Будь послушным – и тебе понравится!

      Холодный вечерний ветер треплет отросшие локоны абсолютно невписывающегося в их компанию долговязого парня. Хван Хёнджин переехал в их чудесный район с семьёй в прошлом году с начала учебного года и привлёк к своей нескромной персоне слишком много внимания с первых дней. На его смазливую мордашку ведутся добрых две трети учениц от седьмого класса и старше, глупо зовут его «братик» и практически падают к его ногам штабелями. Это основная причина его популярности среди парней. Неважно, насколько у тебя задрипанная вписка намечается: если на ней будет Хёнджин, туда слетятся местные красотки.       Вот и сегодня, Крис на крыше своего шестнарика устраивает вечерние посиделки для самых близких друзей. Минхо, как самый-самый, помогает ему всё затаскивать на крышу с девятого этажа, потому что лифт, как всегда, на ремонте. Несколько больших циновок, декоративных подушек, ящик светлого и несколько пачек Lay’s, любимые Джисона — младшего Криса, которого приходится брать всегда с собой, «Иначе вообще никуда не пойдешь». И пофиг, что Крису уже девятнадцать, что он учится на заочке и работает в фирме отчима. Живёшь в семье — будь добр, слушать мать. Одна радость — мелкий почти не отсвечивает, никогда не сливает родакам, грызёт чипсы, незаметно (по его мнению) выливает бутылку пива в свою полтарушку Ситро, а потом дудлит из неё на протяжении всего вечера и не выпускает из хомячьих лапок, чтобы не пустили на запивон, если приносят, что покрепче. Вот и в этот раз, Джисон гордо приносит свою початую бутылку Ситро и усаживается в уголок поближе к ящику пива.       К назначенным семи вечера на крышу, запыхавшись, начинает подтягиваться народ. Феликс, по-джентельменски пропускающий перед собой двух практически идентичных, благодаря массмаркетовской моде подружек. Чонин и Сынмин, с виду два ботаника, с которыми Крис знаком по музыкальной школе. Но, как только они намочат горло, начинают играть на гитарах и петь песни от Биттлов до КиШа, по мере накачки алкоголем. Один раз Сынмин так вошёл в азарт (читай: нажрался в зюзю), что практически разбил бы свою гитару в порыве вокального экстаза, если бы Минхо не спас шестиструнную. Он стал с тех пор лучшим другом этой парочки, о чём они напоминали каждый раз, когда встречали его.       Несколько бывших одноклассниц Минхо и Чанбина, которых они видимо недостаточно попортили в школьные годы, раз они ходят на их вечерние посиделки.       Чанбин, возмущающийся, что после дня ног такое кардио, как шестнадцать этажей — это форменное издевательство, заходит через десять минут. Все в сборе, разваливаются на циновках, открывая бутылки с капельками конденсата на стекле и освежающим своей горечью напитком. Шутливые тосты, обмен какими-то незначительными новостями, рука Феликса на коленке одной из блондинок. Тонкие пальцы другой девушки на бицепсе, подтаявшего от женского внимания, Чанбина.       И вот, дверь на крышу распахивается, и в проёме, подсвеченном тусклой лампочкой из пролёта, появляется Он. Хван-я-самый-пиздатый-Хёнджин. Его каштановые волосы, зафиксированные сверху брендовыми очками, немного развеваются, как и тонкая ткань ярко-красной рубашки с орнаментом, вызывая противоречивые мысли в голове Минхо: ебать, он красивый и, пиздец, он дебил, сейчас продует его и будет красиво лежать с температурой неделю, прогуливая свой пафосный архитектурный.       Хвановые практически чёрные глаза подведены, а губы блестят от бальзама, что мгновенно шепчет одна из девушек другой, то ли от восторга, то ли от зависти. Минхо переводит взгляд от девушек к уже подошедшему к ним Хёнджину, и констатирует для себя — от зависти.       Одна из пассий Феликса грациозно пересаживается поближе к новому действующему лицу, предлагая выпить на брудершафт, но Хван растягивает в милой улыбке свои пухлые губы и полностью игнорирует протянутую руку с бутылкой. Он благодарно кивает, когда Крис передаёт открытую ноль пять , а Джисон, отрывая от сердца, протягивает пачку с его любимыми крабовыми.       Как будто тут ему рады. Кожаные куртки, грубая джинса, запах тяжёлого мужского парфюма и красных L&M, которые курили даже берегущие свой голосок мальчики-зайчики с балалайками. Но даже они вписались в их компанию. А вот длинноногая королева драмы, с капризно выпяченными губищами, наманикюренными с какими-то буквами ногтями, шёлковая рубашечка на голое тело, с просвечивающими сосками на этом холоде. Даже куколки захватили ветровки и джинсовки, но, видимо, этот надеется получить чужую кожу на плечи, чтобы кокетливо похлопать глазками.       Педик! Как когда-то ещё в одиннадцатом, его назвал Ромка с параллельного, и Минхо понял, что вот то слово, которое крутилось на языке, но никогда не срывалось в сторону Хёнджина. Но теперь гораздо чаще мелькало в голове, когда Хван появлялся в поле зрения Минхо.       После окончания школы это происходит гораздо реже, но соседний подъезд и единственный автобус в центр, служат частым поводом для встреч. Минхо каждый раз демонстративно отворачивается к окну и достаёт наушники, стоит только показаться Хёнджину в передней двери. В такие вечера, как сегодня, Минхо молчит и только сверлит недовольным взглядом, даже не приветствует.       Вот уже зайчики расчехляют свои балалайки и перебирают струны, радуя очередным шедевром классики, в понимании молодой компании бывших выпускников, а не педагогов в музыкалке.       По одной зажигаются звёзды, а солнце окончательно скрывается за промзоной, озаряя напоследок красным горизонт. Минхо смотрит, пока его глаза не начинают слезиться и он отворачивается от заката, когда солнце полностью ушло, погружая их город в темноту. Свет фонарей бесполезен на крыше, а окна в доме напротив пока не радуют включёнными лампами. Единственное, что позволяет что-то видеть, это лампа над дверью, за сохранностью которой Крис следит даже больше, чем за её коллегой на его этаже.       Когда ночь полностью вступает в свои права, парни отработанными движениями, словно играючи, складывают циновки стопкой, а бутылки обратно в ящик, пока девушки подсвечивают фонариками на телефоне и глупо хихикают, рассматривая мужские ягодицы, обтянутые джинсой. Почему-то Хёнджин стоит вместе с ними, хорошо хоть не хихикает. А Минхо снова отмечает знакомое слово у себя в голове. Потихоньку все выходят в подъезд и сносят на девятый, обнимаются на прощанье и спускаются дальше вниз, так и не узнав, что лифт уже починили.

***

      Стук в дверь отрывает Минхо от его любимого ритуала варки кофе. Приходится снять джезву с огня и пошлёпать тапочками в коридор, узнать, кто этот смертник? Ведь мама уехала к тётке на дачу поправлять здоровье настойками, а отец вернётся из рейса только через неделю.       На пороге обнаруживается самый неожиданный человек, Хван-какого-ты-припёрся-Хёнджин. Именно это Минхо и спрашивает, перегораживая путь в квартиру.       — Перетереть, — бросает Хёнджин, передавая тяжёлый пакет в руки Минхо, и тот шокировано отступает, впуская незваного гостя в квартиру. Он, не ожидая приглашения, снимает свои лакированные полусапожки и красную вязаную кофту. У Минхо закатываются глаза, когда Хван её кладёт на табуретку, скомканную в невнятный комок. Молча идёт на кухню и суёт любопытный нос в пакет словно кошак, обнаруживая 777 . И возвращается к варке кофе.       — Ты конфеты забыл, — саркастично хмыкает Минхо.       — Да и ты не девчонка, чтобы тебе конфеты носить, — не тушуется выпада Хёнджин, присаживаясь на табурет.       — Я так-то пиво люблю.       — А портвейн, я себе принёс, не хочешь — не пей.       Минхо резко оборачивается, возмущённый такому тону, и задевает рукоятку, разливая ароматный напиток на конфорку. Выключает газ. Он злобно шипит, а Хёнджин подрывается, хватает за запястья, осматривая кисти на предмет ожогов. Минхо яростно трясёт руками, прогоняя Хёнджина, и тот возвращается на свой насест.       — Придётся пить твоё пойло, — достаёт из навесного шкафчика два гранёных стакана. — Извини, мажорного хрусталя нет. Будешь лакать по-нашему.       Хёнджин молча встряхивает тетрапак и открывает крышечку. Мутная бордовая жидкость поровну наполняет стаканы, почти благородно блестя на его гранях.       — Почему ты ко мне так относишься? — видимо осмелев от двух глотков, спрашивает Хван. Минхо смазанно пожимает плечами.       — Как так?       — Ты на меня постоянно смотришь, будто я тебе лично нассал в компот.       — Тебе кажется, мне просто на тебя похуй.       — Так похуй. — Хёнджин выпивает залпом содержимое своего стакана, и морщится, словно ребенок, впервые попробовавший лимон, это опять вызывает закатывание глаз у Ли. — Что провожаешь взглядом, когда я выхожу из автобуса и вечером игнорируешь, будто не сидели за одной партой год и не живём в соседних подъездах.       Минхо нечем крыть и он отпивает ещё пару глотков.       — Так скажи мне, Ли Минхо, что, блять, с тобой происходит?       — Ты меня бесишь! — Минхо допивает и открывает форточку, чтобы через пару секунд вытащить из-под раковины пепельницу, а из шкафа сигареты и закурить.       — Чем же я тебя так бешу? — Невинно хлопает глазами, вызывая волну негодования в широкой груди Минхо.       — Да всем! — Подскакивает и нависает над замершим с запрокинутой головой Хёнджином. — Тем, как ты одеваешься, красишь ногти, лицо. — Его дыхание сбивчивое и сдобрено табаком, но он продолжает громче: — Своей манерностью и капризным поведением. — Он хватает за длинные пряди левой рукой, но отпускает через пару секунд и отступает назад, прижимаясь спиной к холодной стене. — Бесишь, потому что ты — педик! — Наконец-то эти слова покидают голову Минхо, оставляя за собой выжженный след ненависти.       — Ты тоже, — совсем спокойно для такой обстановки говорит Хёнджин, указывая наманикюренным пальцем на недвусмысленно выпирающий стояк в серых спортивных штанах. Минхо шокировано переводит взгляд от пальца Хёнджина, на свои штаны, и обратно на Хёнджина, который медленно встаёт, подходит ближе и забирает дотлевшую сигарету. Минута молчания по гетеросексуальности Минхо затягивается, и Хёнджин цепляясь длинными пальцами за резинку штанов опускается на колени, стаскивая их до щиколоток.       Минхо дёргается, когда тёплый язык расторопно проходится по головке, а крепкие ладони сжимают его ягодицы. Хватается за каштановые локоны, не зная, оттащить или прижать поближе, засаживая поглубже. Побеждает второй вариант, и Хван расслабляет горло с первым натяжением волос. Минхо проталкивает крупную головку в узкое горло и практически урчит от удовольствия, Хёнджин же сам без указаний старательно качает головой, послушно принимая член, весьма нескромных размеров. Минхо понимает, что ни одна девушка в его жизни не была такой идеальной, как этот губастый педик. Эта мысль бьёт по нему звонкой пощечиной, когда он изливается в сжимающееся горло. После этого оттаскивает наконец-то этого обладателя самых блядских губ на свете, напоследок проезжая по ним головкой.       — И волосы эти твои бесят!       — У тебя есть машинка для стрижки? — вытирая размазанные по всему подбородку и щекам слюни, спрашивает Хван. Тот кивает, подтягивая на место штаны и уходит в свою комнату. Хёнджин тенью шмыгает за ним, и как только видит искомый предмет, выхватывает его из рук, подключая к ближайшей розетке.       Он пару раз прочёсывает шевелюру пятернёй и приставляя насадку ко лбу начинает ряд за рядом срезать пряди, дёргаными движениями скидывая на пол вокруг себя.       Минхо шокировано наблюдает, как прекрасные локоны осыпаются на пол, а миловидное лицо приобретает хищные контуры. Оказывается, у Хёнджина высокие скулы и идеальная форма головы…       Он гладит себя по свежему ёжику, проверяя, всё ли снял, а потом подходит к трюмо, немного шокировано рассматривая себя в отражении. Минхо ощущает солёное покалывание под закрытыми веками. А когда он их вновь открывает, в надежде, что это ему просто показалось, слёзы скатываются двумя ручейками по щекам.       Хёнджин снимает свою белую майку, стряхивая волосы с шеи и рук, молча выходит из спальни. Минхо аккуратно прикасается к змейкам волос на полу, хватает несколько прядей и прячет их в верхнем ящике трюмо. Проходя на кухню, слышит плеск воды в ванной, спешит с веником и совком обратно в спальню и тщательно подметает.       Хорошо, что он успевает поставить их в сторону, потому что от вида полностью обнажённого Хёнджина, держащего свою одежду в одной руке, а баночку с вазелином в другой, начинают трястись не только руки, но и что-то мерзенько внутри. Взгляд то и дело опускается на колом стоячий член, немногим превышающим его собственные параметры. Но то, что Минхо пытается отвести взгляд, его не спасает, потому что рельефный торс и крепкие бёдра ни капли не успокаивают разыгравшееся воображение Минхо. А Хван спокойно скидывает вещи на пуф, а баночку на подушку. Минхо следит за траекторией полёта и пытается шагнуть в сторону выхода.       Хёнджин перехватывает за предплечье, разворачивает спиной к себе и толкает в сторону полированного шкафа. Минхо выставляет руку в упор, но её мгновенно накрывает более крупная, и до боли сжимает, переплетая пальцы.       — Будь послушным — и тебе понравится! — Минхо дёргается, но его тело обездвижено, а руки в мёртвой хватке, совсем не хрупкого, как оказывается, парня. — А будешь брыкаться — понравится только мне, и я не шучу. — Он мурлыкает на ухо, а у Минхо волоски становятся дыбом на загривке. — Так что, будешь послушным? — Минхо кивает, и давление на спину исчезает, когда Хёнджин делает шаг назад.       — На кровать и оттопырь задницу, она у тебя чудо, какая хорошая. — Снова этот мурлыкающий, обманчиво добренький голос. Минхо послушно опускается на серые простыни в коленно-локтевую и прячет покрасневшее лицо в скрещённых предплечьях.       Он слышит шорох за спиной и щелчок крышки, обречённо выдыхает и зажмуривает глаза, будто ему это поможет. Скользкая субстанция неприятно ощущается в том месте, которое Минхо никогда не рассматривал для получения удовольствия, ни чужое, ни тем более своё. Но двум пальцам Хвана на это с высокой колокольни, потому что так безжалостно давить и растягивать одним, явно он не мог. Но на удивление, это скорее неприятно, чем больно. Так он думает, пока Хёнджин не достаёт и не начинает растягивать ещё сильнее. Минхо непроизвольно дёргается, в попытках избежать этого давления на тугое кольцо мышц, но получает жалящий шлепок и толчок длинных пальцев до упора, он ощущает ещё большее давление и болезненную хватку на боку.       — Презики есть? — буднично спрашивает Хёнджин, пока его пальцы непрерывно мучают уже не девственное очко Ли.       — Да, в трюмо. — Дрожащим голосом отвечает Минхо.       Хёнджин, наконец-то, оставляет зудящую дырку в покое и вытирает руку о простыню, пару шагов и тихое: «Мило», звук закрывающегося ящика, шаги обратно, по скрипучему паркету и Минхо чувствует давление в пояснице, заставляющее прогнуться ещё сильнее.       Тихий шелест и его буквально протыкает насквозь. Простыня мокнет от града слёз, а Минхо закусывает губу, чтобы не пискнуть, не позволить своему мучителю насладиться по полной. Внезапные нежные поглаживания по ягодицам и спине, контрастируют с болью и распирающим чувством сзади. Но каким-то чудом боль отступает, а чувство наполненности становится приятным, и Минхо расслабляется.       Хёнджин безошибочно это определяет и толкается на пробу, крепко фиксируя таз своими руками, ещё и ещё. Немного меняет угол, вызывая раздражённый вздох у Минхо. Но с очередным толчком на пробу Ли не в силах сдержать стон, Хван смеётся, раздражая этим Минхо. Но Хвановые быстрые и точные движения вызывают у него совсем другие чувства, которые только усиливаются, когда Хёнджин сплюнув, сжимает головку ладонью, скользя по ней.       Минхо стонет и подмахивает, как последняя сука. И когда Хёнджин, наконец-то, кончает, под Минхо нет сухого места и Хвану приходится оттащить его немного в сторону. Он продолжает нависать античной статуей над разбитым Минхо.       — Со смазкой лучше, — переводя дыхание, сообщает Хёнджин. — Запомнил? В следующий раз ты сверху.