Весной увянут цветы

Иногда правда — это лишь нож, заточенный твоим доверием.

Я пробуждаюсь не из-за сигнала будильника, а от своеобразного внутреннего напряжения, от едва ощутимого чувства, словно что-то во мне надломилось, но ещё не окончательно разрушилось. Свет, проникающий в окно, тусклый и густой, словно новый день не решается, стоит ли ему начинаться. Я лежу на спине и смотрю на потолок. Он ровный и белый, но мне постоянно кажется, что на нем есть пятно. Возможно, это влага или трещина. Я моргаю. Ничего нет. Руки лежат поверх одеяла, скованные. Как будто не мои. Во всём теле ощущается внутреннее оцепенение, как после тяжелого разговора, которого на самом деле не было, лишь шёпот в сознании, слишком яркий, чтобы считать его иллюзией. Я поднимаюсь медленно. В груди чувствуется некое сдавливающее ощущение, но это не страх. Скорее, некий остаток. Как будто я вошла в реку и забыла выйти. Комната кажется одновременно знакомой и чужой. Тетради на столе не тронуты. Письмо убрано обратно в ящик. Зеркало закрыто полотенцем. Я не хочу снова видеть это отражение. Сквозь дверь слышен звук закипающего чайника на кухне. Мать уже проснулась и, вероятно, приготовила завтрак. Однако я не чувствую ни голода, ни стремления прожить этот день. Лишь лёгкое беспокойство где-то в груди. Как предчувствие чего-то… неправильного. «Что-то произошло. Или произойдёт. Или уже произошло, но я еще не осознала масштаб», — думаю я. И сразу после этой мысли внутри меня возникает звенящая пустота. Это не отпускает. Даже после отдыха, если его можно назвать таковым. Я ощущаю внутреннее напряжение, словно тонкая нить пронзает меня изнутри. Она как будто зацепилась, и кто-то, но не я, удерживает её конец. В мыслях вновь возникает её голос. «Наконец-то ты произнесла слова. Я тебя слышу». Её присутствие ощущается в комнате. Не как эхо, а как тень, окутывающая, гладкая и навязчивая. Я вспоминаю её взгляд в кафе. Казалось, она знала, какие слова подобрать, чтобы лишить меня моей привычной сущности хотя бы на мгновение. И меня охватил страх. Не из-за веры в её слова, а из-за желания поверить. В её присутствии мои границы стали размытыми, как рябь на воде от брошенного камня. Я поймала себя на желании вновь услышать её голос, её слова и увидеть её взгляд. Это воспоминание ощущается не как беседа, а как прикосновение, оставившее след глубоко внутри. И это пугает. Это вызывает отвращение. Это слишком реально. Я никогда не отличалась мягкостью. Никогда не позволяла себе открываться без причины. Всегда сохраняла внутреннюю стабильность и неприступность. Но теперь? Рядом с ней я чувствую себя иной. Или, возможно, это и есть моя истинная сущность? Та, которую я подавляла с детства, чтобы не казаться слабой, ту, которую никто не должен был увидеть. Я встаю с кровати и направляюсь к зеркалу, забыв, что оно закрыто полотенцем. Срываю его. Смотрю в отражение. И вижу… Не школьницу. Не дочь. Не жертву. Я вижу того, кто умеет хранить молчание дольше необходимого. Кто смотрит на других, как Августа смотрела на меня. Холодно, спокойно, с интересом. И меня тошнит от этого отражения, от самой себя, от того, что я теперь слишком хорошо понимаю её слова. Я двигаюсь вперёд. Охлаждённый воздух словно сдавливает кожный покров. Июльское утро обманчиво бодрящее. Прохожие торопятся мимо, неся за плечами рюкзаки, в ушах — наушники, во взгляде — усталость. Никто не обращает на меня внимания. Но присутствует это… ощущение слежки. Словно кто-то пристально наблюдает за моей спиной, в самую точку между лопатками. Проверяю мобильный телефон. Это уже рефлекс, совершаю машинально. До текущего момента отсутствуют какие-либо уведомления. Неизвестный номер. Контакт отсутствует. И всего одно сообщение. «Ты точно хочешь ей доверять? Напрасно.» Движения пальцев прекращаются. Перечитываю снова и снова, надеясь, что смысл станет яснее. Но ясности не появляется. Мысли начинают хаотично выстраивать предположения, перебирать лица, искать потенциальные источники. Августа? Сомнительно. Это не в её стиле. Слишком прямолинейно и незначительно. Кто-то из школьного окружения? Слишком точное попадание в цель. Никто из них не был в курсе моих встреч. Никто не должен был знать. Внутреннее состояние ухудшается. Прячу телефон в карман, как будто это поможет избавиться от проблемы. Но внутреннее напряжение остаётся. Оно усиливается. Ощущение, что я стала участницей чужой игры, даже не заметив момента, когда меня в неё вовлекли. В памяти снова возникает голос Августы. «Ты слишком контролируешь себя. Как будто опасаешься не собственных внутренних переживаний, а того, кто их может обнаружить». И теперь я сомневаюсь, что это простое совпадение. Сомневаюсь, что у меня ещё остались личные секреты. Бессвязный набор символов на доске не образует никакого смысла. Учительница говорит, её артикуляция заметна, но в классе царит разнородный шум: тихий смех, щелчки автоматической ручки, скрытое использование мобильного телефона под учебной партой. Всё это воспринимается как приглушённый звук. Моё сознание отсутствует здесь. Физически я присутствую и даже делаю записи. Буквы получаются ровными и пишутся машинально, словно это действие совершается не по моей воле, а по привычке. Я ощущаю себя словно насекомое, замурованное в янтаре: застывшее в своей прозрачной тюрьме, в то время как окружающая жизнь продолжает своё течение. Не покидает мысль о полученном сообщении. «Ты точно хочешь ей доверять? Напрасно.» Оно пульсирует в сознании, создавая ритмичное биение, которое порождает сомнения, картины в воображении и опасения. Кто отправил это сообщение? Каковы мотивы? Почему именно в этот момент? — Диана, — голос учительницы с трудом пробивается сквозь окружающий шум, — пожалуйста, повтори последнее предложение. Я делаю осознанное моргание и медленно поворачиваю голову. — Простите? Одноклассники обращают на меня внимание, некоторые смеются, другие выражают пренебрежение вздохом. Я испытываю сухость во рту и ощущаю прилив жара к шее. Я молчу, так как не могу вспомнить, что было сказано. Я даже не уверена в том, какой сейчас идёт урок. — Тебе стоит быть внимательнее, — строго произносит учительница. — Мы анализируем финал литературного произведения. Это особенно важно для тех, кто планирует связать свою жизнь с литературой. Я утвердительно киваю головой. Да, литература. Я планирую. Но что-то внутри меня противится каждому слову. Язык кажется чужим, так же как и все эти сюжетные линии, действующие лица и конфликты. Словно я наблюдаю за чужой жизнью, а не за своей. Моя собственная жизнь, кажется, уже не вписывается в рамки школьной программы. Я снова обращаю взгляд к окну. Солнечный блик отражается на стекле, и на мгновение мне кажется, что кто-то стоит внизу, смотрит вверх и ждёт. Я моргаю, и видение исчезает. Никого нет. Естественно. Однако сердце продолжает биться чаще, но не от страха. От напряжения. От ощущения, что мир изменился, и я являюсь трещиной на его поверхности. Прислонившись спиной к стене коридора, я замерла у окна. Рюкзак лежал у ног, а руки были спрятаны в рукава. Внутреннее напряжение контрастировало с обыденностью школьного окружения. Шумная толпа, смех, жевание чипсов, ученики, преследующие учителя с вопросами о домашнем задании — я ощущала себя оторванным от этой реальности, словно наблюдая за происходящим через невидимую преграду. — Эй, Ди, — окликнул меня чей-то голос с нарочитой лёгкостью. — На пару сек. Это был Лёша. Ученик из параллели. Знаменитый тем, что точно когда-нибудь сядет за решётку. Поэтому весь дальнейший разговор был... предсказуемым. Он улыбался, словно ничего не произошло, и приблизился, облокотившись о стену рядом со мной. Его взгляд скользил по коридору, оценивая окружающих, а не выражая нервозность. Он явно определял потенциальных слушателей. — Заметил, у тебя новые… знакомства, — произнёс он с особой интонацией, словно слово было запятнано. — С Дементиевной, верно? Я смотрела на него в ответ, не произнося ни слова. Не подтверждая, не отрицая, просто ожидая продолжения. — Я не вмешиваюсь, — продолжал он, — но ты знаешь, что о ней говорят? Моё молчание сохранялось. Он изучающе вгляделся в меня, словно пытаясь проникнуть в мои мысли. — Говорят, что у неё тёмное прошлое. Что она использует людей в своих целях, а потом они исчезают. Что у неё влиятельные связи, большие деньги, и что она не просто предприниматель. Он говорил это подчёркнуто спокойно, словно рассказывая безобидную историю, но за этим ощущалась скрытая угроза. — Осторожнее, Ди. Некоторые союзы заканчиваются… неожиданно. — Достаточно, Лёша, — обрываю его я, не давая возможности продолжить историю. Мой голос звучит неожиданно резко и отстранённо. Разворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь его реакции. Каждый шаг по кафельному полу ощущается как освобождение от чего-то навязчивого, словно я тяну за собой незримую паутину. Он не пытается меня остановить. Лишь его голос произносит вслед: — Сама ещё пожалеет об этом… Эта мимолетная фраза, произнесённая среди посторонних разговоров, глубоко западает в память. Я вхожу в кабинет. Бросаю рюкзак на парту с такой силой, что он ощутимо содрогается. Сажусь. Делаю вид, что ищу пишущую ручку, однако пальцы предательски дрожат. Не от гнева, а от ощущения внезапного удара. Внутри меня что-то вспыхивает и тут же гаснет. Слова Лёши… «Использует людей в своих целях… исчезают… союзы заканчиваются… неожиданно…» Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Меня переполняет злость. На него, на себя, на хаотичный шум в мыслях. Я понимаю какой человек Августа Дементиевна. Я видела её, слышала о ней, ощущала её влияние на себе. Она не просто человек, она — нечто иное. Но это нечто смотрит на меня так, будто знает меня лучше всех. И никогда не обманывает. По крайней мере, меня. …И всё же. Сомнение, едва заметное, но ощутимое, проникает под кожу. Я слышу его в собственном сознании: «Ты уверена, что она не использует тебя в своих целях? Ты уверена, что ты особенная, а не просто очередная?» Внутри возникает неприятное ощущение холода. Я сжимаю ручку до побелевших костяшек пальцев. Внешне я сохраняю спокойствие. Но в душе я больше не могу с уверенностью сказать, где заканчивается моё «я» и начинается её влияние.

***

Её адрес остался для меня неизвестным, как и не было предложено вариантов для его выяснения. Вместо этого, я получила уведомление, содержащее следующую информацию: «Назначено на 19:40. Место встречи — сквер у здания бывшего универмага. Прошу не задерживаться». Данное сообщение было сформулировано в повелительном тоне. Я сразу узнала его автора. У меня была возможность отказаться от встречи. Однако, я ощущала непреодолимое влечение, словно невидимая сила толкала меня вперед. Сквер был практически безлюден. Лишь изредка встречались прохожие. В воздухе ощущался запах влажной листвы и нагретого за день асфальта. На скамейке под фонарём меня уже ждала Августа Дементиевна. На ней было длинное пальто чёрного цвета. Волосы были аккуратно зачёсаны назад. Свет выхватывал лишь часть её лица, создавая впечатление, что она вырезана из темноты. Я медленно приближалась к женщине, испытывая необъяснимую сухость во рту. — Ты пришла, — констатировала она, не здороваясь. Её взгляд был направлен в сторону деревьев. — Садись. Я села на скамейку, соблюдая дистанцию. Причина была мне неведома, но я чувствовала, что так необходимо. В течение минуты сохранялось молчание, нарушаемое лишь шелестом листвы и отдалённым шумом мотора. — У тебя были колебания, — произнесла она, не задавая вопроса, а утверждая факт. Я вздрогнула от неожиданности. — С чего вы это взяли? Августа Дементиевна повернула голову в мою сторону. В её глазах не было ни раздражения, ни тепла. — Я слышу твой голос, Диана, даже когда ты молчишь. Я отвела взгляд, ощущая, как сердце сжимается. Это было не страх, а нечто иное. Я чувствовала себя обнажённой перед ней, словно она читает мои мысли как открытую книгу. — Кто тебе писал? — внезапно спросила она, изменившись в лице. Её лоб напрягся, а губы стали тоньше. Я резко подняла глаза. — Откуда вы…? — Тебе не важно знать, откуда, — перебила меня женщина. — И ты до сих пор не удалила это сообщение? Я потянулась к телефону, но её рука перехватила мою, быстро и неожиданно. Её пальцы были холодными и сильными. — Ты не понимаешь, во что ввязалась, — прошептала она. — Тогда объясните мне! — воскликнула я, не сдержавшись. — Я… я не знаю... кто ты... Августа улыбнулась. В её улыбке было что-то резкое и хищное. — И это к лучшему, что ты не знаешь. Но в её словах было что-то пугающее, от чего по спине пробежал холодок. Она убрала руку и поднялась со скамейки. Бросила взгляд на часы. — Иди домой, Диана. Урок окончен. Я осталась сидеть на скамейке. Внутри меня звучало гулкое и неприятное эхо: «Ты не знаешь, кто она. Но она точно знает тебя». — Нет, погоди... те, — я не могу допустить её ухода, даже несмотря на собственное желание поскорее убежать. Я поднимаюсь, стараясь не делать резких движений, но с внутренним надрывом, словно пытаюсь удержать ускользающие воспоминания. — ...Т-твои слова полны намёков. Ты то читаешь мои мысли, то предсказываешь будущее... Кто ты на самом деле? Она стоит, не двигается, будто через силу. Руки сложены за спиной. Лицо освещено частично, другая половина скрыта в тени, придавая ей призрачный вид. — Диана, ты уверена, что хочешь знать правду? — голос звучит мягко, подобно голосу учителя на первом родительском собрании. От этого тона внутри меня всё сжимается. — Да, хочу. — Ты не боишься? Иногда правда подобна разочарованию, написанному кровью на стекле. — Хватит, — не выдерживаю. — Я говорю серьёзно. Она подходит ближе, останавливаясь в шаге от меня. Я ощущаю лёгкий аромат её духов, горьковато-пряный с дымными нотками. Запах опасности, словно пепел после пожара. — У каждого своя история, — произносит она. — У тебя, у меня, у всех вокруг. Но не каждая история должна быть раскрыта сразу. Особенно тому, кто ещё не осознал себя. — Это не ответ, — во мне нарастает гнев, смешанный с усталостью и страхом. — Я чувствую себя чужой рядом с... тобой, будто ты меняешь меня. Августа печально улыбается. — Возможно, я просто помогаю тебе стать собой, настоящей. — Это снова уход от ответа. Кто ты, Августа? Наступает тишина. Она будто прислушивается к чему-то внутри меня, словно улавливает мой внутренний разлад. Затем склоняет голову. — Что бы ты хотела услышать? Наставница? Манипулятор? Ведьма? Демон из ночных кошмаров? Она кивает на ночное небо. — Или просто женщина, которой ты позволила подойти слишком близко? — Я… я ничего не позволяла, — шепчу я. — Но ты же пришла, — тихо напоминает она. — Потому что меня тянет... к тебе, — вырывается у меня. — И это пугает. — Страх — это тоже форма доверия, Диана. Просто обёрнутая в инстинкт самосохранения. Я больше не могу это выносить. Смотрю на неё, пытаясь увидеть хоть что-то, хоть малейший намёк на обман. Но вижу лишь бездонные глаза, в которых тонет мой вопрос. — Я расскажу, когда ты будешь готова услышать, — произносит она почти ласково. — А если я никогда не буду готова? — Тогда... ты и не узнаешь. И, возможно, это спасёт тебя. С этими словами она поворачивается и уходит в ночь. Её шаги тихие, словно капли дождя. Я остаюсь стоять под фонарём, дрожа всем телом. Осознавая, что задала множество вопросов, но не получила ни одного ответа. Её силуэт пропал. Растворился за углом здания, словно её присутствие было лишь иллюзией. Только эхо её шагов ещё долго преследовало меня — чужой ритм, отбивающийся внутри. Нестройно. Непонятно. Неподвижно застыв под светом фонаря, я не могла сдвинуться с места. В сознании, подобно заевшей пластинке, повторялась её последняя реплика: «Ты и не узнаешь. И, возможно, это спасёт тебя». Мои пальцы сжались в плотный кулак. В висках ощутимо пульсировала кровь. Сердце откликалось на что-то… неладное. Точнее, не на что-то, а на кого-то. Эти слова. Эта манера говорить. Тот же тон, в котором нежность граничит с пренебрежением, будто скрывая остриё. Я уже слышала это прежде. Когда именно? Мой разум отчаянно рылся в памяти — словно у старого книжного шкафа, где царит хаос. Руки тянутся к запыленной полке, и я улавливаю там… её голос. Лара. «Ты не узнаешь. И, возможно, это спасёт тебя» — Отвечала она на мой вопрос, когда её арестовали. Я стояла напротив. В молчании. Не в силах больше встретиться с её взглядом. Лара ухмыльнулась, с тем же прищуром, что и Августа, словно обладала знанием, скрытым даже от меня. По телу пробежали мурашки. Я отшатнулась, словно эта мысль могла причинить боль. Этого не может быть. Но я слышу её. Их обеих. Словно одна — продолжение другой. Словно Августа… говорит чужими словами. Или они… связаны общим началом. Зубы стиснуты. Дыхание сбивается. «Это всего лишь совпадение» — пытаюсь убедить себя. Просто речевой оборот. Схожий стиль. Многие так говорят. Но внутренний голос шепчет: «Или ты боишься признать то, что уже осознала». Слишком много совпадений. Слишком много теней, начинающих движение. Я стою в одиночестве. Но ощущаю, что Лара — не за решёткой. А ближе. Что Августа — не случайность. А след. Или крючок, на котором я уже повисла. И сердце бешено колотится. Потому что это — не просто дежавю. Это предупреждение.

***

Ключ поворачивается в замке, раздаётся щелчок, дверь открывается со скрипом старых петель. Безмолвие окутывает меня, словно ледяной сквозняк в пустом подъезде. Освещение в прихожей отсутствует. Где-то в глубине квартиры слышится работающий телевизор: еле различимый гул голоса диктора. Не спеша разуваюсь. Нет ни малейшего желания совершать резкие движения. Мама находится на кухне. За полоской приоткрытой двери виднеется прямоугольник тусклого жёлтого света. Он ложится на пол в коридоре, словно тёплая лужа, в которую я не решаюсь вступить. В воздухе ощущается запах супа и старого ковра. В позе матери чувствуется напряжение: спина прямая, плечи слегка приподняты, будто она ожидает удара или очередного периода молчания. Вхожу на кухню и, избегая прямого взгляда, направляюсь к холодильнику. Открываю дверцу. Закрываю. Просто чтобы чем-то занять руки. — Мне нужно поговорить, — произношу я наконец. Голос звучит чужим. Приглушённо. Слишком спокойно. Но эти слова, словно выстрел, пронзают тишину. Она медленно поворачивает голову. На лице — смесь усталости, недоверия и чего-то похожего на… страх? Или это мне кажется? Вероятно, это лишь плод моего воображения. — О чём? — спрашивает она, словно мы не мать и дочь, а совершенно незнакомые люди, встретившиеся случайно. В её голосе нет ни злости, ни теплоты — лишь отстранённая пустота. Я сажусь напротив. Стул издает скрип. Стол между нами кажется непреодолимо широким, словно пропасть. Кладу руки на колени. Не знаю, куда деть глаза. — Я не знаю, с чего… начать, — признаюсь честно. — Начни с правды, — глухо отвечает она. Я вздрагиваю. Не от самих слов, а от того, что она всё ещё способна говорить прямо. Даже сейчас. Даже после месяцев, когда мы жили как чужие люди под одной крышей. — Я не понимаю, что со мной происходит, — выдыхаю я. — Все эти события… Августа Дементиевна, сны, сообщение. И Лара… всё смешалось в один клубок. Наступает молчание. Слышно лишь громкое тиканье часов. Она смотрит куда-то мимо меня. Сквозь меня. Затем медленно произносит: — Ты становишься всё больше похожа на неё. — На Лару? — На ту Лару, какой она была до… всего произошедшего. Когда она ещё умела радоваться жизни. В груди начинает колоть. В горле стоит ком. Слышу, как скрипит её ложка в чашке, которую она машинально помешивает, хотя там уже давно ничего нет. Мама не смотрит на меня. — Скажи мне, — произношу почти шёпотом, — ты её… боишься? Мама сжимает губы. На мгновение её веки дрожат. — Я боюсь не Лару, — говорит она, — я боюсь, что в этом доме снова повторится всё то же самое. Смотрю в окно. Темно. Ни одного фонаря. Лишь моё отражение — расплывчатое, хрупкое. Я больше не уверена, кто смотрит на меня оттуда. Я начала этот разговор. Я нарушила молчание. И впервые за долгое время мне не хочется сбежать первой. Ощущение на кухне изменилось, стало душно, словно перед надвигающейся бурей. Мой взгляд был прикован к матери, сердце билось с нарастающей скоростью и силой. Её произнесённые слова словно застыли в воздухе, подобно мрачным призракам, от которых невозможно избавиться. — Августа однажды едва не уничтожила Лару, — прозвучало вновь, её голос был тихим и неуверенным, словно она опасалась произносить это вслух. Я моргнула, стремясь понять смысл услышанного. Мой разум отказывался воспринимать слова как единое целое. — Что ты подразумеваешь? — спросила я почти беззвучно, ощущая, что нарушаю некое негласное правило. Она отвела взгляд, крепко сцепив руки на коленях, её губы плотно сжались. Тишина стала всепоглощающей, давящей. Мать хранила молчание, не отвечая, и это молчание казалось громче любых слов. Её взгляд был устремлён вдаль, за окно, в мир воспоминаний и опасений. Внутри меня начало нарастать чувство холода — пронизывающего и обжигающего. В тот миг стало очевидно: за видимым спокойствием скрывается буря, которую она боится выпустить на свободу. Я осталась в неведении, не получив ответа на вопрос, который не желала слышать ни она, ни я сама.

***

В ванной комнате, перед зеркалом, я вновь смотрела в своё отражение. В усталых глазах читалось отчуждение, но вместе с тем и узнаваемость. Моё лицо казалось истерзанным, будто хрупкое стекло, удерживаемое от полного распада. Холод кафельной плитки под руками, звук льющейся воды — всё вокруг дышало мраком и безжизненностью. Я прокручивала в голове последнюю фразу мамы. «Августа обладает умением разрушать жизни. Берегись, чтобы она не сломала и тебя… как сломала Лару». Я ощутила каждое слово, словно оно наносило раны. Мой взгляд зафиксировался на каплях, скользивших по щекам. Я позволила им упасть, не спеша вытирать. Затем последовал глубокий и тяжкий вздох. Медленно проведя рукой по лицу, я стёрла влажные дорожки. В отражении больше не было уязвимости, лишь проступала твёрдая решимость. Безмолвная, ледяная, но непоколебимая. Я осознавала: это не завершение. Это лишь отправная точка.