Часть 1
22 апреля 2025 г., 23:01
Весь вечер он не может оторвать от Леви взгляд. Они оба сидят за длинным столом в баре с коллегами по отделу: обмывают удачно завершённый проект, над которым компания трудилась последний год, но всё вокруг кажется бессмысленным белым шумом. Эрвин, как руководитель аналитического отдела, уделяет время каждому, отчеканивая дежурные фразы, набившие оскомину, и механически смеётся над шутками, которые он не услышал, но чем больше бокалов пива опрокидывается в желудок, тем чаще внимание невольно возвращается к Леви.
Тот сидит по диагонали напротив, всего через одно место, и медленно цедит своё пиво уже второй час. На подтрунивания коллег снисходительно улыбается, но не отвечает. Леви не очень общительный, и в команде он не так давно, но за полгода сумел переделать работы вдвое больше своих коллег. Им бы стоило не подшучивать, а брать с него пример и следить за собой, думается Эрвину, но на празднике нет места для замечаний.
Леви всегда опрятно одет, волосы уложены с иголочки, руки чистые и аккуратные. Он невысокий — ниже всех в отделе, даже девушек, но совсем этого не стесняется. Как будто даже гордится тем, какой он есть. Его невозможно смутить или вывести из себя, держится на публике сдержанно, но пока никто не видит — очень добр и заботлив. Эрвин не раз тайком замечал, как Леви тихонько поддерживает коллег, когда у них случаются неудачи, как бы мимоходом приносит чай или кофе кому-нибудь, оставляет любимые вкусности или оплачивает обед. У него острый взгляд и отличная память — за всё время работы он не допустил ни одной ошибки. Эрвин бы ни за что не поверил, что существует такой человек, если бы не был знаком с ним.
Он не сразу понял, что пропал. В то время, когда Леви устроился, Эрвин переживал болезненное расставание с Майком, бывшим подчинённым, и тогда зарёкся ещё когда-либо иметь отношения с коллегами. Не спроста же это обычно пишут в уставах компаний. В их, современной и молодой, этим правилом пренебрегали. Возможно, и зря. В итоге Майк уволился добровольно, он хороший парень на самом деле, но до сих пор Эрвина гложет, не было бы честнее, если бы ушёл он сам? К тому же, уберёг бы себя от повторной ошибки.
Сначала он просто заметил, что новенький довольно симпатичен, умён, но отнюдь не в его вкусе. Леви выглядел слишком феминно и хрупко. Только когда он тащил в одиночку несколько коробок с документацией так, будто они ничего не весили, все стыдливо потупили взгляды от того, как недооценили коллегу. В другой же раз Эрвин краем глаза зацепился за то, как Леви ненавязчиво поддерживает Хисторию, подаёт ей платочки, молча слушает и гладит по спине. Она совершила серьёзную ошибку, которую теперь и припомнить сложно, а Эрвин, горящий напряжением, сорвался. Леви вскоре бесстрашно ворвался в его кабинет и пристыдил за грубость. Он был прав, однако поступил достаточно дерзко, будучи в компании всего месяц, так что Эрвин парировал не менее жёстко.
И лишь когда Леви ушёл, хлопнув дверью, он понял, что в штанах потяжелело. Смелость и дерзость новичка возбуждали, его глубокая эмпатия, сокрытая от взгляда простых людей, его жёсткие принципы. Это раззадоривало. Хотелось узнать его лучше, вскрыть его скорлупку и посмотреть, что спрятано внутри.
Это превратилось в игру. Леви воротил от него нос, считая высокомерным, а Эрвин придумывал раз за разом хитрости, которые могли бы вывести его из равновесия. Ничего не получалось, и это ужасно раздражало. Мало того, что проект горел, так он ещё начал сходить с ума по подчинённому: позорно дрочил вечерами в ванной на его образ, представляя как вылижет всё тело, украсит спермой его лицо, трахнет в узкую дырочку, как оставит укусы на чувствительной коже и будет снова и снова вбивать его в постель, пока Леви не станет умолять прекратить, потому что он кончил уже пять раз подряд и всё тело ноет. А потом Эрвин, сам едва стоя на ногах, легко поднимет его на руки и отнесёт в горячую ванну, будет бережно мыть, целовать, утешать, потому что Леви сломается и покажет свои эмоции, будет плакать от того, как ему хорошо и плохо одновременно.
Но внезапно всё перевернулось с ног на голову полтора месяца назад. Очередной аврал, все задерживаются на работе, надо снова что-то переделывать, пересчитывать, параллельно вести ещё три сделки, они все сходили с ума и дело было не до игрищ, которые походили на то, как животные дразнят и проверяют друг друга перед спариванием. Какой-то вирус начал выкашивать одного за другим, посыпались просьбы о больничных. Эрвин рвал на себе волосы от отчаяния, а когда ещё и Леви пришёл на работу с температурой… Эрвин помнит это как будто вчера. Перед глазами тогда поплыло: всё кончено, сейчас он войдёт в кабинет и сообщит, что уходит на больничный.
Леви этого не сделал. Он ходил в маске и перчатках, будто во времена ковида, лишь бы не заразить никого, и держался в стороне. Продолжал задерживаться, а через несколько дней прямо в центре офиса упал без сознания. Эрвин сам отвёз его в больницу — температура была под 40, Леви всего трясло. Но почему-то не ушёл, когда медсёстры ставили капельницу и ухаживали за ним. Он сидел на неудобной пластиковой табуретке и наблюдал за тем, каким беспомощным был сломленный Леви, а тот молчаливо и печально смотрел в ответ. Что-то было тогда в этом взгляде. Что-то, что болезненно тянуло струны в душе Эрвина.
Он не просто хочет его поиметь и поставить на место. Он хочет его любить. Он уже его любит. И во взгляде Леви он точно увидел то же самое. Сожаление. Тоску. Извинение.
Эрвин осознал, что подвёл Леви, позволив ценой своего здоровья выручать его из пропасти. Исправлять его ошибки. От серости глаз, в которых потух огонь, хотелось выть. В глазах закололо, и он, сморгнув, чтобы не заплакать, улыбнулся Леви. Потрепал его по плечу и шутливо сказал:
— Не смей возвращаться, пока не вылечишься до конца. Отдыхай, трудяга.
Леви ничего не ответил — скорее всего, у него не было сил, но чуть сведённые брови, поджатые губы, вина в утончённых чертах его лица, рассказали о многом.
Вернувшись в офис, Эрвин взял себя в руки и принялся за работу с новыми силами, в глубине души чувствуя, как образуется дыра — место, куда должен поместиться Леви.
После того случая динамика их отношений снова сместилась. Они больше не ругались. Вернее сказать, Эрвин больше не пытался лезть в чужую душу без спроса, но прислушиваться стал внимательнее. И это очень помогло. Спокойствие и уверенность Леви в успехе подбадривала всю команду, даже лоботряс Эрен, которого давно чесались руки уволить, стал ответственнее. Однажды Эрвин надеется узнать, что такого сказал ему Леви, что изменило того буквально по щелчку пальцев.
А потом время пролетело, и они оказались здесь. Под музыку в баре, звон стаканов, смех и пьяные восклицания, молча переглядывались да общались лишь им одним известным языком. Опрокидывая четвёртый, а может быть уже пятый или шестой бокал, только недавно вернувшись из туалета, Эрвин снова смеётся над тем, как Жан изображает недовольное лицо и дурацкий акцент клиента, вытянувшего из них все соки, а потом скашивает взгляд и слегка щурится в сторону Леви:
«Я чертовски хочу тебя прямо здесь».
Леви показательно закатывает глаза, но прячет улыбку в прозрачном бокале:
«Идиот, мы вообще-то в публичном месте».
Эрвин давит смешок и чуть дёргает бровью:
«Как будто меня это волнует».
Леви беззвучно цокает, но смотрит снисходительно:
«Лучше бы волновало».
Эрвин понимает, что в одежде уже слишком тесно, душно. Воротник рубашки давит, и он расстёгивает верхние пуговицы. Пытается унять жар холодным пивом, успел уже быстро, стыдливо подрочить в туалете какое-то время назад, но ему печёт всё больше.
Леви слишком близко и слишком далеко одновременно. Он не может просто взять его за руку и сказать остальным: «Ну, мы пошли». Не успели они поговорить и перед этим: постоянно вокруг кто-то есть. Эрвин честно воздерживался до того момента, как они всё сдадут и получат положительный фидбэк, и даже это ожидание было не так мучительно, как ожидание того, когда же уже вечер подойдёт к концу.
В груди зреет давящее чувство, в брюках туго, почти что больно, виски влажные. От нетерпения он кусает губы и ковыряет заусенцы, а Леви посмеивается тихо. Как всегда невозмутим. Как ему это удаётся?
И вдруг он извиняется и уходит в уборную. Эрвин сжимает кулаки, следя за тем, как удаляется стройная фигура, как туго обтягивают брюки его задницу, и сердце неистово заходится. Не вполне понимая, что делает, — в голове сплошная вата, — Эрвин поднимается со своего места, что-то невнятно промямлив, и уходит следом. К счастью, у мужского туалета никого. Эрвин набирает воздуха в лёгкие, стараясь успокоиться. Ноги подкашиваются, руки дрожат от нетерпения. Он так долго пытался вывести Леви из себя, что вывел из себя только самого себя. Это ли не ирония. Возбуждённый, пьяный, не контролирующий свои животные позывы, Эрвин стучит в дверь и, возможно, слишком громко спрашивает:
— Леви, ты тут?
Кажется, проходит целая вечность, прежде чем щёлкает замок, и в эту вечность Эрвину мерещится, что все смотрят на него и смеются, что он опозорен, унижен, уничтожен. Что он уже не босс, он ничто, он таракан на грязном полу этого бара, он…
За приоткрытой дверью, в полумраке туалетного освещения стоит Леви с удивлённым выражением, на его лице игриво пляшут огоньки дурацкого диско-шара из зала.
Эрвин срывается. Он не даёт себе больше думать, просто вваливается в небольшое помещение, вообще не располагающее к интиму, и прижимается к таким невозможно желанным губам.
— М-м-ф, Эрвин, подожди, — Леви пытается отстраниться, но это не так-то просто. Он ругается сильнее и впивается ногтями в предплечья, едва ли отрезвляя, но Эрвин нехотя отстраняется. Не так он представлял первый поцелуй с ним.
Высвободившись, Леви сразу же захлопывает дверь и запирает её на замок:
— Ты пьян в дрова просто, что ты творишь? — в глазах снова дьяволята.
— Я хочу тебя, — с придыханием вываливает Эрвин и чувствует себя абсолютно голым.
— Я не хочу делать это в туалете, — Леви кривится, — это негигиенично.
— Умоляю, — Эрвин снова льнёт ближе, опаляет горячим дыханием губы и целует нежнее, глубже.
На этот раз Леви отвечает. Какое облегчение. Эрвин до ужаса боялся, что он всё себе нафантазировал, что эти шесть месяцев он играл сам с собой. Врываясь к Леви, он буквально опускал голову на плаху, а в руки своего палача вкладывал клинок. Но ответ не менее жадный и властный, Леви притягивает его за шею ближе, не желая вставать на носочки, а Эрвин покорно повинуется, подстраиваясь под рост. Какой же Леви вкусный, как от него безумно хорошо пахнет, как хорошо он целуется. Его губы мягки, язык напорист, Леви быстро перехватывает инициативу и прижимается пахом к его бёдрам, отчаянно трётся: он возбуждён не меньше.
Эрвин жалобно скулит и тут же стыдится этого звука. Леви отстраняется и по-доброму смеётся:
— Боже, что это за звук был? — хитрые глаза превращаются в полумесяцы, когда он искренне смеётся, а этот смех — самая красивая мелодия на свете. Эрвину даже не обидно. Он готов скулить и валяться в его ногах как собака, просящая почесать ей пузо.
Видя, как его потряхивает и ведёт, Леви нежно гладит по пылающей щеке. Говорит просто:
— Помой руки.
И не успевает закончить фразу, как Эрвин резво включает кран и выдавливает слишком много мыла на ладони. Быстрыми движениями он намыливает руки и вычищает под ногтями так беспорядочно, что вода и мыло расплёскиваются вокруг, и Леви подбадривающе заправляет его растрепавшиеся волосы за ухо:
— Спасибо.
Эрвин выключает кран локтем и стряхивает лишнюю воду на пол, а потом возвращается к самому желанному. С напором он зажимает Леви между собой и уродливой грязной дверью и целует, он не может насытиться. Влажные руки дрожат, пока разделываются с пуговицами рубашки, но когда наконец добираются до кожи… Самоконтроль, которого и так не было, уходит в минус. Кожа Леви мягкая, нежная. Если его руки, хоть и аккуратны, но натружены, то грудь как будто девственна, как будто даже не целована, и Эрвин стремится это исправить. Он сгибается в три погибели, чтобы зацеловать созвездия родинок, сжать талию Леви, взять в рот его трогательно розовые соски.
Леви глубоко дышит и путается пальцами в соломенных волосах, каждое его движение словно индикатор. Хорошо, да, так, пожалуйста, ещё раз, когда пальцы сжимаются сильнее, и Эрвин продолжает делать, что делал; когда пальцы расслабляются, Эрвин ищет то, что заставит их снова сжаться. Он хочет, чтобы Леви хватал его за волосы, пока стонет его имя.
Но надолго нежности Эрвина не хватает. Руки сами находят дорогу к краю чужих брюк, расстёгивают ремень, пуговицу. Леви сдержанно стонет, когда Эрвин протискивает руку в бельё и сжимает в кулаке его влажное, горячее возбуждение.
— Блять, — Леви шипит и подаётся вперёд, оттягивая волосы Эрвина назад.
— Тебе хорошо?
— Охуенно, Эрвин. Охуенно.
Это чешет его самолюбие. Он тоже хочет, чтобы его хвалили. Сегодня он всем раздал комплименты и пообещал приятный бонус, но Эрвин тоже желает, чтобы его хвалили и дарили возбуждающие бонусы.
Спина даёт сбой, и он возвращается к полуоткрытым, по-блядски припухшим губам. Леви весь светится. Никто на работе не видел его таким. Растрёпанные волосы, блаженная улыбка, закатывающиеся от удовольствия глаза. Обычно бледные щёки украшает лихорадочный румянец, капли пота сверкают на лице бриллиантовой крошкой.
— Ты такой красивый, невероятно красивый, ты потрясающий, — шепчет Эрвин сквозь поцелуи, пока выправляет достоинство Леви и своё из тесных офисных брюк. Когда их члены, налившиеся похотью, соприкасаются, Эрвина словно пронзает молнией. Он всхлипывает практически жалобно, но на этот раз Леви не смеётся. Он бережно обхватывает лицо прохладными ладонями и шепчет:
— Всё хорошо, — и целует невинно в щёку, а потом осыпает всё лицо маленькими поцелуями, пока Эрвин дрожащими руками дрочит им обоим.
Он сжимает члены в руке, пожалуй, слишком тесно друг к другу, и водит резко вдоль длины, то и дело соскальзывая, потому что размер Леви уступает его. Он стыдится этого, переживает, что поступает некрасиво, что ошибается, и второй рукой сжимает яички Леви, которые аккуратнее, не такие крупные и не такие обвисшие, как у него. Он мечтает прикоснуться к ним губами, облизать, взять в рот и послушно сосать под мягкую похвалу. А потом снова обхватывает члены, снова дрочит и опять соскальзывает. От отчаяния Эрвин чуть не плачет, он понимает, что ещё пара мгновений и он кончит, но Леви ещё нет, Леви не так распалён, Леви не хватает его внимания, он толкается вперёд, ища руки, тяжело дышит, гладит волосы, подбадривает, а Эрвин опять соскальзывает, двигает рукой всё резче и с позорно высоким стоном обильно кончает на живот Леви, униженно додрачивая себе в одиночку.
Он мелко дышит и жмурится от страха, не хочет видеть недоумение в глазах напротив, но тут его губы вовлекаются в поцелуй. Леви ничего не говорит, но с поцелуем передаёт:
«Успокойся, всё хорошо, ты просто пьян и взвинчен, ничего страшного». Тревога понемногу отходит на второй план, Эрвин возвращается в себя после потрясающего оргазма, на ощупь ищет член Леви, а он уже немного опустился, так и не закончив.
Тело и разум слишком слабы, поэтому не думая дважды, Эрвин опускается перед ним на колени и берёт в рот.
Леви судорожно вдыхает и сжимается от удовольствия, смотря на него из-под полуприкрытых ресниц. Эрвин старается. Эрвин хочет его порадовать. Он сосёт быстро и легко, ласкает нежную кожу напористым языком, умело избегает касаться зубами, вбирает до самого конца так, что упирается носом в покалывающий, недавно бритый лобок, и совершает глотательные движения. Мокро, слюна течёт по подбородку и капает на брюки. Позорно он стоит на коленях на грязном обоссаном полу, а Леви так добр, что тихо перекатывает его имя на языке, сжимает и разжимает его волосы, толкается.
— Я сейчас кончу. Эрвин… Я… — он задыхается в своих словах, коленки дрожат, руки беспомощно пытаются отстранить голову, но Эрвин лишь тянется ближе, чтобы почувствовать Леви на вкус. Он глотает послушно, смакует на языке семя, облизывает словно в благодарность за то, что тот позволил ему взять себя в этом грязном месте. Теперь, когда туман алкоголя постепенно развеивается, Эрвин понимает, что натворил. Как можно было совратить столь чистоплотного человека в чёртовом туалете?
Закончив, он натягивает трусы Леви обратно. Застёгивает его брюки, рубашку и лишь потом поднимается на затёкшие ноги. Леви в ответ также натягивает его исподнее и брюки.
— Прости, что здесь… — начинает виновато Эрвин, но Леви прерывает его:
— Неважно, всё нормально.
— Но тут грязно, мне…
— Всё нормально, — настойчивее повторяет Леви. Он выглядит так развратно в этой атмосфере. — Но как нам теперь выходить? Уже несколько раз стучали и дёргали за ручку. — Леви поджимает губы, чтобы скрыть улыбку. Большим пальцем он стирает остатки семени с чужих губ и сглатывает. Его явно веселит острота ситуации: кто бы мог подумать, что столь серьёзному внешне человеку свойственна любовь к подобным приключениям.
А вот Эрвин совсем был к этому не готов. Почему-то он вообще не слышал ничего, кроме тихих звуков, которые издавал Леви, они были мёдом для его ушей. Он лихорадочно соображает, что делать. Понимает, что как только они выйдут, всем в баре, включая коллег и подчинённых, будет очевидно: они только что потрахались в туалете, как нетерпеливые подростки. Сердце колотится в ушах, руки влажные от разных телесных жидкостей, брюки тоже влажные, со странными пятнами. Он смотрит на себя в зеркало: полный беспорядок. Леви же выглядит почти идеально, словно ничего и не было, а Эрвин — красный, взмокший, рубашка липнет к телу, взгляд безумный.
— Ладно, пошли, — Леви берёт его за руку и мягко сжимает. — Я пойду в зал к нашим ребятам, скажу, что тебе плохо и ты уже на улице, и заберу наши вещи, а ты выходи как-нибудь через другой зал.
Эрвин неуверенно кивает, но времени на раздумья особо нет.
Когда Леви открывает дверь, за ней оказывается очередь из недовольных мужчин, штук шесть. Как будто не могли в женский сходить, у них что, отвалится член?
Леви невозмутимо толкает его в противоположную сторону, а сам уверенно направляется к нужному столу. Они оба делают вид, будто не замечают в очереди Армина с ошарашенным взглядом.
Двери на улицу во втором зале нет. Эрвин беспомощно оглядывается, не зная, как поступить, и не придумывает ничего лучше, кроме как остановить официантку с подносом полным напитков.
— Простите… Извините… — мямлит он как школьник, а не тридцатишестилетний руководитель отдела, — с этой стороны как-то можно выйти на улицу? Я не хочу встречаться кое с кем из другого зала, ну, где стол такой большой — это мои коллеги. Счёт будет непременно оплачен.
Девушка растерянно смотрит по сторонам, не зная, как быть. Щебечет что-то о том, что выход только с другой стороны.
— Умоляю, — в отчаянии просит Эрвин, вот-вот готовый снова упасть на уже отбитые о кафель колени.
— Ну-у… — она боязливо бросает взгляд в сторону двери на кухню. — Подождите минутку, пожалуйста.
— Спасибо большое, — Эрвин глупо улыбается, от чего официантка только ещё более пугливо шарахается и торопится выполнить заказ. Закончив с делами, она возвращается к Эрвину, который так и стоит тупо посреди зала. Вероятно, она сочла его каким-то наркоманом и решила, что лучше уж вывести этого человека, потому что, отмахиваясь от возмущений коллег — «потом объясню» — она действительно выводит его на улицу с чёрного входа.
— Надеюсь, у вас всё в порядке, — напоследок бросает она, и быстро исчезает из виду.
Весна. Прохладный воздух после жаркого дня и душного бара приятно освежает. Эрвин стоит какое-то время в переулке рядом с мусорными баками и пытается осмыслить всё, что только что произошло. Но осмыслить не получается. Он уже почти протрезвел, и от этого только хуже. Кажется, будто он сошёл с ума, раз позволил себе такое. И Армин… Он точно расскажет всё своему закадычному дружку Эрену, а тот растреплет на весь мир. И прости-прощай работа, потому что это просто унизительно для компании иметь подобного работника.
— Эрвин.
Он вздрагивает, когда прохладные пальцы прикасаются к лицу. Открывает глаза. Леви на удивление спокоен.
— Армин…
— Он не расскажет.
— Откуда ты знаешь?! — невольно повышая голос, вопрошает Эрвин, но Леви и бровью не ведёт.
— Просто знаю. Не расскажет. Я заказал тебе такси, пошли, — он уверенно переплетает их пальцы, и на душе становится спокойнее. Одним своим присутствием Леви усмиряет тревогу, ставит на место расшатанные работой нервы.
— А ты?..
— Что я?
— Ты не поедешь со мной? — разочарование предательски сквозит в голосе.
— А ты приглашаешь? — Леви лукаво улыбается и склоняет голову на бок. Он даже заигрывает очаровательно.
— Очень прошу, — честно отвечает Эрвин и дёргает уголками губ в попытке улыбнуться. Он просто не сможет уснуть в одиночестве своей квартиры, прокручивая в голове подробности произошедшего, переживая, что сделал всё неправильно.
В каком-то внезапном порыве он наклоняется и крепко прижимает к себе Леви. Вдыхает аромат его духов и геля для волос, зарывается носом в сгиб шеи. Тепло его тела утешает, успокаивает, унимает внутреннюю взвинченность, отпущенной пружиной вырвавшуюся из-под контроля.
Застигнутый врасплох, Леви сперва не двигается, но постепенно тоже расслабляется и обвивает руки вокруг его талии.
***
В такси Эрвин быстро уснул. Он едва ли помнит поездку, код от подъезда, лифт, код от двери… Лишь отрывочными мазками приятного сновидения всплывают в памяти моменты прикосновений Леви, объятий, поглаживаний по бедру, прохладной воды на губах и еле слышный шёпот: — Тебе нужно попить, а то будет обезвоживание… Вот, хорошо. Умница. И беглое прикосновение пальцев к разгорячённой коже, стирающих скатившиеся мимо рта капли. Приходит в сознание он только когда его, в полудрёме шатающегося на ногах, раздевает Леви. Ощущение того, как рубашка спадает с плеч, а тугой ремень слабеет, выбрасывает из сладкой неги. — Что ты делаешь? — спрашивает он достаточно резко и хватает Леви за запястье. — Пытаюсь помочь тебе принять душ, Эрвин, — Леви смотрит укоризненно и дёргает бровью. — Мне больно, отпусти, пожалуйста. Эрвин испуганно отдёргивает руку и краснеет. Стыдится, что причинил боль. Они стоят в его ванной комнате, смежной со спальней, в ослепляющем белизной освещении: Леви полностью одет, кроме обуви, а Эрвин почти полностью раздет. Он неловко скрещивает на груди руки, пытаясь прикрыться от неожиданной наготы, заставшей его врасплох. — Прости, пожалуйста. Я просто испугался почему-то, — признаётся он виновато. Будучи примерно на 30 сантиметров выше Леви, он чувствует себя в разы меньше и беспомощнее в сложившейся ситуации. Леви не смеётся над этим жестом, не ругается за внезапную вспышку. Он понимающе отступает, уважительно не опуская взгляда ниже лица. — Я могу уйти, раз уж ты очнулся. Просто от тебя… от нас, — он морщится, — слегка пасёт туалетом. — Прости, — ещё раз глупо извиняется Эрвин, не зная, что ещё сказать. Немного подташнивает и голова кружится. Сердцебиение подскакивает на порядок от резкого пробуждения, на лбу проступает испарина. Он чувствует себя очень нехорошо. Ноги становятся ватными, вот-вот подкосятся колени. — Мне уйти? — деликатно уточняет Леви и прижимает ладонь к его лбу. — Ты побледнел… тебе плохо? — Немного. Но не уходи, — только может ответить Эрвин. В горле отчаянно теснится ком, и он силится сдержаться, унять противное чувство, от чего лишь больше потеет и слабеет. Только не сейчас, только не сейчас, он просто не может так опозориться, не может… — Ну-ка присядь, успокойся, всё хорошо, — Леви понимает, что происходит, гораздо быстрее, чем Эрвин, и успевает вовремя его направить к белоснежному фаянсовому другу. Эрвина рвёт отвратительно горько. Много, слишком много алкоголя, смешавшегося со спермой, а потом взболтанного качанием в машине, и вот его выворачивает остатками жидкостей и закусок. Горло жжёт, всё тело трясёт, слёзы неконтролируемо катятся по щекам, но Леви не отстраняется в отвращении, а лишь придерживает за лоб и гладит по обнажённой, взмокшей спине. — Ничего, ничего, бывает. Не беспокойся. Как же глупо и наивно было мечтать «вскрыть скорлупку Леви», когда он сам для него открытая книга. Леви без труда считывает все его самые постыдные и низменные эмоции, потаённые страхи, униженную гордость и, лавируя между всем этим беспорядком, сохраняет лицо и достоинство, не желая усугублять ситуацию. А Эрвин плачет ещё сильнее: от рвущегося из сердца отчаяния, боли, что всё получается не так, как он хотел, от того, что он беспорядочный, плохой, грязный, неприятный. — Не плачь, — Леви просит, поднимая его лицо. Мерещится, будто светлые глаза тоже влажно блестят. Леви вытирает туалетной бумагой его губы, а слёзы — руками. Слабо улыбается и прижимается губами ко лбу. Эрвина ещё больше размазывает, и тогда Леви роняет его в свои объятия, укладывая бестолковую голову себе на грудь, и убаюкивающе покачивает, словно дитя.***
Когда Эрвин выходит из душа и одевается, Леви, напевая что-то себе под нос, готовит им бутерброды из того, что нашлось в холодильнике. Из заварного чайника струится пар, пахнет ягодами и бергамотом. Леви смотрится очень органично в его кухне, как будто не первый год тут хозяйничает. — Мы сможем забыть, что произошло в ванной? — Эрвин спрашивает умоляюще, когда садится за свой же стол словно гость. — А что произошло? — Леви ловко подыгрывает и наливает в кружку крепкий чай. — Пей, тебе станет лучше, Эрви. Эрви… Забавно. В устах Леви это звучит так мягко и знакомо, будто они женаты уже несколько лет. — Ты… не захочешь… — Эрвин мнётся. — М-м? — Кхм… тебе постелить на диване? Спросить он хотел вовсе не это. Но смелости не хватает даже посмотреть в любопытные серо-голубые глаза напротив. — У тебя на кровати что, не хватит места для двоих? — будничным тоном спрашивает Леви и отпивает чай, держа кружку странным образом за верх. Он всегда так пьёт, любые напитки, и Эрвин давно мучается вопросом: почему? Но отчего-то этот вопрос кажется слишком интимным, чтобы задавать его коллеге или даже парню в начале отношений. — Хватит. — Ну, это же хорошо. Леви кладёт ладонь на его предплечье и сжимает. — Я сбегаю в душ, не одолжишь какую-нибудь футболку, полотенце? — Да-да, конечно, — Эрвин приободряется, что может быть хоть чем-то полезен, и отправляется в спальню за вещами. Скрывшись от взгляда Леви, он останавливается и старается успокоиться. Дышать ровно. Внутри разыгралась целая буря. Хочется орать от восторга, от того, какой Леви на самом деле потрясающий, и как легко он показывает это Эрвину, доверяет ему свою нежность и ласку. Они оба столько времени ходили вокруг да около, обмениваясь резкими фразами да острыми как ножи взглядами, считая друг друга напыщенными мудаками, что теперь даже не верится, как такое было возможно. Ведь они совершенно не такие: Эрвин податливо мнётся пластилином в стройных руках, млеет от понимания и доброты, а Леви же настолько приземлённый и простой, что невозможно представить его высокомерным грубияном, каковым он показался в начале работы. В присутствии него всё ощущение власти и силы, которые даёт служебное положение, утекают как песок сквозь пальцы, а душа обнажается, являя взору Леви самые глубокие тайны. — Эрвин?.. Он вздрагивает и оборачивается. — Ты не возвращался целых пять минут, всё в порядке? — Да, — и это действительно так: стало гораздо лучше, — можно я тебя поцелую? Леви удивлённо вскидывает брови и подходит ближе. Эрвин подаётся вперёд и, обняв лицо ладонями, прижимается к губам. Мягко, бережно, трогательно. Целует без языка, только губы. Леви расслабляется в его касаниях, приоткрывает рот и позволяет Эрвину взять обратно кусочек власти — и он берёт её. — Я безумно влюблён в тебя, — признаётся Эрвин, отстранившись. Убирает с лица напротив упавшую чёлку, любуется. В этот момент становится совершенно неважно, что ответит Леви, даже если он откажет, отвернётся, скривится, уйдёт — в памяти Эрвина навсегда останется эта картинку смотрящего на него любимого лица. Леви в ответ внимательно изучает Эрвина, закусывает нижнюю губу, размышляя. Хочет что-то сказать, но вместо этого подаётся навстречу — на носочках — и снова целует. Эрвин пока не знает, что мешает Леви озвучивать чувства вслух, но языком тела он прекрасно их передаёт, и этого вполне достаточно.***
Несмотря на долгий день, сна ни в одном глазу. На часах перевалило за половину второго, комната погружена в лёгкий полумрак, освещаемый лишь рыжеватым светом ночника. По комнате гуляет прохладный ветерок из приоткрытого окна и хоть немного остужает поплавившиеся вперемешку мысли. Пока Леви принимает душ, под успокаивающий звук льющейся воды Эрвин прокручивает в голове весь день, и теперь чувствует удовлетворение. Тревога ушла — её умело словил Леви и вытряхнул прочь, уступив место спокойствию и умиротворению. Хочется спихнуть весь хаос этой ночи на алкоголь, но виноват, конечно, не только он. Срыв после воздержания вполне логичная вещь: Эрвин так часто фантазировал о том, каково это будет — быть с Леви — что всё естественно пошло наперекосяк. — Почему не спишь? В дверном проёме ванной стоит Леви в одной лишь огромной футболке, которая достаёт ему до колен. Это выглядит очаровательно, и Эрвин приподнимается на локтях, чтобы разглядеть получше тёмный силуэт в обрамлении белого света. Выглядит точно ангел, спустившийся с небес. — Почему-то уже не хочется. — Понимаю. Леви выключает освещение в ванной, шлёпает босыми ступнями по полу и ныряет под одеяло. Тут же льнёт ближе и устраивается щекой на его груди, точно делает это уже не в первый раз. Подобные жесты заставляют задуматься, а не суждено ли им было встретиться судьбой? Может быть, в прошлой жизни они тоже были вместе, поэтому всё так естественно развивается? — Забавно получилось, — бормочет в раздумьях Леви, выводя пальцами узоры на коже. — Что именно? Эрвин гладит его по плечам, тихо умирая от восторга, какой Леви аккуратный, маленький по сравнению с ним. И как он мог считать его не в своём вкусе? Это именно тот, кто ему был нужен всё это время. Тот, кого он сможет обнять, укрыть, сберечь полностью — в своих руках, сердце, уме. — Ну, у нас с тобой. Я думал, ты полнейший придурок, — он издаёт лёгкий смешок и поворачивается к Эрвину, устраивается подбородком на сложенных ладонях. — А я думал, что ты коротышка с высоким самомнением, — признаётся Эрвин шутливо, но улыбка быстро падает с его лица. — Господи, прости, это было так грубо. Леви кривится: — Да уж, жаль, что ты связался с таким коротышкой, теперь придётся постоянно горбиться. У Эрвина что-то обрывается внутри, сердце заходится рысью. Торопливо отстранившись, он садится у изголовья ровнее. — Я совсем не то… Это просто вырвалось, я не хотел тебя обидеть, мне очень нравится твой рост, он идеальный, ты идеальный, Леви, не думай, что я так о тебе думаю, или говорю, вовсе нет… — затараторил он глупые оправдания. От страха, что всё испорчено, кровь приливает к голове и путает мысли, щемит в где-то в районе солнечного сплетения. К его недоумению, Леви только поджимает губы, еле сдерживая улыбку, а потом и вовсе заливисто смеётся, обрывая судорожную тираду. — Ты бы видел своё лицо, — говорит он сквозь смех, — такая умора. Эрвин уязвлён, смущён, растерян. Он не знает, как поступить. Вроде бы Леви не обиделся? Или он просто притворяется? Он теперь запомнит сказанное и будет думать о нём хуже? — Прости меня, — повторяет он, и Леви, с трудом успокоившись, но всё ещё искрясь смехом, заверяет: — Ты чего вообще, меня невозможно обидеть такой глупостью. Я же знаю, что я невысокий, ну и что? Зато не бьюсь головой о дверные косяки, — хихикает он и успокаивающе гладит Эрвина по груди, нет-нет да задевая пальцами соски. Мурашки проходятся по коже, Эрвин тяжело дышит. Образуется тишина. Улыбка сползает с лица Леви, его глаза темнеют. Эрвин сглатывает. Жар щиплет лицо, он облизывает пересохшие губы. Леви роняет на них взгляд, слегка приоткрыв рот. Эрвин подаётся вперед, лихорадочно мажет языком по губам и проскальзывает меж зубов. Леви отвечает не менее рьяно, сталкиваясь с ним языками в беспорядочном танце. Они целуются жадно, горячо, мокро, воздуха не хватает, они буквально захлёбываются в этом поцелуе, но продолжают, хватаются друг за друга. Ладони Эрвина забираются под футболку, сжимают грудь, бока, талию, спину, задницу, которая так аккуратно умещается в его больших руках. Но и Леви не уступает, мнёт мясистое тело, ощупывает его, царапает короткими ногтями пресс, не сдерживается и забирается в исподнее. Эрвин стонет в чужие губы, дёргает бёдрами, а Леви продолжает, сминает, гладит, перебирает пальцами. Эрвин отстраняется, чтобы глотнуть живительного воздуха, которого катастрофически не хватает, и Леви, воспользовавшись моментом, заправляет резинку трусов под яйца и опускается вниз. Прошибает током под кожей, когда горячий язык скользит вдоль ствола, оставляя мокрый след. — Ты же чистенький, Эрви? — уточняет он, прежде чем продолжить, от нетерпения кусает живот прямо над лобком, аж поджимаются пальцы на ногах от удовольствия. — Д-да, справка в ящике, — он кивает неопределённо, — на той неделе сдавал анализы. — Так ты готовился, — Леви сладко мурлычет и одобрительно целует оголившуюся головку. Потом приподнимается на мгновение и опаляет горячим дыханием алое ухо: — У меня так давно никого не было, сладкий, надеюсь, ты трахнешь меня хорошенько, — и лижет ухо, кусает мочку. — Ты сделаешь это, Эрви? И крепко сжимает головку в кулаке, с нажимом проводит большим пальцем по уретре. — Д-да. — Хороший мальчик, — шепчет Леви. Спускается обратно бережными поцелуями, не обделяя вниманием соски и впадинку пупка, и берёт член в рот. Эрвин ожидал, что тот сможет взять неглубоко, может, наполовину, и это уже будет сверх всяких мечтаний, но Леви удаётся протолкнуть внутрь детородный орган почти целиком. — Блять… Леви… Леви… — Эрвин беспомощно оседает на подушках и тянётся бёдрами навстречу, комкая простыни в кулаках. Узко, горячо, мокро, это невозможно, его не хватит надолго такими темпами. Леви сосёт прекрасно, опытно, что заставляет гадать, сколько у него было партнёров прежде и какими они были. Просыпается животное желание присвоить Леви, чтобы больше никто не видел его таким развратным и умелым, чтобы только ему доставалась вся любовь. И при этом не хватает сил даже сколько-нибудь продержаться, подступающий оргазм покалывающими иглами медленно растекается по венам. — Леви, я… я… Леви… Леви — он не может выговорить ничего толкового, только стоны, всхлипы и жалкий скулёж. Налившемуся кровью члену слишком тесно в узкой глотке, каждая пульсация отдаётся во всём теле. Как раз вовремя Леви соскальзывает. Эрвин кончает позорно много для третьего раза за последние часов шесть. Вид Леви, взмокшего и раскрасневшегося, с припухшими губами и горящими глазами, то, как он облизывается, наблюдая за тем, как выжимаемая им сперма течёт по руке, щекочет сознание, судорожные импульсы пронзают тело в разных направлениях, отчаянные стоны унизительно обращаются скулежом. Убедившись, что больше ни капли не выжать, Леви намеренно проходится ещё раз пальцем по чувствительной головке, наблюдая, как Эрвина подбрасывает, а после: — Смотри мне в глаза, Эрвин. С трудом удаётся сфокусировать зрение как раз вовремя: высунув ярко-розовый язык, Леви слизывает часть семени со своей руки, а потом, довольный устроенным представлением, улыбается. Не найдя салфеток в ящиках прикроватной тумбы, он цокает и топает в ванную. Как сквозь пелену Эрвин слышит льющуюся воду, и вскоре Леви возвращается с рулоном туалетной бумаги. — Тебе бы обзавестить салфетками, — он укоризненно замечает и вытирает живот Эрвина. — Да, пожалуй. Его всё ещё потряхивает от каждого прикосновения. — Тебя же хватит на ещё один раунд, милый? — Леви спрашивает наигранно сладким голосом, а в глазах переливающимися отблесками сверкают дьяволята. Эрвин смущается. — Это был уже третий раз за сегодня… — стыдливо признаётся он. — Правда? Когда же был первый? Эрвин сглатывает, стыд разгоняет кровь. — В туалете бара подрочил… Леви прыскает. — Ну какой же ты у меня нетерпеливый, — он по-свойски садится на живот Эрвина, всё ещё в футболке, и сбрасывает её наконец, обнажая худощавое, но крепко сложёное тело. — Растяни меня. Он не просит, он требует, трётся задницей, яйцами о его пресс и прожигает душу насквозь пристальным взглядом. — Я хочу пить… — глупо выдаёт Эрвин не к месту. — Да бля, весь настрой сбиваешь, — Леви недовольно цокает, и нехотя сползает с удобного места. Когда он удаляется, Эрвин приподнимается на локтях и завороженно смотрит на ладное обнажённое тело. Под бледной кожей перекатываются крепкие мышцы, на спине, ягодицах и бёдрах рассыпаны созвездия родинок. Но слишком не хватает Эрвина на его коже, следов его любви, отпечатков рук на голой заднице, укусов и засосов на бёдрах… Он с немалым трудом берёт себя ментально и физически в руки, и в отсутствие Леви достаёт лубриканты и презервативы, специально заготовленные ради этого дня. Воротившись, Леви ставит рядом два стакана и разливает по ним воду из графина. — Спасибо. — Угу. Леви жадно опрокидывает воду, попадая частично мимо рта, и беглые струйки как в рекламе текут по его шее, соскальзывают по острым ключицам и далее по груди, капают с сосков. Он едва успевает отставить стакан, как Эрвин тянется слизать эту воду, словно щеночек, и Леви соответствующе треплет его за ухом. — Иди ко мне. Ловко подхватив Леви, Эрвин перекатывает его на другую сторону кровати и целует. — Повернёшься спиной? Он согласно мычит. — А… — Эрвин растерянно смотрит на свою коллекцию смазок, которую деликатно проигнорировал Леви, — с каким вкусом предпочитаешь? Или без вкуса… или может согревающую…? — Мне без разницы, я просто хочу твои толстые пальцы в своей заднице. Довольно-таки прямолинейно. Эрвин сглатывает. Глянув ещё раз на тюбики и флаконы, он решается взять разогревающую в надежде, что не ошибается с выбором. Он перехватывает Леви поперёк груди и укладывает на себя так, чтобы правая его нога перекинулась через бёдра Эрвина — так у него откроется удобный доступ не только к задней части, но и к не менее вкусной передней. Леви расслабленно размякает в крепких руках и лениво поглаживает вялый член. В этом состоянии орган такой небольшой, что легко умещается в его ладони. Мысль о том, как бы он тогда лёг в ладонь Эрвина безумно возбуждет. Выдавив обильно смазку между стройных ног, он размазывает её по яичкам и между ягодиц, легко проскальзывает средним пальцем. — Давай сразу второй, — Леви вздыхает с наслаждением и медленно двигает бёдрами. — Ты готовился, — шепчет он в ухо, сжимает пальцами правый сосок и тянет. — Да… в душе, немного… агрх… — он кривится — Больно? — Эрвин оставляет попытку протолкнуться вторым пальцем, не так-то хорошо Леви справился. — Нет, мне хорошо… Мне нравится грубость и немного боли, — признание слетает еле слышно, будто в чём-то постыдном. — Я не хочу причинять тебе боль. Эрвин трётся носом о щёку и целует горячую кожу. Смазка начинает печь пальцы, а значит… — Всё-таки разогревающую взял. Леви усмехается, но в выражении лица ни грамма веселья, он глубоко дышит и перестаёт стимулировать гениталии, выгибается и сводит ноги, Эрвин настойчиво их разводит и с усилием втискивает второй палец — в награду с нажимом проводит внутри по гладкой стенке, задевая простату. Леви всхлипывает. — Печёт… — Где? Леви сглатывает. Ёрзает, увиливает от пальцев Эрвина, которые упрямо давят на простату, член быстро наливается кровью. Леви тянется рукой вниз, но Эрвин ловко перехватывает обе руки и прижимает их к телу, полностью зафиксировав его в своих объятиях, большим пальцем гладит пылающие яички. Леви всхлипывает и пытается вырваться. — Эр-рви, печёт, — он повторяет на вздохе. — Терпимо или совсем плохо? — обеспокоенно уточняет Эрвин, а то вдруг аллергия или слишком высокая чувствительность. — Терпимо, но… я недолго продержусь, — он всхлипывает, — я хочу твой член. Он трётся задницей о гениталии Эрвина, размазывая смазку и по его органу. Ёрзает в его объятиях. Эрвин шипит и старается проникнуть третьим пальцем, но чертовски узко, Леви зажмуривается. — Потерпи, будь послушным мальчиком для меня, — горячо шепчет в ухо и облизывает его край, покусывает. Двигает пальцами внутри резко, тянет с усилием, хотя очень хочет быть нежнее. Но уже даже пальцам горячо, что уж говорить о нежной слизистой, набухшие венки пульсируют, анус судорожно сжимается вокруг. — Бля, бля, бля, — Леви ругается, — нет, нет… я не могу… Эрвин не успевает сообразить, что он делает не так, когда пульсирующий возбуждением член Леви выталкивает из себя семя без дополнительной стимуляции. Эрвин в немом восхищении, Леви в гласном отчаянии. — Блять, ну как же!.. Такого никогда не- Он постыдно скулит и хнычет, а Эрвин только прижимает ближе, ищет губами лицо, но тот упорно отворачивается. Приходится на мгновение освободить правую руку, наскоро вытирает её о простыни и поворачивает к себе заплаканное, разочарованное лицо. Сердце щемит кусочком вины. — Ты прекрасен, — с придыханием замечает он. — Нравится издеваться, да? Леви ужасно обижен, упорно отворачивается, но Эрвин не позволяет и впивается в губы, а в ответ — укусы. Он злится, он возбуждён и распалён, огрызается как рассерженный подросток и не принимает утешение. — Ш-ш-ш, — Эрвин баюкает, — всё хорошо, всё хорошо. — Нет! — он уязвлён тем, как легко кончил, как мало для этого понадобилось. Губы дрожат. — Ладно, я тогда прекращу. Закончим? Знает, что только больше провоцирует. Леви упрямо молчит и отводит глаза, обиженно поджимает губы. Эрвин сцеловывает слёзы и капельки пота. Собственный орган тоже печёт из-за размазанной по нему смазке, это правда пиздец. Кто же знал, что он настолько ускорит процесс для них, долго не имевших возможности насладиться друг другом. Но пока не услышит ответа, он не продолжит. Леви сдаётся: — Не заканчивай… Голос звучит пристыжённо, влажные ресницы дрожат. Леви такой трогательный в этот момент, такой нежно-уязвимый, что на задворках сознания оседает мысль: он сделает всё возможное, чтобы Леви как можно реже плакал, он будет беречь его счастье как маленький огонёк на холодном ветру. Добавив ещё смазки, Эрвин возвращается к начатому. После оргазма Леви ужасно напряжён. — Хэй, расслабься. Котёнок, всё хорошо, — льнёт губами к колкому виску. — Сладкий, нежный, хороший… — он перекатывает на языке мягкие как облачка слова, вполне имея их в виду — Леви для него именно такой. И тот действительно от этого млеет. Снова расслабляется на груди Эрвина и впускает пальцы. Внутри обжигающе горячо: кажется, Эрвину стоило почитать отзывы на лубрикант внимательнее и выбрать сегодня что-то попроще. Кажется, дискомфорт уже выходит за грань удовольствия, поэтому Эрвин торопится растянуть как можно быстрее, но есть и плюс в этой смазке: благодаря ней кожа особенно нежная, эластичная. Вскоре Эрвин трахает всеми четырьмя. Леви, прикрыв глаза, размеренно дышит. Его член снова полувстал… — Тебе больно от смазки, да? — разочарованно уточняет Эрвин. — Прости меня. — Нормально, я сам сказал тебе выбрать… Просто не ожидал… — Мне жаль, что я испортил наш первый опыт, — слёзы невольно подступают к горлу. Опять он ошибся. — Всё не должно быть идеально, Эрвин. Ошибаться — это нормально. Хотя трудно назвать ошибкой то, что я снова готов кончить всего через минут пять после предыдущего раза. Трахни уже меня, блять, я не могу. — Можно… Можно мне без презерватива? — Эрвин спрашивает осторожно. Он планировал предохраняться, но отчего-то… — Да. — А кончить… хотя нет, забу- — Можно, — Леви его прерывает и поворачивается лицом, — но потом отлижи мне. Эрвин сглатывает, губы пересыхают. Он никогда… Но Леви, такой уверенный в своей просьбе, бескомпромиссный. Не вынуждает, не заставляет, но открыто выражает желание, и это желание хочется подарить, хочется, чтобы ночь запомнилась навечно, хочется быть лучше всех его бывших, наверняка бывшие делали для него подобное? И даже больше? — Я сделаю, как ты скажешь. Леви усмехается, явно считав заминку, но не комментирует. Эрвин отпинывает с кровати дурацкую огненную смазку и хватает самую обычную, проверенную. — Перевернись на живот?.. — Нет, — Леви смело выдерживает взгляд, — я хочу видеть твоё лицо. — Но так будет больнее. — Мне всё равно, — Леви откидывается на подушки и широко раздвигает ноги — у него изумительная растяжка. Делать нечего, и Эрвин устраивается между них. Жар прежнего лубриканта понемногу спадает, хотя сложно сказать за Леви, ведь он принял её в себя в разы больше, поэтому он обильно — пожалуй, слишком, — льёт прохладу другого на припухшую, налившуюся кровью промежность Леви. Вид завораживающий, хочется на мгновение — или два — остановиться и просто рассматривать, трогать, но это томление замучает Леви, который придерживает колени в неудобной позе и хочет разрядку. Эрвин пристраивается головкой, пробует протолкнуться, но оказывается вовсе не так просто. — Котёнок, расслабься, — он бережно опускает одну ступню Леви на своё плечо и целует щиколотку, — я буду аккуратен. Впервые в льдистых глазах мелькает сомнение, желваки ходят. Он глубоко вздыхает и прикрывает глаза. Каждый мальчик с детства знает, что размер достоинства прямо пропорционален мужественности, и Эрвин всегда тихо радовался про себя, что ему повезло иметь такой ладный и крупный член, но впервые жалеет об этом. Не станет ли он проблемой в их отношениях? Глупым препятствием, которое разведёт по разным путям просто потому, что Эрвин не сможет удовлетворять Леви без боли? Лишь одной головкой он проскользнул в пылающую узость, а липкая тревога уже змеёй свернулась под ложечкой. А что если и для Леви такая боль впервые… Были ли среди его бывших парни с таким же размером? — Серьёзно?! Ты именно сейчас это решил спросить?! Может мне тогда узнать, у всех ли твоих бывших было такое узкое очко? Эрвин вскидывает голову, щёки жалит ужасом, а глаза до боли расширяются. Он что, умудрился сказать это вслух?! — Леви, я не то хотел… — мямлит он и беспомощно оседает, выскальзывая. Леви тоже опускает ноги. — Именно то! Боже… Нет, Эрвин, у тебя самый большой член среди моих бывших, доволен? — Леви возмущённо повышает голос, хмурится. Обычно, с таким выражением лица он спорит в офисе, так не должно быть сейчас. Должно быть по-другому. — Нет! Прости, я полный придурок, я не должен был, я не думал- — О да! Ты такой! Как можно, блин!.. Эрвин, зачем ты вообще о них думаешь?.. Агрх. — он фейспалмит, но через несколько секунд всё-таки смягчает пыл и добавляет: — Я же сейчас с тобой, я выбрал тебя. Это правда. Почему же Эрвин так часто думает о неизвестных ему бывших, которые были когда-то, больше года назад? На то они и бывшие: значит, не подошли. Жгучий страх вероятности оказаться очередным в списке Леви неприятно мажет по сердцу. — Я дурак, ты прав. Мне очень жаль, — он смотрит умоляюще. — Ты просто устал, — примирительно замечает Леви. — И я тоже, мне не стоило так срываться, ты прости. Но, пожалуйста, умоляю, меньше болтай, а больше делай, окей? Мы обязательно обсудим наши ожидания и переживания завтра, только не сейчас, когда я перед тобой в таком виде. Эрвин яростно кивает, надеясь, что выражением лица ясно передаёт глубокое сожаление, и снова пристраивается. Леви хмурится от болезненного растяжения, глубоко дышит и Эрвин в попытке смягчить его боль, приговаривает: — Ты умница, всё хорошо. Я уже почти всё, — он гладит напряжённые мышцы бёдер, пытается расслабить. В Леви покалывающе жарко — действительно, не как обычно, осталось ещё действие смазки. Он принимает его плотно, тесно, одно это дарит невероятное удовольствие. Проникнув до конца, Эрвин останавливается. Член буквально пульсирует возбуждением в облекающей узости. — Ты восхитительный, — слетает с губ. Леви лежит перед ним открытый и откровенный, волосы растрёпаны, щёки влажно горят, потемневшие глаза смотрят устало из-под полуопущенных ресниц, губы вызывающе приоткрыты. Не в силах сопротивляться желанию, Эрвин ложится на него, упираясь локтями о постель, одной ладонью подхватывает голову Леви за затылок и втягивает в медленный, тягучий как патока поцелуй. Начинает двигаться он так же плавно: по мере того, как позволяет тело Леви. Но даже такие движения дарят абсолютно новые, потрясающие ощущения. Казалось бы, это не первые отношения Эрвина, далеко не, но впервые секс ощущается так. Так чувственно, так по-настоящему, так правильно. Снова мелькают мысли о том, что они были предначертаны друг другу судьбой, и так глупо думать подобное в первый же день начала отношений, но… — Мне так нравится, — роняет Леви. — Мне так хорошо. Он наконец обнимает Эрвина за шею и притягивает ближе с напором, давая карт-бланш на продолжение, и Эрвин принимает его. Стоны Леви — музыка для ушей. Наивно думалось, что то, как он приглушённо и сладко стонал в баре — это пик мелодии, но даже близко нет. Зацеловывая влажное лицо, Эрвин вслушивается в каждый звук, создаваемый Леви: стоны, просьбы, мольба сильнее, сильнее, хлюпанье обилия смазки, шлепки яиц Эрвина по его заднице. Короткие ногти впиваются в спину, когда Леви, сжимаясь и содрогаясь всем телом, кончает, доведя себя нетерпеливой дрочкой, и это становится последней каплей, перевешивающей терпение. — Леви, Леви, Леви, — как мантру, как заклинание, как молитву повторяет Эрвин, прижимая его крепко к себе, изливается глубоко внутри. Уходит какое-то время, прежде чем им удаётся прийти в себя и пошевелиться: может, пару минут, а может — пару часов. Время замедляется словно в волшебном сне, сердца бьются сильно, стремясь прорваться через грудные клетки друг к другу. Первым нарушает молчание Леви: — Обычно я не позволяю кончать в себя, — звучит буднично, но Эрвин понимает, что признание важное. Он целует разгорячённый висок и приподнимается на локтях. Леви смущён и отводит взгляд, губы сжаты в тонкую линию. Эрвин решает ничего не отвечать, следуя подсказанному ранее совету, и вместо этого нехотя выскальзывает из теперь уже комфортно растянутого ануса. Не удерживается и запускает пальцы внутрь. — Агх… А! — Леви вскрикивает. Какая острая реакция! До чего чувствительный, невероятно. Эрвин отчасти достаёт из Леви своё семя и облизывает пальцы под прожигающим взглядом. А потом, спустившись на пол, утягивает его за собой через половину кровати и прижимается губами к анусу, проскальзывает языком. Понимая, что желудок за это спасибо не скажет, он высасывает обилие лубриканта и собственного семени изнутри, и послушно, выразительно глотает. Пусть он потом будет блевать дальше, чем видит, вообще насрать, одно то, как Леви тянет его за волосы, выстанывая его имя, стоит того. — Да, да, так… ты так хорошо работаешь ртом, Эрви, ммфх. Лучше, чем бывшие. От похвалы просто срывает башню, и он вкушает Леви с ещё большим рвением, вылизывает всё. Кажется, даже язык удлиняется, лишь бы достать глубже, дальше. Останавливаться вовсе не хочется, но силы предательски постепенно покидают тело. Куснув напоследок аппетитные мягкости, он отстраняется, тяжело дыша, льнёт к бедру, трётся о него, как послушный щеночек. Если бы у него был хвост, он бы обязательно им вилял сейчас. Леви лежит без сил и ничего не говорит. Какое-то время они проводят так, в тишине: слышны лишь отрывистые звуки тяжёлого дыхания. После секса, да ещё такого, клонит в сон, но Эрвин находит остатки сил для вопроса: — Тебе набрать ванную? Он знает наверняка, что чистоплотный Леви вряд ли бы отправился спать с головы до ног пропитанный разными липкими телесными жидкостями, но тот лишь качает головой: — Нет сил совсем. Давай спать. — Хорошо, — Эрвин целует коленку и поднимается на слабые ноги. Легко подхватывает Леви на руки и перекладывает на более чистую и сухую сторону кровати, вытирает стройное тело и, насколько возможно, мокрые следы на постели, укрывает одеялом. Потом чистит зубы, умывается и возвращается, ныряет рядом. Лежать на холодной и мокрой постели неприятно, но Леви укладывается щекой на его бицепс как на подушку, и ради этого можно потерпеть. — А ты ничего такой, Эрвин Смит, — бормочет он сквозь подступившую дрёму. Эрвин улыбается, убирает с лица Леви влажные волосы, гладит щёку. — Буду стараться стать ещё лучше, котёнок. Леви довольно мурлычет, прижимаясь щекой крепче к шершавой ладони, и проваливается в сон.
