кольцо Галадриэль. Получив предательские удары клинками от своих «детей» он увидел Его. Всё же подошедшего проститься, преклонив колени. — Я же говорил, что настигну, — мягко улыбнувшись прошептал Саурон. — Почему ты такой глупый? Это было последним, что услышал Адар проваливаясь в небытие. Предавшим свет Залы Мандоса закрыты. Отныне его феа была прикована к Тени навсегда… В незримом мире, где тени прошлого и отголоски фэа переплетаются в бесконечном танце, два духа встретились вновь. Это место, лишённое времени и пространства, было соткано из обрывков воспоминаний, боли и неугасимой страсти. Здесь не было ни света, ни тьмы — лишь серая мгла, пропитанная эхом былых страданий. Адар, чья фэа была разорвана после предательской смерти от рук его собственных уруков, чувствовал, как его сущность дрожит от гнева и тоски. Перед ним возвышался Саурон, чья форма, даже в этом мире, была обманчиво прекрасной: высокий, с огненными глазами, в которых тлела древняя злоба, но и что-то ещё — тень сожаления, искусно скрываемая за маской надменности. — Адар, — голос Саурона был мягким, почти ласковым, но в нём сквозила сталь, — ты думал, что сможешь уничтожить меня? Ты, жалкий осколок эльфийской гордости, осмелился поднять руку на своего господина? И всё же, посмотри, где мы. Ты не избавился от меня, как не избавился от своей любви ко мне. Адар, чья фэа всё ещё хранила отпечаток его последних мгновений — предательства уруков, подстрекаемых хитроумным планом Саурона, — содрогнулся. Его голос, хриплый от боли, был полон ярости, но в нём дрожала неуверенность. — Ты лжёшь, как всегда лгал, Майрон! Ты подослал моих детей, чтобы они разорвали меня на куски, зная, что я не могу сопротивляться их воле. Ты сплёл эту паутину, как паук, заманивающий добычу. Но я видел твою слабость, я вонзил корону Моргота в твою спину! Почему же ты всё ещё здесь, почему я не могу вырваться из твоих тенет даже после смерти? Саурон рассмеялся, и его смех был подобен звону цепей, сковывающих душу. Он приблизился к Адару, его присутствие было почти осязаемым, словно жар, исходящий от раскалённого железа. Его хитрость, как и прежде, была безупречной: даже в этом мире он играл, манипулировал, зная каждую слабость своего бывшего возлюбленного. — О, Адар, ты так и не понял. Корона Моргота не уничтожила меня, она лишь связала нас ещё теснее. Ты думал, что убил меня, но лишь отдал мне часть своей фэа. А твои уруки... Они были лишь инструментами. Я шептал им во снах, разжигал их страх и гнев, пока они не повернулись против тебя. Ты сам дал мне эту власть, когда предал свет ради меня. Ты сам выбрал меня своим господином. И теперь, даже в этом мире, ты не можешь уйти. Ты — часть меня, как я — часть тебя. Адар отступил, его фэа трепетала от смеси ужаса и притяжения. Он чувствовал, как слова Саурона, словно яд, проникают в его суть, разъедая остатки воли. Но он не мог молчать, не мог не бросить вызов, даже если знал, что проиграет. — Ты говоришь о власти, но что ты дал мне, кроме боли? Я любил тебя, Майрон, я отдал тебе всё, что имел, а ты отнял у меня даже моих детей, обратив их против меня! Ты называешь это связью? Это не связь, это проклятие! Почему ты не отпустишь меня даже теперь? Чего ты хочешь от моей разбитой души? Саурон замолчал на мгновение, его огненные глаза сузились, словно он обдумывал, какую новую игру затеять. Затем он заговорил, и его голос стал тише, но от этого ещё более опасным, словно шёпот змеи перед укусом. — Я хочу того, что всегда хотел, Адар. Твоей преданности. Твоей любви, даже если она смешана с ненавистью. Ты думаешь, что я не чувствую боли? Ты думаешь, что я не помню, как твои руки касались меня, как твои глаза смотрели на меня с обожанием? Но я — Саурон, я не могу быть слабым. Я не могу отпустить тебя, потому что ты — единственное, что делает меня... живым. Даже в этом мире я не отдам тебя. Мы будем страдать вместе, или ты вернёшься ко мне, как возвращался всегда. Адар содрогнулся. Его фэа, истерзанная воспоминаниями о страсти и предательстве, разрывалась между желанием броситься в объятия этого чудовища и стремлением бежать, даже если бежать некуда. Он знал, что Саурон лжёт, знал, что его слова — лишь очередная ловушка, но в глубине души чувствовал, что часть его всё ещё хочет верить. Хитрость Саурона была в том, что он всегда знал, как задеть самые больные струны, как заставить Адара сомневаться в себе. — Ты говоришь о страдании, — наконец произнёс Адар, его голос был полон горечи, — но это ты — источник всего страдания. Я не вернусь к тебе, Майрон. Я лучше растворюсь в этой мгле, чем снова стану твоей игрушкой. Но скажи мне, если ты так привязан ко мне, почему ты не спас меня от моих уруков? Почему ты смотрел, как они разрывают меня, и не остановил их? Саурон улыбнулся, и в этой улыбке была вся его сущность — холодная, расчётливая, но с едва уловимой тенью боли. Он шагнул ближе, и его присутствие стало почти невыносимым, как огонь, обжигающий даже в незримом мире. — Потому что я знал, что это приведёт тебя ко мне сюда. Смерть — лишь начало, Адар. Теперь у нас вечность, чтобы разобраться, кто из нас прав. Ты не можешь бежать, как не можешь перестать чувствовать ко мне то, что чувствуешь. Мы связаны, и эта связь сильнее, чем воля Эру. Ты будешь моим, даже если будешь сопротивляться. Адар молчал, его фэа дрожала от ужаса и тоски. Он знал, что Саурон не отпустит его, знал, что эта игра будет длиться вечно. Но в глубине его души всё ещё теплилась искра надежды — или, может быть, это была лишь иллюзия, созданная хитростью Саурона?