Могила для двоих

— Раздевайся. Скарамучча остолбенел, не зная, на чём сконцентрироваться. Острая боль мешала ясно мыслить, но слово, прорезавшее слух, звучало так ясно, что спёрло дыхание. Он ведь это не всерьёз? Однако мужчина не двигался, и хоть лица не было видно, жест его тела говорил о нетерпеливости, вынудив его слегка отползти назад и медленно покачать головой, боясь спровоцировать резкими движениями. Увиденный труп сильно пошатнул уверенность, вынудив стать более покладистым. Но это не значит, что он будет выполнять мерзкие приказы душевно больного. Мужчина отказ не одобрил и в следующую секунду, замахнув ногой, ударил по голове Чайльда, вытирая подошву о рыжие волосы. Скарамучча только и успел разинуть от шока рот и под эффектом бурных эмоций закричать. — Убери от него ногу, ублюдок! — в пылу злости он оскалил клыки, дёрнувшись вперёд, чтобы доползти до него, но выставленная вперёд рука остановила его напор. Мужчина помотал пальцем, призывая не совершать глупостей. — Не разочаровывай меня. Я сделал ставку на то, что ты не глупый мальчик. Хочешь требовать — будь вежлив и дай что-то взамен. Таков удел твоей слабости. — Сказал тот, кто напал в крысу. Ты кусок... — он запнулся, не стал договаривать, боясь, что за его грубость придётся отвечать беззащитному другу. — А что это изменило бы? Будь вас даже двое против меня, итог был бы один. Или...— он глянул на тело под собой, очень пристально разглядывая очертания лица и формы через одежду, будто оценивая его физические способности. — Хочешь сказать, что твой дружок надрал бы мне задницу? Скарамучча замолк. Если честно, то он не знал, одолел бы Чайльд его один на один, но вдвоём шансы бы точно выровнялись. — Вот видишь. Ты даже не уверен. Почему бы тебе не прекратить заставлять меня ждать. Я никогда не славился терпением. Намёк был понят. И хотя всё нутро сопротивлялось, не желая плясать под дудку, а внутреннее «я» выворачивалось от отвращения при мысли, что он доставляет удовольствие незнакомцу, руки с некой дрожью зацепились за конец водолазки, начав задирать её до головы. Это было отвратительно. Отвратительно то, как ощущался взгляд на своём теле. Эти мелкие мурашки, гадко заползающие прямо под кожу, что, казалось, можно было увидеть, как они шевелятся, вызывали желание разодрать её. Так ненавистный холод сразу ударил по всем открытым местам, а руки рефлекторно попытались прикрыть свою уязвимость. Он был подобен деве, стыдливо прячущей своё достоинство. Столь очаровательно мерзко, что даже хорошо. — Теперь убери от него ногу, — процедил он сквозь зубы, не решаясь поднять взгляд с пола. Последовало молчание. Мужчина не сдвинулся, дал понять, что не удовлетворен, а Скарамучча, в свою очередь, очевидное схватывал на лету. Закусив губу, руки, содрогаясь, сами потянулись к поясу штанов, освобождая от пуговицы. Ткань сползала по ровной коже гладко, пока с шелестом не пала. — Доволен? — он поднял прищуренный взгляд, стараясь контролировать панику внутри. Но, казалось, его попытки храбриться никого не восхитили. На удивление, мужчина сдержал слово, опустив ботинок обратно на пол, продержав долгую паузу задумчивости. — Не сходится. — Что? — Не сходится. Твоя форма мышц и сила ударов совсем не сходятся. У такого тощего тела не должно быть ничего, кроме слабости. По всем показателям у твоего дружка было бы больше возможности выстоять. Возможно, я и вправду завалил не того, — слова звучали разочарованно, будто его расстроил факт потери более интересного экземпляра. — Пытаешь меня унизить таким образом? Да ты просто... — Скарамучча всё ещё не решался прямо высказаться. В голове чётко маячило выражение лица покойного. — Твоя сдержанность начинает раздражать. Где же тот пыл? Ты казался мне куда смелее, когда кричал, что выбьешь мне органы. Но погляди, они целы, а твои? — в его тоне еле различима насмешка, от которой юноша морщит лоб и складывает губы в тонкую нервную линию. Незнакомец знал своё превосходство и открыто упивался этим, хотя настырно пытался держать холоднокровный тон, который пробирал похлеще здешней прохлады. Скарамучча не был уверен в целостности своих органов. Они всё ещё отдавали тупой ноющей болью где-то глубоко внутри. Зато был уверен в том, что над ним издеваются, очевидно и целенаправленно. И выхода из этой ситуации он совершенно не видел. Мысли о том, что зря он в тот раз уступил Чайльду и согласился пойти в это место, теперь не покидали его, оставляя тугой противный ком обвинений в свой адрес. Если бы только он был категоричен тогда и остался, тот бы тоже никуда не пошел, и всего можно было бы избежать. Но, с другой стороны, кто же знал, что всё так обернется. Был ли у них теперь хоть шанс? Хоть что-то...если бы он только мог связаться с внешним миром. Но телефон остался в руках этого амбала. А даже если бы его не было, он мог бы только ползти к выходу сквозь эту адскую больно в ноге, еле сдерживаясь, чтобы не вопить. Ведь нагнетать ситуацию совершенно не хотелось, а это было практически невозможно, учитывая, как хрипит Чайльд при каждом тяжелом вздохе. Скарамучча никогда бы не подумал, что будет так страшно слушать чьё-то сиплое дыхание, зная, что этот человек может в один момент просто затихнуть, а он не сможет ничего сделать. Осознание того, что в любой момент всё оборвется, а годы, проведённые вместе, развеются, подобно праху, затеряясь в бездне, и вскоре вовсе забудутся, тяготило душу, сжимая где-то в области груди так сильно, что почти болезненно. Это был ужасный конец их истории...и разве мог он это допустить? — Возьми меня, — слова прорвали нависшую тишину, словно разбили хрупкое стекло. Дрожащие глаза смотрели прямо, не отводя взгляда, и, несмотря на явственный страх, пробивающийся в их глубине, в них пылала искра твёрдой уверенности в собственном решении. — Тебе ведь хватит только меня одного? — прозвучал вопрос, в котором отчаяние переплеталось с гордой надеждой. — А его… его отпусти. Он не видел тебя, не слышал, даже не понял, что произошло. Ну, а тебе разве нужна лишняя морока? — слова стали громче и настойчивее. — Прятать сразу три трупа, хах, не позавидуешь, — губы дрогнули, выдавая нервозность, но в тот же миг на них расцвела дерзкая, вызывающая ухмылка, словно он бросал вызов самой судьбе, пытаясь скрыть под бравадой проступивший страх. — Не думаю, что тебе в радость слышать на каждом углу о серийном преступлении, если только ты не любитель быть в центре внимания. Скарамучча понимал, насколько эгоистичен его поступок. Он не смог бы смириться с гибелью друга, с ночными кошмарами, идущими следом, и огромным чувством вины, но сам же сейчас обрекал Чайльда на эти страдания, подставляя так подло, что тошнило от самого себя, от своей слабости и понимания, что в нужный момент он оказался недостаточно силен, чтобы уберечь даже самого себя. — Самопожертвование? — прозвучал вопрос, в котором слышалось насмешливое удивление. Мужчина был приятно позабавлен такой отвагой, и тем, как неумело юнец перед ним пытался привести аргументы в защиту друга. — Даже если и так? – последовал ответ, пропитанный вызовом и какой-то обречённой решимостью. Незнакомец издал хриплый смешок, полный иронии и превосходства. — Как трогательно и так глупо, — пробормотал он. В голосе не было ни капли сочувствия.  Он наклонился к телу под ногами, и Скарамучча тут же напрягся всем своим существом, подавшись вперёд в ожидании внезапного нападения. Однако вместо этого мужчина начал ощупывать одежду пострадавшего, пока не нашёл телефон в кармане штанов. Он поднёс палец Чайльда к экрану и разблокировал его. Под непонимающим взглядом тёмно-синих глаз мужчина начал листать галерею, тщательно просматривая фотографии и видео, которые они успели сделать за последние пару часов. Он пересматривал каждое изображение, словно пытаясь что-то найти, что-то важное и значимое, что не давало ему покоя. То же самое сделав с телефоном самого Скарамуччи. — Что? Здесь ничего нет, — произнес он, бросив мимолетный взгляд на парня, и покрутил телефоны в руке, словно сомневаясь в их работоспособности. — Прослушка? Или что-то ещё? — поднявшись, он подошел к разбросанной одежде и небрежно обыскав ее, после отступил, так ничего и не найдя. — Говори как есть, или ещё раз всеку твоей принцессе. — Чокнутый. Я не понимаю о чем ты говоришь. — Предупреждал ведь, — тут же, размахнувшись, он ударил Чайльда в живот, а затем снова и снова, не обращая внимания на крики и оскорбления. — Сука, что ты делаешь?! Он ведь безобиден! — Скарамучча пытался встать, но мужчина тут же повалил его на пол пинком в грудь и навис сверху, придавливая к полу, и хоть его взгляда не было видно, он готов поклясться, что чувствовал его надменные глаза даже через маску. Холоднокровие, с которым он применял насилие, просто не укладывалось в голове. — Что вы, ребята, слышали? Он задавал вопросы, на которых не было ответа, ведь Скарамучча даже не понимал его претензий, и это начинало вводить его в раздражение. Он старался прокручивать в голове каждое слово и действие мужчины, чтобы построить логическую цепочку, которая приведет к решению. Но единственное, к чему он пришёл, было лишь понимание, что незнакомца очень сильно волновало содержимое их телефонов. И это совершенно никак не помогло, ведь было не удивительно, что преступнику бы не хотелось знать, что его запечатлели на фото. Он осознавал, что если сейчас не придумает ответ, который ему понравится, вряд ли получится убедить его в том, чтобы Чайльда отпустили. — Курсовая работа... — все же хрипло вырвались слова, — Нам нужна была курсовая работа. Он студент архитектурного факультета и… кхе, кхе… — он закашлялся, и резкий звук прорезал тишину, выдавая сковавшее его грудь напряжение. Морщины исказили красивые черты лица, как будто от острой боли, и на мгновение прикрыв глаза, собираясь с мыслями, он продолжил, — Мы снимали это здание для работы, пока не наткнулись на… — он не договорил, потому что и так было всё ясно. — И я правда не понимаю, что тебе от нас нужно.  Незнакомец в ответ на его прямоту погрузился в молчание, которое повисло между ними, словно тяжёлая завеса. Он не спешил с ответом, словно взвешивал каждое слово, которое собирался произнести. Его взгляд блуждал по лицу говорящего, пытаясь прочитать в нём искренность, оценить правдивость его слов. Казалось, что мужчина тщательно анализирует каждое движение, каждую интонацию, пытаясь понять, не скрывается ли за этими словами обман.  — Допустим. В таком случае вам просто не повезло с днём, который вы выбрали. Приди вы на день раньше или позже, всего этого можно было бы избежать, — прозвучала странная смесь снисходительности, хоть это была очевидная угроза. Он слегка распахнул свою накидку, и в его глубине блеснуло что-то металлическое, мгновенно привлекая внимание Скарамуччи. С небрежной спокойностью, словно это было привычным для него действием, он достал из кобуры пистолет и направил дуло прямо на Чайльда, не колеблясь ни секунды и намереваясь довести дело до конца. Палец лег на спусковой крючок, готовый нажать, но внезапно замер, когда острая боль пронзила его ногу. В его действиях мелькнуло немое безразличие, когда он медленно опустил голову вниз и увидел, как его жертва отчаянно вгрызлась в область выше ступни с такой силой, что даже через толстый слой штанов был хорошо ощутим контур каждого зуба. — Ну и ну, — последовал сильный удар в голову, который должен был оцепить наглеца от ноги. Однако, даже сквозь головокружение, Скарамучча не отступил принципиально, ухватившись руками за брюки, издавая сердитые звуки, похожие на рычание. Тогда мужчина замахнулся ещё раз, нанося сокрушительную череду ударов прямо по лицу, сломав тому нос, из которого тут же хлынул поток крови. Лицо бедолаги скривилось от адской боли, а из глотки вырывался громкий хрип и задыхающийся стон в попытке вдохнуть побольше кислорода. Рот наполнился отвратным привкусом железа вперемешку с грязью из-под чужой подошвы, от смеси которой хотелось блевать, но адреналин в крови, нещадно бьющий прямо в самую подкорку мозга, удерживал его в сознании и притуплял чувство страха, вынуждая продолжать бороться не только за свою жизнь, но и жизнь друга, как бы жалко и бесполезно это не выглядело со стороны. Вскоре удары переключились на другие части тела. Страдало всё, до чего мужчина мог дотянуться: ребра, живот, голова и даже позвонок, по которому тот ударил особенно сильно в момент, когда парниша скривился, перевернувшись на бок, чтобы защитить живот. Скарамучча искренне старался поспевать за ним и пытаться руками прикрывать более уязвимые места, но лишь раз за разом слышал собственный крик вперемешку со звуком ломающихся костей. Ему казалось, что одно из сломанных рёбер вот-вот проткнёт плоть и вырвется наружу, как доказательство его беззащитности и слабости. Но отчего-то страх по прежнему оставался где-то на последнем месте, уступая права властвовать гневу грызущего его изнутри, как червь - падальщик, назойливо шевелящийся в одном из раненых органов. Злоба эта была направлена не столь на мужчину, как на самого себя. Его гордость просто не могла выдержать такое унижение. Эта чрезмерная гордость была с ним ещё с самого детства и проявлялась во всём: от простых игр с другими детьми, которые он превращал в соревнования, до отличных оценок в вузе, чтобы красоваться первым в списке самых лучших студентов, идущих на золотую медаль. К слову, учиться он никогда не любил, но и не ненавидел. Не будь в этом мире общественной иерархии, он бы всё равно рвал задницу, чтобы быть на вершине. Умнее, сильнее, талантливее. Будь все люди равны, Скарамучча стал бы тем, кто первым создаст само значение превосходства. И сейчас ощущения тяжелой обуви, которая с большой силой бьёт по челюсти, рушит все его убеждения о самом себе, которые он годами укоренял и лелеял. Не простительно. Отпрянув, мужчина откинул голову назад, сложив руки по бокам, чтобы отдышаться. Он потратил больше сил на избиение, чем планировалось, совсем не рассчитывая доводить всё до таких крайностей. Опустив взгляд на полуживое тело, он не заметил никаких признаков жизни. Звуки болезненных вскриков стихли, как и движение груди, означая лишь то, что объект перестал дышать. Он цокнул, явно испытывая разочарование, но вовсе не потому, что отнял очередную жизнь, а потому, что оставил куда больше улик, которые теперь придётся смывать, ведь пол под ногами был залит брызгами крови, стекающими со рта, носа и даже ушей пострадавшего. Обнаженный, униженный и покрытый гематомами во всех частях тела, не говоря уже о лице, безобразно опухшем, кривым и грязном. Скарамучча лежал бездыханно, весь в собственных слюнях, стекающих по подбородку вниз, по открытой ране, капая в лужу из пены, непроизвольно вытекающей из его глотки. Где-то в углу пробежала крыса, издав противный писк и, шурша лапами по обломкам досок, скрылась из виду, на секунду отвлекая внимание незнакомца. Его хвалёное спокойствие дало слабину от осознания, что времени совсем не осталось, а солнце вот-вот норовит выйти за горизонт. Достав из заднего кармана телефон, он поспешно отправил незнакомому абоненту сообщение с коротким предложением: «Нужна помощь». После чего подошёл к телам, склонившись над Чайльдом. Сидя на корточках, он молчаливо рассматривал спящее лицо, моментами поглядывая на свой пистолет. Из головы всё никак не уходил тот презрительный взгляд темно-синих глаз, то стремление защитить своего приятеля, хоть это и было бесполезно, что на секунду ему подумалось: а был ли готов юноша перед ним, будь он в сознании, сделать то же самое ради другого? Было ли это взаимное стремление оберегать друг друга или всего лишь безумие одного из них? К его сожалению, он не найдёт ответ на свой маленький ребячливый интерес, ведь собирается поставить финальную точку в этом неудачном столкновении двух сторон. И всё таки, несмотря на то, что всё решено, палец по-прежнему не решался нажать на курок, даже когда дуло пистолета уже было нацелено прямо в голову. Это не было жалостью или раскаянием, но отчего-то мысль о том, что старание неизвестного ему паренька, пожертвовавшим жизнью ради чужой, заставило испытать долю уважения. Он тщательно прокрутил в голове все слова Скарамуччи, задумавшись об их логичности. Три трупа за одну ночь просто взорвет новости и привлечет общественный резонанс, что было ему совершенно не на руку. Но и отпускать выжившего было опасно. С огромной вероятностью он умрет в течение часа от потери крови, и не придётся даже пули тратить. — Кажется, я старею. — слова были полны усталости и некого пренебрежения. Мужчина протяжно вздохнул, пряча пистолет обратно в кобуру и ухватившись за руку пострадавшего, намеревался поднять тяжелую тушу. Однако звук позади заставил его замереть. Хриплый, булькающий и еле слышимый. Медленно обернувшись, его глаза под маской широко раскрылись, едва веря в то, что он видит. Казалось, уже мертвый мальчишка слабо двигал губами, пытаясь что-то сказать. Слова были неразборчивы, и вставший в ступор мужчина, наконец, осмелился пошевелиться, склонив голову над слабодышащим телом. Холодный воздух обдал ушную раковину, когда среди тяжёлого дыхания он сумел различить колкое: «Поцелуй меня в задницу». И не успел он хоть как-то отреагировать, как в его ушной хрящ вонзились зубы с такой силой, что сразу хлынула кровь. Из глотки вырвалось болезненное шипение, когда он схватил Скарамуччу за волосы, пытаясь оттянуть его. Но тот упрямо, из последних сил вцепился мёртвой хваткой, словно акула, в податливую плоть. Чем сильнее мужчина пытался освободиться, тем хуже делал сам себе, в последствии ощущая, как хрящ стал отрываться от основной части уха. Словно пополам разрывающаяся нить, хрящ оторвался с глухим треском, его краски мгновенно сменились на красное — насыщенное, горячее, дурманящее. Боль обрушилась, как удар молнии, пробуждая в теле сдавленный крик. Кровь начала течь, стекающая по шее, собираясь в потоки, которые, казалось, были странной и жестокой пародией на росу. А в ушах раздавался лишь звуковой хаос: вздохи, стоны, шипение. Боль становилась невыносимой, прежде чем мужчина отпрянул, наблюдая, как юноша сплюнул оторванную часть, перевернувшись на спину, и поддался неизвестному веселью, начав смеяться, словно в бреду. Его голос был обрывистым, тяжелым, но даже причиняемый дискомфорт не испортил Скарамучче тот кайф, который он испытал. Незнакомец застыл, сидя на полу в метрах двух, хватаясь за раненое ухо не в попытке остановить кровь, а скорее, чтобы убедиться, что кончика хряща действительно нет. Глянув на собственную руку, в которую медленно въедалась кровь, он испытал странную смесь эмоций. Его удивлению не было придела, но даже осознание того, что его сейчас застали врасплох, унизили и в открытую смеются, ни капли не разгневало, наоборот, заставило испытать давно забытое чувство азарта. На секунду он снова ощутил себя неопытным мальчишкой, попавшим в коварные сети, из которых нужно очень долго выбираться, наслаждаясь каждым мгновением. — Кажется, я нашёл свою золотую жилу, — с благоговением прохрипел он, поднимаясь с пола. Не далеко от него, в куче скомканного хлама стоял пошарпанный деревянный стол, совсем не примечательный. На нем лежал белый кейс, на который никто из присутствующих за всё время не обратил никакого внимание. Шарпая тяжёлыми ботинками, он подошёл к нему, лёгким движением щёлкнув по замкам с двух сторон. Вещь послушно открылась, предоставляя его взору небольшие, идеально вытянутые шприцы из стекла, наполненные бордовой жидкостью, красиво переливающейся в слабом свету мигающей лампы. Он достал один из них, лежащий с краю, и приподнял над головой, рассматривая содержимое. — Надеюсь, ты меня не подведёшь, — он подошёл к Скарамучче, присев на корточки, и схватил его за оголённую ногу, согнув под коленом. Его тело было безвольным, податливым. Казалось, из него можно было лепить всё, что угодно, ведь даже кости готовы были стать пластилином под хваткой сильных рук. Мужчина перевернул его на бок, и только тогда смех стал медленно стихать, сменившись звуками протеста. От малейшего движения мышцы пронзала острая боль, что совершенно не нравилось Скарамучче. — ...блять, будь нежнее, животное... — когда-то дрожащий от страха голос обрел безразличие. По крайней мере, он хотел казаться таковым. Однако мужчина понимал, что то было чистым смирением. Парниша попросту осознал всю безвыходность ситуации, оттого и потерял искру к борьбе, приняв свою участь. — Даже в таком состоянии умудряешься язвить. Мне нравится твой нрав. Не потеряй его, ладно? Он тебе ещё понадобиться. А теперь слушай меня внимательно. Прямо сейчас я волью в тебя целое состояние. Единственное, что ты должен сделать – выжить. Любой ценой. Пусть твой сучий характер поможет тебе упрямо цепляться за жизнь. Мне плевать, как ты это сделаешь, но только попробуй сдохнуть. Я от твоего тела живого места не оставлю, даже похоронить по-человечески не дам. Избитые губы скривились в усмешке, поблескивая от стекающих соплей. — Не нужно так ворчать. Лучше будь любезен и похорони меня вместе со своей мамашей. Мужчина на колкость посмеялся. Поднеся шприц под маску, зубами сняв колпачок с иглы и выплюнув его в сторону. — Как скажешь, малыш. — он резко воткнул иглу в заднюю сторону бедра, быстро вливая содержимое в мышцу. Скарамучча зашипел, скривив лицо. Это оказалось болезненней, чем предполагалось. — Грубая работа. Наверное, женщины тебя за километр обходят. На этот раз незнакомец промолчал, с интересом наблюдая. Если бы Скарамучча мог приглядеться сквозь отверстия в маске, то увидел бы надежду в тускло-серых глазах. Поначалу ничего не происходило, а сам парень никаких изменений не почувствовал. Он лежал неподвижно, устало прикрыв глаза, словно стараясь отгородиться от всего происходящего. Тишина, тягучая и липкая, словно патока, обволакивала его со всех сторон. Лишь легкое покалывание в месте укола, почти неощутимое, напоминало о том, что это не сон. В этой грязной, заброшенной комнате царила угнетающая, почти осязаемая атмосфера. Единственная мигающая лампа под потолком, словно издеваясь, то выхватывала из темноты уродливые детали, то снова погружала все в полумрак, заставляя нервно вздрагивать. Каждый ее вспышка заставляла Скарамуччу чувствовать себя более уязвимым. Влажный спёртый воздух давил на грудь, оставляя во рту привкус плесени и гнили. Этот отвратительный запах, казалось, въелся в саму кожу. Под боком чувствовалась холодная неровная поверхность бетонного пола, усыпанного острыми осколками стекла, каждый из которых грозил вонзиться в тело. В ушах звенело от тишины, нарушаемой лишь редкими скрипами прогнивших балок и приглушенным гулом далекого города, словно доносившимся из другого мира. Скарамучча чувствовал, как комната словно сжимается вокруг него, засасывая в пучину забытья. Вскоре в месте укола вспыхнуло нестерпимое жжение, словно кожу прижигали каленым железом. Боль нарастала, вытесняя все остальные ощущения и заставляя его невольно дернуться. Он инстинктивно поджал ноги к животу, скручиваясь в подобие эмбриона в тщетной попытке защититься от этого внутреннего огня. Собрав остатки сил, он дрожащей рукой потянулся к источнику боли. Пальцы коснулись болезненной твердой выпуклости. Кожа вокруг укола вспухла, покраснела, будто на ней расцвел ожог. И тут же нахлынула новая волна – странный, всепроникающий дискомфорт, разливающийся по всему телу. Казалось, кровь забурлила, закипая в венах, а сердце взбесилось, бешено колотясь в груди и гоняя эту обжигающую кровь по сосудам с безумной скоростью. Медленно, с трудом разлепив слипшиеся веки, Скарамучча обнаружил, что мир вокруг расплывается, словно сквозь толстое мутное стекло. Он часто заморгал, пытаясь сфокусировать зрение, и с трудом опустил взгляд на свои руки. То, что он увидел, заставило его похолодеть от ужаса. Под кожей, словно ползающие насекомые, проступали бугорки, извиваясь и двигаясь. Они перемещались, оставляя за собой красные дорожки раздражения, напоминая омерзительных жуков, забравшихся под кожу и устраивающих там свою мерзкую колонию. — Какого хрена… — прошептал он надломившимся голосом, не веря своим глазам. В тот же миг его тело в местах, где извивались бугорки, пронзила острая, невыносимая боль, словно что-то резало его изнутри. Скарамучча закричал, скручиваясь в клубок и начиная беспорядочно метаться по грязному полу. Он не понимал, что происходит, лишь ощущал, как его разрывает изнутри, — Что за яд ты мне вколол?! — взревел он, захлебываясь слюнями. — Сколько это будет длиться?! — его голосе звучала отчаянная мольба. Он искренне надеялся, что этот кошмар скоро закончится, что это вещество быстро остановит его сердце и избавит от мучительной агонии. Лучше быстрая смерть, чем это медленное, изощренное безумие. — А это не яд, — безразлично ответил незнакомец, даже не дрогнув глазом при виде корчащегося в агонии юноши. Он все так же сидел на корточках, равнодушно наблюдая за его мучениями, свесив руки на коленях и ритмично подгибая пальцы, словно отсчитывая секунды, — Клетки твоего тела сейчас разрушаются с невероятной скоростью, — его речь была ленивой, словно он видел этот процесс уже сотни раз, — чтобы потом заново собраться, но уже в более… извращенной форме. — Какой ещё, к чёрту, форме?! Просто убей меня! Прирежь, как собаку! Разве ты не этого хотел?! — взвыл Скарамучча, окончательно потеряв остатки самообладания. Он больше не мог выносить зрелища собственного распада. Эти мерзкие, копошащиеся под кожей бугорки сводили его с ума, рождая в голове параноидальные образы полчищ жуков, грызущих его изнутри. В приступе безумия он вцепился ногтями в свою кожу, с остервенением раздирая её, пытаясь во что бы то ни стало выковырять этих тварей из себя, — Вытащи их! Бога ради, вытащи их из меня! — вопил он, захлёбываясь собственными слезами и кровью, оставляя на теле багровые полосы распоротой кожи. Ногти ломались, боль пронзала все тело, но он не останавливался, одержимый желанием избавиться от кошмара. — Ты и так отлично справляешься, я смотрю, — подколол мужчина, в голосе которого сквозило явное издевательство. — Даже жалко прерывать такое усердие. Осознание, что он один на один со своим безумием, обрушилось на него ледяным душем. Теперь оставалось лишь корчиться на грязном полу, словно поджаренный червь. Нужно было отвлечься, ухватиться хоть за что-то, чтобы не свихнуться окончательно. И тогда-то взгляд упал на Чайльда, лежащего без сознания. Лужа крови вокруг его рыжей головы, словно зловещая корона, оскверняла солнечные пряди. Умиротворение… странное слово, но именно его ощутил Скарамучча, глядя на него. Собрав последние силы, он с рыком перевернулся на живот, каждым движением вызывая новую волну боли. Ноги превратились в ватные палки, не способные держать его вес. Оставалось только ползти. Он заскрёб руками по шершавому бетону, сдирая кожу, набивая раны грязью и щебнем. Адски больно, но он не обращал внимания. Скарамучча не понимал, зачем это делает. В глубине души он осознавал всю бессмысленность своих усилий. Но что-то внутри, какое-то необъяснимое чувство заставляло его двигаться вперед, ползти к Чайльду. Он должен был добраться до него, коснуться, ощутить хоть малейший намек на тепло, на слабый пульс, на то, что он еще жив. В этом был его единственный шанс на спасение, на то, чтобы не утонуть в пучине безумия. Наблюдатель оставался недвижим, словно окаменевший, не в силах оторвать взгляд от разворачивающегося перед ним зрелища. Он не вмешивался, не пытался остановить, хотя в глубине души был, безусловно, потрясен, что старательно скрывал за маской равнодушия. В его мировоззрении происходящее должно было вызвать лишь презрительную усмешку: жалкое зрелище корчащегося в грязи безумца, тщетно ползущего к своему умирающему другу. Однако почему-то это не вызывало ни капли веселья. Скорее наоборот — в нём зарождалось странное, щемящее чувство. Он ощущал, что является свидетелем чего-то… ничтожно красивого. В этом отчаянном, бессмысленном порыве, в этой слепой преданности было что-то невероятно трогательное, пронзительное и ему совершенно незнакомое. — Ох...кажется, я настоящий плохиш, — звучал он монотонно, в кривой попытке казаться осуждающим. Наконец, окровавленные пальцы коснулись бессознательного тела. Скарамучча, обессиленный, прижался к нему, дрожащей рукой нащупывая пульс на шее. И вот оно… слабое, еле различимое, но такое живое. Эта хрупкая ниточка, связывающая Чайльда с миром, вызвала в нём бурю эмоций. От облегчения, едва не сломавшего его, до сжимающей нервозности от осознания, что этот пульс оборвётся этой ночью. И что он, Скарамучча, не смог его уберечь от этой участи. — …придурок… тебе пора давно очнуться… — прошептал он, и его слова эхом разнеслись в зловещей тишине. Все посторонние звуки словно разом затихли, сделав его слабый, надтреснутый шепот громче любого крика. — …хотя бы напоследок, мог бы и дать мне взглянуть в синеву этих глаз… но ты не зазнавайся, это единственное твоё достоинство, и то, не твоя заслуга, просто повезло с генетикой… Даже на пороге смерти, казалось, он не мог удержаться от привычного ворчания, от этого своеобразного проявления нежности, которое всегда было неотъемлемой частью их отношений. Даже сейчас, когда их путь, возможно, подходил к концу, он оставался верен себе. Прикоснувшись к щеке Чайльда, он нежно погладил ее, словно стараясь разгладить невидимые морщинки. Внимательно, с какой-то отчаянной сосредоточенностью вглядывался в умиротворенное лицо, стремясь запечатлеть каждую линию, каждую тень, каждую деталь, словно боялся, что они вот-вот исчезнут. Но боль, на мгновение отступившая, вернулась с новой силой, пронзая тело, словно тысячи раскаленных игл. Скарамучча невольно скривился, подавляя стон. Ища хоть какого-то утешения, он рефлекторно прижался лицом к груди Чайльда, зажмурившись. Пальцы вцепились в грязную, запачканную кровью кофту, сжимая ее в кулаке, словно пытаясь удержать ускользающее счастье. Поджав колени, он сжался, стараясь стать как можно меньше, незаметнее, словно хотел спрятаться в чьем-нибудь кармане, раствориться в никуда. Сейчас, сам того не ведая, Чайльд стал для Скарамуччи последней надеждой на поддержку, на мимолетное ощущение покоя в этом кошмаре. Он стал его штилем, его якорем в бушующем море. —...я не хотел заканчивать на плохой ноте... но я слишком зол, чтобы промолчать. Зол на твою бестолковость. Но больше всего на себя. На то, что велся на эту дурь, даже когда видел всю бредовость твоих идей... Голос Скарамуччи рвался, как перегретый пар из котла. Он тяжело дышал — резко, прерывисто, будто легкие отказывались слушаться. Веки налились свинцом, и открыть их уже было невозможно. — ...заруби на носу, я больше не поведусь, и никакой щенячий взгляд тебе не поможет... В следующий раз я... кх-!.. — кашель вырвался спазмом. Алые брызги пятнами легли на чужую кофту, ту самую, что он сжимал в судороге пальцев. Ткань проворчала, но не сдалась. —...в следующий раз я обязательно...надеру твою... Фраза оборвалась. Резко. Громко. Как лопнувшая струна в перегретом зале. Кулаки разжались — пальцы, побелевшие от напряжения, теперь лишь дрогнули, обессилено упав. Лицо, искажённое гримасой боли, начало медленно распрямляться. Морщины таяли. Остались лишь полуоткрытые губы — калитка для слов, что так и не вырвались наружу. Мужчина, до этого лишь равнодушно наблюдавший со стороны, медленно подошел и присел на корточки рядом с телом. Его пальцы, грубые, с привычкой к жестокости, впились в запястье паренька, искажая бледную кожу. — Тьфу, пропасть... Он щупал пульс дольше, чем требовалось. Не из надежды — просто проверял, не ошибся ли. Но под пальцами лишь холод и тишина. — Вот паршивец, всё-таки сдох. Голос его звучал так, будто он ругал не мертвого, а сломавшийся инструмент. Встал, резко проведя рукой по затылку — волосы встали дыбом, будто разделяя его раздражение. — Думал, раз в прошлый раз выжил — тело крепкое. А нет... Очередная неудача. Надо тщательнее скот отбирать. Последние слова он почти заглотал, стиснув зубы. Не из жалости — из досады на потраченное время и драгоценный ресурс. Взгляд скользнул по бездыханному телу, будто оценивая брак на скотобойне. Мужчина больше не задавался вопросами. Времени оставалось в обрез — нужно было управиться до рассвета.