Могила для двоих

В будке потрескивало старое радио. Мужчина за пятьдесят, морща лоб, крутил ручку настройки, пытаясь поймать волну, пока сквозь шум вдруг прорвался голос диктора, слова которого тот пытался разобрать:

Д-добрый ве...чер, дорогие слуша... шшшш В эф... ире "Новости 107...5". Сегодн... кххх тревожные вести из Берегов...ззззз... в ночь на 24 апре... пииип... в районе Старых Доков обнаруж... тело с признаками насиль... ссс... третий аналогичный... вжжж... крайняя степень жестокости... *хрип*... избегать безлюдных... подозрительные...

Внезапно в эфире раздаётся резкий скрежет, будто кто-то переключил микрофон. Мужчина резко стукнул ладонью по верхней панели радиоприёмника, отчего динамик хрипло захлопал. — Ну и дерьмо! — сквозь зубы процедил он, с силой дёрнув ручку настройки. Пальцы его нервно постукивали по пластмассовому корпусу, оставляя жирные отпечатки на запылённой поверхности. Он бросил косой взгляд в тёмное окно будки, где отблеск фонаря рисует на асфальте дрожащие тени. Где-то вдали скрипит фонарный столб, будто кто-то невидимый раскачивает его...

***

В эту ночь стоял непривычный холод - странный для середины весны. Огромное заброшенное здание по-прежнему впечатляло своими размерами, хотя давно пустовало. Дикая трава, разросшаяся повсюду, цеплялась за ноги тех редких прохожих, кто решался пройти мимо. Чайльд в небрежно накинутой спортивной куртке, что-то весело болтал, пока перелезал через забор, протягивая руку и помогая другу спуститься следом. Скарамучча, напротив, выглядел раздражённым, словно вынужденный участник нежеланной экскурсии. Его чёрная кожаная куртка сочеталась с окружающей мрачной атмосферой, а накинутая наспех водолазка в обтяг нисколько не грела. Он шёл медленно, словно перемешивая пыль безразличием, его взгляд просто фиксировал окружающие детали. — Скажи на милость, чем мы занимаемся? — стоя позади в метрах двух, потрагивая серьгу в ухе, в его тоне слышалось глубокое недоверие, — Ты уверен, что эти крайности так необходимы? Просто проторчал бы час другой в интернете, поискал нужную информацию, зачем лично тащиться в эту помойку? — он зевнул, испытывая сонливость, стараясь в темноте не наступить на грязь под ногами. Чайльд, не обращая внимания на ворчание, остановился около большого здания, пристально изучал дверь. Серая, покрытая плотным слоем плесени, она казалась намертво вросшей в стены. Прибитые к ней доски, словно мёртвые руки, цепко держались за дерево. С неуёмной силой, которая неожиданно проявилась в нём, он начал пытаться отрывать их. Доски сопротивлялись, как упрямые существа. — Хватит ворчать. Я же уже всё объяснял, — ответил он, не отрываясь от работы. — У меня огромные долги, а это мой шанс сгладить все недопонимания с преподом. Он вытрахал мне весь мозг за последнее полугодие, как ещё ни одна моя бывшая не делала, — его взгляд, наполненный презрением, быстро перескакивал с двери на следующие части здания, что-то просматривая или размышляя о чём-то невидимом. Ещё один прогул и его вышвырнут, чего он допустить совершенно не мог. — Возможно, если бы ты уделял им хоть чуточку больше внимания, чем своему бейсболу, они бы не... — Исключено. Мои цели требуют жертв. Все в команде идут через пот и кровь. Неужели ты думаешь, что я способен подвести ребят? Тем более, когда на носу соревнования. Он, очевидно, пытался оправдать своё несерьёзное отношения к партнёршам, и Скарамучча даже не сомневался, что в громких словах друга сквозил эгоизм. — Тогда, может, тебе не следовало встречаться сразу с несколькими? На данное заявление Чайльд встрепенулся, ускорив шаг, дабы осмотреть здание с других сторон. Его повернутая в сторону голова и тянущееся молчание говорили о его безоговорочной капитуляции, вызывая у Скарамуччи лёгкую ухмылку. — Ты просто кобель, признай это. В ответ послышался довольный хмык. Идя на пару шагов впереди, Чайльд бросил через плечо нагло прищуренный взгляд. — Зато какой. Он звучал самоуверенно, прекрасно осознавая все свои плюсы и всячески скрывая минусы. И сейчас, смотря в голубизну его глаз, Скарамучча неосознанно засмотрелся в их блеск, отраженный от необычно яркой луны. Осознание пришло к нему с чувством раздражения. Гладкие черты лица напряглись, выпячивая морщинки на лбу, и он быстро отвёл взгляд в сторону. Ему не хотелось признавать это, но его друг определённо имел притягательную энергетику, отчего ему всегда легко получалось находить новые знакомства. Люди сами тянулись к нему, как мотыльки к горячему пламени, готовые спалить свои крылья, лишь бы на короткий миг ощутить всепоглощающий жар. — Да пошёл ты. За те годы, проведённые с ним, Скарамучча мог с уверенностью сказать, что Чайльд не был плохим. Он мог быть чрезмерно навязчивым, крайне уверенным и местами эгоистичным, но точно не плохим. Его отношение к жизни было простым, самым понятным, без лишних философских мыслей и затей и, тем не менее, весьма интересным. Даже его непостоянность к партнёршам никак не портила его отношение к каждой из них. Чайльд был весьма учтив, знал, как подобраться к каждой и угодить. Запоминал о них каждую мелочь и не забывал о памятных датах, осыпая подарками. Скарамучча часто задумывался, как с такой памятью тот умудрялся получать низкий балл почти на каждом предмете, но ответа так никогда и не получал. — Одному идти в западло было? — шмыгнув краснеющим носом, прищурился — Зачем меня то в час ночи вытащил? — хоть Чайльд и предупреждал о своих планах заранее, до последнего не верилось, что он реально разбудит его в час ночи, весело светя телефоном в лицо. Скарамучча сам удивлялся, как ещё не прибил это наглое создание перед собой. — Одному не интересно, догоняешь? — А ночевать после такого со мной в общаге не стрёмно? Я ведь любезничать не особо буду. Чайльд лишь пожал плечами. Он хорошо осведомлен о злопамятности друга, сколько раз получал в ответ за свои шалости в двойном размере, даже пару раз видел белый свет в конце тоннеля, но это его всё равно никогда не останавливало, как и сейчас. — Стрёмно, но знаешь, это лучше, чем если мне вспорет брюхо какой-нибудь пьянчуга за углом. А раз я буду не один, то уверен, что ты обязательно меня защитишь, правда же? — он искренне смеялся, даже не сомневаясь в своих словах. Тот закатил глаза. — Меньше криминала смотри, придурок. — Зато живётся веселее. Все скептики такие ворчливые, потому что от жизни получают мало дофамина. Скарамучча высокомерно поднял бровь, желая возразить, но отчасти правоту в его словах признавал. Глупцам всегда живётся проще. Мысль свою он не озвучил во избежание конфликта, но по взгляду читалось всё и без слов. Признаться, Чайльд и сам не испытывал особого восторга от перспективы копаться в грязи. Это заброшенное здание с облупившейся краской и гнилостным запахом тоже не вызывало у него приятных эмоций. Он был уверен, что мог бы провести эту ночь гораздо интереснее, найти развлечение, достойное его, однако он предпочитал не тратить время на жалобы, стремясь закончить всё быстрее. Вместо этого он с присущим ему энтузиазмом принялся осматривать фасад здания, методично выискивая альтернативный вход. Его острый и проницательный взгляд скользил по заколоченным окнам, полуразрушенным стенам и заросшим плющом дверям. Чайльд не сомневался, что где-то здесь, скрытая от посторонних глаз, есть лазейка, и он обязательно ее найдет. Ну, или сделает сам. — Если окажется, что тут и правда есть тайный притон, — его глаза блеснули весельем, — мы можем прославиться по новостям тем, что раскрыли его! Скарамучча, прислонившийся к стене с видом вечного скептика, тяжело вздохнул. — Или нас отчислят за то, что мы сбежали из общаги, пробрались на частную территорию и ввязались туда, куда не следовало. Ах, стой, если уж быть ещё более реалистичным, то если тут окажется притон, то, скорее всего, от нас избавятся на месте. Чайльд тут же скривился, закатив глаза так сильно, что казалось, они вот-вот останутся смотреть в потолок навсегда. Его "воодушевлённое" выражение лица мгновенно сменилось на "опять ты со своим нытьём". — Любишь же ты нагнетать... — пробормотал он, швырнув фонарик Скарамучче прямо в грудь. Тот ловко поймал его одной рукой, даже не пошевелившись. — Это не нагнетание. Это здравый смысл. Чайльд фыркнул, раздражённо хватая руками приколоченные к оконному проёму доски. В отличие от массивной двери, которую они безуспешно пытались открыть минуту назад, здесь дерево было тоньше, а ржавые гвозди едва держались в рассохшихся рамах. — Вот же... — сквозь зубы процедил он, впиваясь пальцами в щель между досками. Первый гвоздь вылетел с противным скрипом, оставив после себя тёмное отверстие в древесине. Второй поддался ещё легче — видимо, сырость и время сделали своё дело. Доска рухнула прямо под ноги с глухим стуком, подняв облако пыли. Чайльд тут же пригнулся, махнув рукой перед лицом. — Та-дам! — прошептал он с торжеством, стараясь звучать тише, хотя особого повода для радости пока не было. За окном зияла непроглядная тьма. Но теперь хотя бы был вход. Или выход. В зависимости от того, что окажется внутри. Закатив глаза, Скарамучча понял, что его друг не исправим. Годы идут, масса растёт, а умственные способности остаются всё на одном уровне, с которого тот, маловероятно, не сможет выйти еще ближайшие пять лет. Он зевал, чувствуя, как голова не особо начинала соображать, а тело двигалось на автомате, будто имело свой разум. Дымка сонливости побеждала в этой маленькой борьбе за самоконтроль, но он умудрялся хвататься за частицы реальности, не собираясь отключаться в этом Богом забытом месте. В следующий миг, без малейшего предупреждения, он поднял внушительный булыжник, валявшийся у его ног, и со всей силы швырнул его в окно театра. Стекло не выдержало удара и с оглушительным треском разлетелось на тысячи осколков, осыпав землю вокруг острым дождём.  Чайльд, до этого полностью поглощённый своим исследованием, замер на месте. Его глаза расширились от неожиданности, а улыбка исчезла, сменившись смесью шока и недоумения, когда осколки пролетели в сантиметре от его лица. Он не ожидал такого резкого и непредсказуемого действия от своего напарника. В тишине ночи раздался лишь лёгкий шепот ветра и удивлённый вздох. Шок прошёл, и тот, не унимаясь, возмущённо воскликнул: — Ты совсем спятил?! — стучит пальцем по виску, — А если бы мне осколком выбило глаза?! — резко притихнув, он бегло осмотрелся по сторонам и снова, уже понизив голос, продолжил шипеть, словно боялся, что их кто-то услышит. Скарамучча лишь пожал плечами, казалось, не задумываясь о своей подозрительности. Его голова слегка повернулась в сторону, продемонстрировав безмятежность, словно ничего страшного не произошло. — Ну, ведь не выбило же… — голос сменился тихим шёпотом, который непонятным образом был слышен только ему самому, — …к сожалению. — А ты не подумал, что если бы мир лишился такого искусства как мое лицо? — раздраженно почесав затылок и, не обращая внимания на острые осколки под ногами, он решительно подошел к разбитому окну, разглядывая его. — Я думаю, мир потерпел бы не такие значительные убытки, как ты думаешь. Чайльд резко повернулся к нему и сделал вид, что смертельно оскорблён, закатив глаза так выразительно, будто играл в немом кино: — О! Жестокость! И это после того, как я буквально только что расчистил нам путь! — он указал на выломанные доски, затем ткнул ладонями в лицо друга, — Моими прекрасными руками, между прочим. — Если бы это были твои мозги - вот это было бы искусство, — пробормотал Скарамучча, наконец, поворачиваясь к нему, — Но пока что мир теряет лишь среднюю копию рыжего енота. Чайльд открыл рот для очередного драматичного ответа, но в этот момент из темноты за окном донёсся отдалённый скрип. Оба замолчали, внезапно вспомнив, где находятся. Мурашки пробежали по спине. Он невольно поежился, отступая на два шага от окна. Несмотря на внешнее возмущение, его охватил легкий испуг. Он был из тех, кто легко верил в мистику и паранормальные явления, но на удивление никогда не боялся реальных убийц или преступников, спокойно позволяя себе ночные пробежки поздно ночью с наушниками в ушах и частенько забегая в самые тёмные переулки.  Повернувшись к Скарамучче, он неловко рассмеялся, пытаясь сделать вид, что все в порядке, и жестом пригласил его войти первым. Скарамучча скептически приподнял бровь. — Ссыкло, — грубо выпалил он, но не остался на месте. Подойдя к разбитому окну, он осмотрел торчащие из рамы небольшие осколки и протянул руку, — Дай куртку. — Но я её совсем недавно купил.. — Это нужно мне или тебе? Лицо Чайльда исказилось от детского негодования, видно портить вещь не хотел, ведь лично пахал ради неё, но спорить не стал, боясь, что его тут бросят одного. Сняв свою спортивную накидку, он отдал её. Не теряя времени, Скарамучча накинул куртку на острые осколки и, аккуратно перебравшись через окно, первым исчез в полумраке заброшенного здания. Внутри, несмотря на своё циничное отношение ко всему происходящему, он не смог остаться равнодушным. Величие забытого места, его старинная архитектура покорили даже его. Высокие сводчатые потолки, замысловатые лестницы, затенённые углы — всё это произвело впечатление, несмотря на общую разруху. Однако он упорно старался не выдавать своих чувств, сдерживая любое проявление восторга. Лишь в его глазах мелькнули искры интереса, они раскрылись чуть шире обычного, выдавая то, что он усердно скрывал. Оставшись на улице совсем один, Чайльд нервно переминался с ноги на ногу, ожидая его возвращения. Минуты тянулись медленно. Из тёмного проёма театра не доносилось ни звука, ни сигнала, хотя он специально прислушиваться, чтобы понять: прирезали его друга и пора давать дёру, или всё в порядке и уже можно войти.  Несмотря на нежелание и мурашки по спине, он понимал, что это необходимо. Его курсовая работа, посвящённая анализу архитектуры старинных театров, требовала более глубокого погружения, чем просто изучение книг и чертежей в тепле своей комнаты. Да, он мог бы написать работу, не вылезая из-под одеяла, собирая информацию из доступных источников. Но Чайльд стремился к чему-то большему. Он хотел, чтобы его работа была не просто сухим изложением фактов, а живым, продуманным исследованием, пропитанным атмосферой того времени. Он хотел прочувствовать величие старинной архитектуры на собственном опыте, увидеть её не на картинках, а в реальности.... Хотелось бы ему так сказать. Но на самом деле единственное, чего он хотел - это доказать всем, в том числе и самому себе, что он способен на что-то большее, если постарается. По большей степени это была лишь горделивая цель для возвышения собственных способностей. Он представлял, как ткнет этой работой в лицо преподавателя и будет наслаждаться всеми эмоциями на его лице, чтобы потом в конце добавить фразу: «И это я даже не старался», разворачиваясь и уходя прочь из аудитории под аплодисменты и свист однокурсников. В раздумьях, он не сразу заметил движение где-то в дали. Только когда оно стало ближе, краем глаза увидел какое-то свечение, а тело рефлекторно напряглось, когда в нескольких метрах от самого здания стал виден сторож, лениво осматривающий окрестности. Он двигался так медленно, даже не глядя по сторонам, а тупо шёл прямо, будто делал всё лишь для галочки. Чайльд даже не понял, как уже оказался внутри, сразу же зажав нос, отступая от тяжелого запаха сырости и гнилостного разложения. Лунный свет, проникающий сквозь многочисленные трещины в потолке и стенах, мягко освещал внутреннее пространство театра. Полумрак не скрывал, а наоборот, подчёркивал величие и красоту, которая его никак не впечатляла. Он видел лишь безобразие в узорах, покрытые слоем пыли и растений, которые стали прорастать в углах. Услышав приближающиеся шаги, он пригнулся, сев на корточки, и зажал рот руками. Делавший обход пожилой мужчина, хоть и был сонлив, всё таки заметил новое отверстие в здании, что смело пелену с глаз, отрезвляя. — Твою же мать, опять это шпаньё шастает! — грубый, обкуренный голос, выплевывал ругань, а разъярённые шаги приближались к окну. Чайльд, рассчитывавший, что пронесёт, разочарованно зажмурился и в голове уже начал репетировать, как будет оправдываться и умолять не сообщать об этом в его учебное заведение. Но внезапно свет от фонаря сменил направление точно так же, как и сам мужчина. Его отвлекло что-то шуршащее в стороне забора, и, посчитав, что это убегают хулиганы, он помчался за ними, оставив Чайльда одного хвататься за сердце и вытирать холодный пот с лица. Рисковать ещё больше не хотелось, поэтому он пополз на четвереньках до того момента, пока не отошёл от окон достаточно далеко, кривя лицо от отвращения, когда ладони касались грязи, небольших камушков или непонятно откуда взявшихся окурков. Он двинулся вглубь здания, почти бегом добравшись до дырявой сцены, доски которой были старыми, а многие из них проломились, грозя обрушиться.  —...Меня сейчас вывернет. У тебя есть салфетки? — тишина была единственным ответом. И в этой тишине Чайльд, наконец, понял, что остался один. Напряжение сдавило его грудь. Он осознал, что не видит Скарамуччу. — Чувак, если ты собираешься меня напугать, предупреждаю сразу: у меня слабое сердце, я могу умереть на месте, а потом моя душа будет вечно преследовать тебя и срать тебе под дверь, так, что ты ни одну девушку к себе в постель не затащишь, понял?! — его угрозы, хоть и звучали с лёгкой дрожью в голосе, были пронизаны раздражением. Он не хотел быть единственным, кто тут страдает. Оглядываясь по сторонам, его взгляд бегал по тёмным углам и мрачным залам в поисках друга.  Неожиданно из-за кулис раздался спокойный, немного ироничный голос: — Что за мерзость у тебя в голове? Из тени вышел Скарамучча, возвышаясь на сцене. Он неторопливо подошёл к нему, встряхивая осевшую на плечах пыль, и присел перед ним на корточки, с интересом разглядывая позу приятеля. Взгляд медленно скользнул от бёдер по слегка выгнувшейся спине, останавливаясь на недовольном лице, которое говорило о многом. — Где тебя черти носят, я там чуть не пом... — словив на себе пристальный взор темных глаз, он скривил лицо в немом вопросе, — Ты пялишься на мой зад? — Да, — даже если это не так, ему все равно захотелось ответить именно это. Тишина воцарилась между ними. Они смотрели друг на друга не отрываясь. Их взгляды были неподвижны в течение минуты, прежде чем Чайльд полный гордости, выпалил: — Понимаю. Такой-то вид грех не заценить, — а потом, будто опомнившись, он вскочил, тыкая грязными ладонями, создавая из этого такую трагедию, будто руки не испачкались, а их разорвало на кусочки, — Салфетка есть?! — Откуда? И хватит орать. Скарамучча часто задумывался о том, почему они до сих пор общаются, учитывая, как сильно он ненавидел шумных и активных людей. Но у него отчётливо складывалось впечатление, что даже если он попытается разорвать эти отношения, ему просто не позволят это сделать. — Ну что ты рот разинул? Доставай блокнот, ручку и записывай, что нужно было. Я не собираюсь оставаться здесь на всю ночь. Чайльд, который уже обливался слезами, слегка дернулся от безразличного тона направленного на его проблему, и, надувшись, отвернулся, демонстрируя свою глубочайшую обиду. — Я как раз собирался этим заняться, — его голос всё ещё немного дрожал, но он старался сделать вид, что ничего не произошло. Скарамучча ничего не сказал, хоть и видел как тот был расстроен. Это было так обыденно для них двоих, что он уже не удивлялся. Несмотря на свой, довольно вспыльчивый характер, Чайльд, по не понятной причине часто вёл себя как ребёнок рядом с ним, что постоянно злило второго, который поначалу считал, что над ним просто издеваются, чтобы вывести из себя, и только со временем он понял, что это своего рода привилегия, признак того, что ему настолько доверяют, что могут позволить себе быть открытым перед ним. В глубине души он ценил это, но даже под дулом пистолета никогда не признал бы. Пробормотав что-то неразборчивое себе под нос, словно разговаривая сам с собой, Чайльд достал телефон. Экран вспыхнул, освещая его лицо, и он ту же начал снимать, запечатлевая на видео забытые залы театра. Его камера стала его глазами, перемещаясь от одной детали к другой, он ходил с места на место, всячески игнорируя своего напарника, даже не замечая, как постепенно начал остывать, ведь по натуре своей не мог быть долго ворчливым или хмурым.  Тем временем Скарамучча с невозмутимым спокойствием, достал из кармана куртки леденец на палочке и медленно, с явным удовольствием, развернул обертку. Его голос, ленивый и растянутый, прозвучал как легкий ветерок: — Когда его должны снести? — На выходных. Днём сюда не пробраться, везде глаза. — не отрываясь от съёмки, тот бросил через плечо. Скарамучча сделал несколько шагов по сцене, его движения были плавными, почти бесшумными. — Интересно, что за скукотищу здесь играли, — заметил он, языком прокручивая леденец во рту. Вишнёвый, его любимый. — Раз тебе интересно, значит, не такая уж это скукотища, — усмехаясь, прозвучало с лёгкой иронией. Он фыркнул, его ответ на подшучивание был краток и сдержан, словно он даже не счёл нужным тратить на это больше времени. Быстрым, почти незаметным движением глаз, Скарамучча бросил взгляд в сторону закулисных помещений, туда, где он был всего минуту назад. В глубине зала, прислонившись к стене, лежал манекен, похожий на брошенную тряпичную куклу без головы. Этот фрагмент былой театральной жизни выглядел здесь особенно зловеще, напоминая о былых спектаклях и оставленных на смерть атрибутах. Однако он не заострял на этом внимания, лишь на мгновение задержав взгляд на безголовом манекене, словно признавая его молчаливое существование. Вскоре его взгляд снова устремился к рыжей копне волос. — Отдашь мне половину своей зарплаты в этом месяце. — С чего бы? — светлые брови нахмурились, вынудив даже отвлечься от экрана. Скарамучча улыбнулся, не широко, но достаточно, чтобы увидеть блеск в его глазах.  — С того, что ты сам обрек себя на рабство, когда решил о чём-то меня попросить. Я всегда беру проценты за услугу. — Да ладно тебе, я же знаю, как ты меня любишь. Ты бы никогда не обрек меня на бомжевание, верно же? Но, конечно, в ответ он получил только скрещенные на груди руки и молчаливый взгляд, говорящий, что это минимум, который он мог получит в качестве наказания за то, что вытащил его в такое время. Чайльд закатил глаза. Жест был быстрым, почти небрежным, но в нём чувствовалась усталость от бесплодных препирательств. — Ну и хер с ним, — пробормотал он равнодушно, без всякого напряжения в голосе, — Думаю, это небольшая цена за высший балл.  Решение было принято, и он направился к своей цели — второму этажу зала. Дверь, ведущая к лестнице, открылась со скрипом, похожим на болезненные стоны, и рыжая макушка исчезла из виду на несколько минут. Когда он снова появился, то уже стоял на втором этаже. Его фигура вырисовывалась на фоне полуразрушенных стен, словно призрак былых представлений. Направив камеру на Скарамуччу, он прикрикнул, и его голос, отражаясь от стен, эхом разнёсся по всему залу: — Сделай лицо попроще! Однако же, увидев камеру, Скарамучча повернулся к ней спиной. Его движения были медленными, когда он расставил ноги на ширине плеч, задрал подол куртки и наклонился вперёд так, что его голова оказалась между ног. Затем, просунув руку между них, он показал средний палец и выпалил с неприкрытым сарказмом: — Поцелуй меня в задницу. Чайльд громко рассмеялся. Его смех прорезал тишину зала, яркий и радостный, такой родной для слуха. Приблизив объектив камеры и сфокусировав его на этой необычной позе, он игриво ответил, и в его голосе прозвучал скрытый вызов. — Это приглашение? — Оно самое, — на губах мелькнула лёгкая, почти незаметная ухмылка. Выпрямившись, Скарамучча неторопливо стряхнул пыль с досок сцены в сторону, демонстрируя своё безразличие к царящей вокруг грязи, и сел на край сцены, свесив ноги. Его тело было расслаблено, но в позе чувствовалась усталость. — Заканчивай уже, — он стал болтать ногами, как ребёнок, ожидающий развлечения, а руки глубоко засунул в карманы куртки, стараясь сохранить тепло. — Чем больше ты меня торопишь, тем медленнее я работаю. К тому же, разве ты не хочешь подольше насладиться здешней атмосферой? — Чайльд, показушничая, придавал своим словам оттенок утончённого удовольствия. Он сделал глубокий вдох. Его лицо приняло выражение наслаждения, словно он вкушал аромат редчайшего вина. Однако вместо ожидаемого букета его ноздри лишь сильнее уловили неприятный запах сырости и плесени. Лицо исказилось от отвращения, и он закашлялся, пытаясь избавиться от неприятных ощущений. Сморщив нос, театральность мгновенно исчезла, оставив после себя лишь неловкое чувство неудачи. — Вот чёрт… — тихо, почти неразличимо, но с явной полной досадой. Он закрыл половину лица своей кофтой, пытаясь спрятаться от неприятного запаха, а услышав злорадный смех, выпрямился, загоревшись упрямством, — Это не помешает мне, — решительно заявил он, — Ты же не думал, что я собираюсь осматривать только главный зал? Скарамучча тут же нахмурился, на его лице отразилось не столько недовольство, сколько раздражение. — Ты издеваешься?  — Именно. И ты никуда не уйдёшь, пока у нас заключён договор. С тебя сотрудничество, с меня пол зарплаты. — И ты думаешь, я его не нарушу? — его глаза сузились. — Да, — уверенность Чайльда не поколебалась, — Я тебя уже предупреждал: если я здесь сдохну, это будет на твоей совести. Когда приедет полиция, будет расследование, а у тебя спросят: «Когда Вы видели его в последний раз?» А ты им такой... — Я понял, заткнись, — Скарамучча вздохнул, понимая, что основная угроза в том, что они делят комнату в общежитие, поэтому глядишь, а этот лохматый пёс реально в тапки насрёт, что было весьма ожидаемо с его идиотизмом, поэтому он молчаливо спрыгнул со сцены и направился к двери, ведущей в коридор. Прежде чем выйти из главного зала, он раздражённо бросил через плечо: — Ссыкло. А в спину послышалось веселое: — Я знал, что ты меня любишь! Чайльд с радостным воодушевлением потащил его в боковые помещения, которые, судя по всему, когда-то были кабинетами и мастерскими. Он с интересом заглядывал в каждый шкаф, перебирал старые чертежи и эскизы декорации. Разглядывал инструменты, чье предназначение уже было трудно определить. Запах затхлости и мусора был нестерпимым, но Чайльда, казалось, это нисколько не волновало, его увлечение исследованием было сильнее всего этого. Скарамучча же демонстративно отвернулся, прикрывая нос рукой. Он не упускал возможности высказать свое мнение о бессмысленности всего происходящего, но его ворчание просто игнорировали, погрузившись в свое собственное исследование. Вокруг валялся мусор: обрывки бумаги, пластиковые пакеты, искорёженные картонные коробки. Всё это создавало впечатление заброшенной помойки. В тёмных углах валялись трупы крыс, а в одном из них лежал окровавленный труп кота, чьё брюхо было вспорото, а внутренности съедены. От увиденного зрелища у Скарамуччи перехватило дыхание, и он невольно отвернулся, стараясь как можно скорее уйти подальше от этого места. Тошнота подступала к горлу, а желудок сжимался в комок. Он не думал, что вся остальная часть театра будет настолько захламленной. Видимо, кто-то всё-таки находил способ, как пробираться сюда беспрепятственно. В то время как он отворачивался, отшатываясь от этого отвратительного зрелища, Чайльд, казалось, не обращал на всё это никакого внимания. Он наступал прямо на обломки пластика, хрустевшие под ногами, между которыми виднелись открытые шприцы. Видя это, Скарамучча резко дёрнул его за толстовку, оттаскивая назад, и дал ему очередного пинка под зад, ругая за глупость. В его голосе слышалось не только беспокойство, но и раздражение из-за того, что его друг ведёт себя слишком беспечно, находясь в таком месте. Некоторые двери были заперты, словно насмехаясь, упорно не поддавались даже тогда, когда Чайльд, распаляясь от досады, применял грубую силу. Затею приходилось бросать, пусть и с огромной неохотой, ведь его упрямство, подобно цепкому плющу, не позволяло ему отступить. Он рвался довести дело до конца, выбить упрямую дверь, словно она была его личным врагом, но Скарамучча, словно тень, возникал рядом и останавливал его, сдерживая бурный поток. Он неизменно находил предлог: то это будет слишком шумно и привлечёт нежелательное внимание, то это бессмысленная трата времени, которого у них и так в обрез. Он обладал странным навыком усмирять пыл Чайльда, напоминая ему о необходимости разумных действий, даже когда ярость подталкивала его к необдуманным поступкам. Однако тот, словно заводной, не переставал забегать во все другие двери, которые были доступны, наполненные старинными элементами декора, обрывками афиш, покрытыми пылью, и даже ржавыми механизмами, которые он с небольшой брезгливостью пытался привести в действие, то и дело тыкая камерой в сторону приятеля, но каждый раз натыкаясь на его недовольный взгляд и недовольный вздох вперемешку с тихими ругательствами и, конечно же, не забывая делать снимки без его согласия, с ухмылкой на лице. — Я тебе этот телефон в задницу запихну, — процедив сквозь зубы, Скарамучча прикрывал лицо от нежеланной съёмки. — Ты уже второй раз за ночь лезешь к моей заднице, она тебе так понравилась? — ехидное хихиканье слышится следом, а после тело само дало дёру при виде того, как чужая нога поднялась для удара. Несмотря на то, что габариты его друга не были впечатлительными, сила и точность ударов была на высоте, и Чайльд испытал на себе все виды этих приёмов. Ему жутко повезло, что собственное тело было достаточно массивным, чтобы пережить каждый удар и не слечь в больничку, за что спасибо должен сказать бейсболу и своему стремлению побеждать, которое мотивировало его усердно тренироваться. — Ну-ну, не нужно воспринимать всё в штыки. Хоть иногда будь более расслаблен, — стоя впереди в метрах трех для подстраховки, Чайльд бездумно шёл задом, не боясь споткнуться или наступить на что-то, будто у него рефлексов вообще нет, — И не надо строить такое лицо, тут осталось то совсем немного, обещаю. Он разворачивается, подбегая к двери в самом конце коридора, по его подсчётам эта должна быть последняя. Дёрнув за ручку, она не поддалась, вызвав возмущенный возглас. — Что? И эта тоже не открывается? — он со злости пнул её, — К чёрту, эту я точно выбью, — как только Скарамучча открыл рот, он взглядом дал понять, что не отступит, но внутрь попадём. Тут дело принципа. Наклонившись к замочной щели, он пытался разглядеть, что находится внутри, но там была лишь кромешная тьма и только легкий сквозняк просачивался, перенося тошнотворный запах гнили, который казался куда сильнее чем во всех других комнатах и совсем не был похож на гниющее дерево или плесень. Поморщив нос, он отстранился, поворачиваясь лицом к приятелю. — Я попробую открыть замок, чтобы не привлечь внимание того старика. Это займёт куда больше времени, но... Он не сразу услышал щелчок замка и скрип открывающейся двери, которая двигалась как в замедленной съёмке, словно время решило растянуть момент перед неизбежным. Чайльд почувствовал лишь внезапную, резкую, тупую боль в затылке, словно удар тяжёлым молотом, а затем — холодную, грязную бетонную поверхность, на которую рухнул лицом вниз, как подкошенный. Из груди вырывались хриплые, булькающие звуки, когда он тщетно пытался что-то сказать, но не мог произнести ни слова. В глазах двоилось, словно окружающий мир разделился на множество размытых копий, а в ушах стоял оглушительный гул, похожий на шум морских волн. Последнее, что он увидел, было искажённое и паникующее лицо Скарамуччи и его голос, доносившийся словно сквозь толщу воды, размытый и далёкий. Веки налились свинцом, отяжелели, затягивая его в непроницаемую пустоту, где боль и звуки окончательно растворились, оставив только всепоглощающую тьму. Скарамучча, не раздумывая ни секунды, бросился к нему, упал на колени и с отчаянной паникой схватил Чайльда за голову. Его пальцы дрожали, когда он в ужасе рассматривал окровавленный затылок, словно пытаясь собрать осколки разбитого зеркала. Паника охватила его, и он, словно в бреду, кричал, звал его по имени, надеясь вернуть в реальность, но всё было напрасно.  Он отвлёкся лишь на хруст песка под чьими-то подошвами — резкий, громкий звук, который разрезал тишину, словно нож. Первое, что попалось ему на глаза, — испачканные тёмные берцы, стоявшие прямо перед ним, словно мрачные предвестники беды. Он сглотнул, медленно поднимая взгляд, пока не увидел силуэт довольно крупного мужчины одетого в милитари. Его лица не было видно, оно было скрыто за чисто-белой маской, безупречной и холодной, лишь на правом глазу виднелся небольшой узор в виде волнистых, словно ползущих, корней дерева. Эта деталь, одновременно простая и странная, пугала сильнее, чем любая угроза, заставляя его замереть, как кролика перед удавом. Несмотря на то, что мозг не сразу переварил происходящее, ведомый чистым инстинктом, словно дикий зверь, он вскочил на ноги и молниеносно развернулся, занося ногу для удара. Сила размаха была настолько велика, что, когда незнакомец, словно скала, принял защитную стойку, прикрывая голову локтем, их столкновение отозвалось в воздухе глухим, оглушительным ударом.  Увидев, что это никак не подействовало на его противника, что удар не причинил ему ни малейшего вреда, Скарамучча, задыхаясь от собственной тревоги, отпрянул назад, словно от горячей поверхности.  — Кто ты, мать твою, такой?! Его голос прозвучал как звериный рык, полный бессильной ярости. Но мужчина, словно не слыша его слов, молча, с леденящим спокойствием перешагнул через бесчувственное тело Чайльда и медленно двинулся в его сторону, словно хищник, настигающий свою добычу. Это заставило Скарамуччу рефлекторно отступить, чувствуя, как ледяной ужас сковывает его внутренности. Это был первый в его жизни настоящий, пронизывающий страх, вызванный лишь присутствием незнакомца.  Он понимал, что ему нужно позвать на помощь, перед ним явно какой-то псих, но как только он потянулся за телефоном, незнакомец преодолел небольшое расстояние между ними и выбил его из рук, умудрившись следом ударить Скарамуччу в грудь, выбивая из лёгких весь кислород. Выпучив глаза от острой боли и отшатнувшись назад, он закашлялся, хватаясь за место удара. Было ощущение, что его ударили тараном, что аж лицо посинело. Захотелось просто слечь, неважно где, хоть прямо тут, в этой помойки, но это была непозволительная роскошь, не сейчас, когда его другу проломили голову, а его так опозорили, ещё чёрт пойми кто. Мог ли это быть здешний барыга, которому они помешали промышлять свои дела, или какой-то пьяньчуга, что было маловероятно, просто исключено. На вид он трезвый, движения его слишком точные для обкуренного, да и кто будет шастать в маске на всю рожу и в военной форме. Столько нелогичностей, что голова кругом, а может, Скарамучча просто прекратил дышать. — Я отобью тебе все органы, ублюдок, — сплёвывая, он оголил зубы от напряжения. Деваться было некуда, если рана на голове Чайльда серьёзная, не долго ему осталось. Сбросив с себя кожаную куртку и швырнув её в сторону, словно сбрасывая последние оковы сдержанности, он сорвался с места и в одно мгновение, словно выпущенная стрела, оказался рядом с незнакомцем.  Мужчина отреагировал молниеносно, словно был готов к этому с самого начала, он попытался схватить его и перебросить через себя, но Скарамучча, гибкий и ловкий, словно дикая кошка, пригнулся и ударил его кулаком в живот. Его рука встретила неожиданное сопротивление, словно врезалась в стальную стену. Мужчина успел напрячь пресс, и сила его мышц позволила смягчить удар, отразив атаку.  Мысленно выругавшись, Скарамучча едва успел заметить, как в него летит ответка, огромный, словно обрушившийся с неба, кулак, и в последний момент поставил блок, но в отличие от его удара, удар мужчины был не просто сильнее, он был сокрушительным, словно его ударили не рукой, а тяжёлым молотом, раздробившим его кости. Скривив лицо от напряжения, словно от невыносимой боли, он с предельным усилием всё же выдержал его натиск, не поддавшись сокрушительной силе. А затем, словно выпущенная пружина, опустив туловище вниз, он яростно взмахнул ногой во всю длину вверх, вложив в этот удар всю свою мощь, и наконец достиг цели, с треском обрушив ногу на челюсть громилы. Тот отшатнулся на два шага назад, его массивное тело дрогнуло от внезапного нападения, но он не издал ни звука, словно не почувствовал боли. Выпрямившись, он слегка сдвинул маску в сторону, обнажив уголок рта, выплюнул сгусток крови на землю, словно избавляясь от досадной помехи, и присвистнул, изогнув губы в азартной ухмылке, которая на мгновение мелькнула на его лице.  — Неплохо, ма-лы-ш, — раздался низкий, грубый голос, который прогремел в воздухе, растягивая буквы, словно насмехаясь над его стараниями. В его голосе, пропитанном насмешкой, ощущалась леденящая уверенность, которая ещё сильнее подчёркивала его превосходство. Дразнящий тон голоса, словно лезвие, полоснул по нервам Скарамуччи, выведя его из себя. Вены на шее и руках вздулись, наливаясь кровью, словно змеи, готовые к броску, а на лице застыла сердитый оскал. — Ты совсем оборзел, утырок? Но ни одно слово не могло спровоцировать, тот оставался хладнокровным и собранным, словно заранее знал, что ему суждено одержать победу в этой схватке. Они снова столкнулись, и, несмотря на свои немалые размеры, незнакомец двигался с поразительной быстротой и ловкостью, что Скарамучча, как бы сильно ему ни хотелось надрать ему задницу, как бы ни кипела в нём ярость, понимал, что в честном бою ему не одолеть этого противника. Но и отступить он не мог, не позволяла гордость и, главное, желание спасти Чайльда. Время было на исходе, и он не знал, насколько сильно пострадала его голова, оставалось только надеяться, что череп цел.  И вот они снова сошлись в схватке, это была битва, в которой всё было предрешено. Тело Скарамуччи страдало, принимая на себя один удар за другим, словно мишень для беспощадного избиения. А его противник, хоть и принимал на себя удары, порой даже специально, умудрялся с невероятным спокойствием выдерживать их, и у Скарамуччи всё сильнее крепло ощущение, что он бьёт не человека, а твёрдую грушу, которую невозможно пробить и которая совершенно не чувствует боли. В какой-то момент, словно устав от игры, мужчина схватил его за ногу и, яростно рванув на себя, швырнул его в стену, как мешок с мусором. Бедное тело болезненно ударилось о препятствие, и Скарамучча издал глухой стон боли, падая на землю и сгибаясь пополам, как подкошенный. Он чувствовал, как под кожей зарождается каждый новый синяк, каждый ушиб отзывался острой пульсирующей болью. Тщетно попытавшись встать, он получил очередной удар, обрушившийся на него со всей жестокостью. Мужчина не спеша надавил ногой на его рёбра, словно проверяя их на прочность, с таким усилием, что Скарамучча почувствовал, как они вот-вот сломаются, издав хруст. Корчась от боли, он, цепляясь за жизнь, ухватился за его берцы, изо всех сил пытаясь убрать эту тяжёлую ногу, царапая ногтями грубую кожу, но его попытки были тщетны.  Мужчина, словно скучающий палач, небрежно присел на корточки, склонил голову набок и с пугающим спокойствием молча осмотрел его с ног до головы, словно оценивая ущерб. А затем, не торопясь, схватив за ногу и приподнял её будто рассматривает. — Больше ножками не помашешь, — голос был ровным и бесчувственным, и вслед за этими словами раздался ужасающий хруст, а затем отчаянный вопль, который, казалось, разорвал тишину этого здания. Его лодыжка была сломана, вывернута и искривлена до уродства, оставляя возможность только корчиться в агонии, выкрикивая ругательства и пытаясь унять невыносимую боль, которая, казалось, пронзала его до самых костей. Мужчина неторопливо поднялся, словно не чувствуя ни капли усталости, и грубо схватил за темные волосы, волоча по грязному, покрытому пылью и осколками бетону, не обращая внимания на отчаянное сопротивление.  Скарамучча до крови царапал кожу мужчины, впиваясь ногтями в его плоть, но тот спокойно подошёл к безвольно лежащему Чайльду, поднял его и закинул себе на плечо, чье тело повисло как тряпичная кукла. Он так же забрал телефон, на экране которого растянулась трещина от одного конца до другого, и, повернувшись, он небрежно потащил их обоих к той самой двери, из которой вышел пару минут назад, не обращая внимания на крики и благой мат в свой адрес.  — Гребаный сукин сын! Какого хера ты творишь!? Кто ты вообще такой?! — брыкаясь и тщетно пытаясь разжать его мёртвую хватку, тело сотрясалось от ярости и бессилия. Адреналин бурлил в крови, и Скарамучча ещё не осознавал в полной мере, в какой опасности они оказались, его эмоции ещё затмевали разум и логику.  Мотая головой из стороны в сторону, он случайно зацепился взглядом за шокирующую картину, а крики внезапно оборвались, словно перерезали нить связок. Там, всего в паре метров от них, лежал труп сторожа, из его разорванного рта торчал острый штырь, пронзивший его насквозь. Этот ужасный вид заставил замолчать, а сердце сжаться от страха. Кровь в жилах словно застыла, и ледяная волна страха пробежала по всему телу, заставляя сердце биться с невероятной силой. Это был не просто труп, это был осквернённый образ смерти, искажённый до отвращения. Сторож, ещё недавно казавшийся обычным человеком, теперь лежал в неестественной позе, и его лицо, полное ужаса, навечно застыло в гримасе боли.  Они оказались в некогда работавшем техническом зале, который сейчас был пуст и заброшен, словно застывший кадр из мрачного фильма. Лишь разбросанные повсюду обломки механизмов, провода и какие-то забытые инструменты захламляли пространство, создавая ощущение заброшенности и безысходности. С силой ударив ногой, мужчина захлопнул дверь, отрезая их от внешнего мира, и остановился посреди зала.  С небрежной лёгкостью он отшвырнул безвольное тело Чайльда в сторону, оно с глухим стуком ударилось о бетонный пол, а Скарамуччу оставил лежать в центре комнаты, словно выставляя на всеобщее обозрение, как дичь на прилавке. Мужчина молча, с какой-то пугающей неторопливостью, покопался в куче металлолома, достал деревянный ящик, поставил его рядом с бессознательным телом и сел, подавшись вперёд, упёршись локтями в колени и склонив голову набок. Его маска оставалась непроницаемой, скрывая все его мысли, он просто долго, с каким-то больным вниманием, наблюдал за уязвимым состоянием Скарамуччи, который, словно очнувшись от кошмара, наконец осознал всю безысходность ситуации, в которой оказался, весь пиздец того, что с ним происходит. Он не осмеливался даже издать ни звука, его голос словно застрял в горле от ужаса, пока эту пугающую тишину не нарушил мужчина, произнеся короткую отрывистую фразу с приказом. — Раздевайся. Низкий голос разнёсся по залу, словно удар хлыста.