Рыцари и драконы

      Шото медленно, с трудом приходит в себя, совершенно не понимая, который сейчас час. Он не помнит, как заснул. Память постепенно возвращается к нему, пока он безучастно смотрит на нижнюю часть двухъярусной кровати. Он поворачивает голову набок, и кровать слегка скрипит.       Бакуго сидит за одиноким столиком на одном из стульев и небрежно листает что-то в телефоне. Шото просто смотрит на него с отвисшей челюстью, его разум всё ещё не совсем проснулся. Блондин расслаблен, он не сутулится, как обычно, и не сидит прямо и настороженно. Просто… сидит, развалившись, в майке и спортивных штанах. Он красивее, чем кто-либо имеет право быть в такое раннее… утро?       Шото предполагает, что, должно быть, ещё утро, иначе отец, вероятно, пришёл бы с очередным неловким разговором о том, почему Шото не готов к тренировке.       Шото невольно стонет, переворачиваясь всем телом, чтобы оказаться лицом к лицу с Бакуго. Красные глаза устремляются вниз, встречаясь с глазами Шото.       Бакуго фыркает, выдыхая воздух через нос, и… улыбается?       — Можно сказать, что это здорово — спать, не беспокоясь о том, что нужно следить за временем.       — А? — это всё, что может выдавить из себя Шото, пока его мозг переваривает происходящее.       Бакуго сердито смотрит на него, но это ни к чему не приводит.       — Ты чертовски бесполезен по утрам, половинчатый.       — Что—       — Я пойду позавтракаю. Приходи, когда проснёшься. — говорит Бакуго, резко вставая и заставляя Шото слегка выпрямиться. — Или не приходи. Мне всё равно.       Шото смотрит, как Бакуго уходит, определённо не пялясь на то, как напрягаются его мышцы под тонкой тканью майки. Дверь закрывается.       — И тебе доброе утро, — сухо говорит Шото, обращаясь к пустоте.       Он отказывается от мысли поваляться в постели ещё немного, зная, что Бакуго, вероятно, осуждает его за каждую минуту, в течение которой он не появляется за завтраком. Обычно он мог бы проигнорировать завтрак, просто чтобы позлить этого самоуверенного дурака, но не в этот раз, ведь он собирается тренироваться с отцом.       Шото встаёт с кровати, слегка потягиваясь и глядя в потолок, проверяя свои конечности и суставы; разминает шею. Он чувствует себя хорошо — по крайней мере, физически. Шото, по крайней мере, осознаёт, что общение с отцом не лучшим образом сказывается на его психическом состоянии, но, несомненно, какая-то его часть тоже рада сегодняшнему дню — рада возможности посмотреть, на что он способен, проверить свои пределы.       Он пытается сохранить это чувство, пока собирается, даже несмотря на то, что его мысли крутятся вокруг того, что он снова будет тренироваться с отцом.

***

      Чуть позже Шото присоединяется к Бакуго в столовой и садится завтракать более сытно, чем за последние несколько недель. На его тарелке возвышается гора из фруктов, выпечки и сосисок. Это намного лучше, чем батончики с гранолой, к которым он привык.       — Доброе утро. — говорит Шото, откусывая сочный кусочек апельсина.       — Хм. — хмыкает Бакуго.       — Почему ты не завтракал? — спрашивает Шото.       — Не хотел уходить, пока ты не придешь, чтобы ты знал.       — Это мило с твоей стороны, — автоматически отвечает Шото. — Ты мог бы меня поторопить.       Бакуго смотрит на него с выражением крайнего ужаса на лице.       — Или нет.       — Никто этого не заслуживает. Кроме придурка передо мной. Он заслуживает того, чтобы его каждый день будили пораньше, — говорит Бакуго, почти ухмыляясь.       После этого Бакуго продолжает есть, и они погружаются в привычное дружеское молчание, с которым Шото уже хорошо знаком.       В кафетерии довольно многолюдно; даже поздним утром здесь полно профессионалов и аналитиков, которые забегают сюда позавтракать перед работой. Его по-прежнему впечатляют масштабы и размах всего происходящего.       Он доедает сосиску, прежде чем попытаться продолжить разговор.       — Как ты себя чувствуешь? Они вылечили твою… — Шото неопределённо показывает на свою правую сторону груди.       — Тьфу, — ворчит Бакуго. — Я в порядке. Ты достаточно хорошо ее зашил, так что они сказали, что особого внимания не требуется. Я пытался отказаться, но лекарь настоял на ускорении процесса.       Типичный Бакуго.       Блондин внезапно задирает майку, обнажая рану.       — Теперь всё в порядке. — настаивает он, как будто ему нужно, чтобы Шото увидел и признал это. Шото старается не отводить взгляд.       Конечно же, рана зажила и покрылась рубцами как надо; как будто время ускорило её заживление на неделю или две — и всё не так плохо, как опасался Шото. На груди Бакуго есть пятно, но оно менее заметно, чем…       — Эй! — Бакуго щёлкает пальцами. — Сюда.       Точно.       — Хорошо. — говорит Шото.       — Кстати, наши костюмы починили, — добавляет Бакуго, опуская майку. — Судя по всему, ЮЭЙ помогает им в этом.       — Верно, — говорит новый голос. Шото вздрагивает от знакомого звука. — Мы координируем наши действия с ЮЭЙ и многими другими агентствами героев, чтобы минимизировать ущерб от войны.       Старатель останавливается рядом с ними, уже в костюме. Шото слегка выпрямляется.       — Ты всегда говоришь так, будто читаешь словарь? — спрашивает Бакуго, ссутулившись.       Шото удивлённо приподнимает бровь, глядя на блондина, но его отец игнорирует эту реплику.       — Шото, ты скоро будешь готов?       Бакуго бросает на него вопросительный взгляд.       — Тренировка. — объясняет Шото. Бакуго кивает.       — Для Шото. — добавляет отец. Тодороки младший же искоса смотрит на него.       — Ты можешь прийти, — настаивает Шото. — Но, возможно, тебе будет неинтересно.       Бакуго равнодушно пожимает плечами.       — Всё равно больше нечем заняться.       Старатель возмущённо фыркает, но не возражает против приглашения Шото.       — Встретимся у той двери через двадцать минут. — говорит он, указывая через весь кафетерий.       — Спортзал? — спрашивает Бакуго с набитым ртом.       Старатель медленно поворачивает голову, как будто это движение не стоит затраченных усилий.       — Нет. Транспорт. Как подземная сеть ЮЭЙ.       Шото согласно кивает; систему безопасности ЮЭЙ им объяснили сразу после войны, как только все вернулись домой. Нетрудно представить, что академия помогла агенству его отца построить похожую подземную железную дорогу, чтобы передвигаться по городу.       — Или, может быть, путь к возвращению в академию. — внезапно понимает Шото.       — Ты ведь не собираешься отправить нас обратно, правда? — одновременно спрашивает Бакуго, внезапно прищурив глаза.       — Вы не поедете в академию, если вы об этом спрашиваете. — говорит отец Шото.       — Тогда договорились. — говорит Шото с видом человека, принявшего окончательное решение. Его отец кивает и уходит. Плечи Шото расслабляются, когда огненные наплечники исчезают из виду.       — Придурок, — говорит Бакуго.

***

      Полчаса спустя Шото и Бакуго снова проходят через кафетерий, одетые в костюмы героев. Шото распахивает дверь и входит в ярко освещённую комнату, где его отец стоит у ближайшей компьютерной консоли вместе с техником. В глубине комнаты находится большая приподнятая платформа, достаточно большая для грузовых контейнеров.       — Вы опоздали. — говорит Старатель.       Лицо Бакуго кривится, словно он сдерживает усмешку.       — Прошу прощения. Мне нужно было в душ.       На самом деле это была вина Шото. Он потратил время на сборы, откладывая неизбежное. Шото лишь бросает быстрый взгляд на Бакуго, который едва заметно кивает.       — Ладно. Тогда пошли, — говорит его отец. — На платформу.       Шото ничего не говорит и просто поднимается по ступенькам на платформу. Бакуго идёт следующим, а за ними — Старатель. Его отец и техник быстро кивают друг другу, но на этом всё.       Троицу внезапно уносит прочь, и от неожиданного движения и скорости Шото быстро сглатывает, чтобы не заложило уши. Странно, что он чувствует их движение, но не видит его отражения в окружающей обстановке; они смотрят на те же серые стены.       Старатель поворачивает голову, и Шото слышит хруст. Бакуго возится с одним из своих наручников, отстёгивая и застёгивая крепления.       Воздух вокруг них становится затхлым — вероятно, из-за того, что они находятся под землёй, но в нём также чувствуется неприятная скованность, напряжение. Шото чувствует это по тому, как рефлекторно напрягаются его мышцы, по тревожным взглядам, которыми обмениваются он, его отец и Бакуго. Но они связаны друг с другом во многих смыслах — они ждут, пока поезд доедет до пункта назначения, они же являются одними из немногих оставшихся героев, которые сражались с Шигараки.       Через несколько минут давление воздуха слегка меняется — это единственное предупреждение перед тем, как они резко останавливаются.       Шото упирается правой ногой в землю за мгновение до того, как это происходит, и его тут же сковывает лёд. Из рук Бакуго вырываются два взрыва, удерживающие блондина от внезапной остановки. На Старателя, кажется, не сильно повлияла остановка: он по-прежнему небрежно скрестил руки на груди. Огонь вырывается только с его левой стороны, как противовес. Шото стискивает зубы от увиденного.       Откуда-то снизу доносится жужжание, и Шото чувствует внезапное движение, когда они снова начинают подниматься вверх.       Платформа поднимается на уровень земли ещё через минуту или две, но когда это происходит, Шото в замешательстве хмурит брови. Они больше не в городе.       Или, по крайней мере, не в том же городе.       Перед платформой, на которую они прибыли, раскинулось широкое бетонное плато — сотни метров непрерывного, безупречного асфальта, лишь изредка размеченного для обозначения расстояния. Но за ним начинается спуск в другой город.       Шото думал, что Мусутафу выглядит плохо, но это нечто иное. Пейзаж совершенно разрушен: здания рушатся, из разбитых небоскрёбов торчат осколки стекла, улицы завалены обломками зданий. От одного этого зрелища Шото приходит в состояние повышенной готовности, его тело реагирует на угрозу возможного боя, нагреваясь, — что, если там всё ещё есть люди?!       Он оборачивается, ожидая увидеть продолжение разрушений, но спотыкается и делает шаг назад, проламываясь сквозь лёд, который он создал, чтобы удержаться на ногах.       — Это… прекрасно. — шепчет Шото.       Вместо разрушенного города Шото видит бесконечные ряды потрясающих, гигантских зелёных сосен, простирающихся далеко за горизонт — всего в нескольких десятках метров от их платформы.       Деревья невероятно высокие, настолько, что Шото мог бы легко пройти между ними, и даже самые нижние ветки не задели бы его. Он задирает голову, чтобы посмотреть наверх, а затем опускает взгляд. Земля покрыта пышной коричневой хвоей, усеянной яркими зелёными растениями, которые шелестят на лёгком весеннем ветру и просто живут. Он делает глубокий вдох, вдыхая свежий аромат хвои и суглинистой земли. Кажется, прошли годы с тех пор, как он в последний раз чувствовал что-то подобное — что-то такое свежее и живое.       Это разительно контрастирует с разрушенным бетонным кошмаром на противоположной стороне.       Шото оборачивается и замечает, что Бакуго испытывает те же ощущения: он поворачивает голову то в одну, то в другую сторону.       — Город ненастоящий. — говорит Старатель низким и тихим голосом на открытом воздухе, словно забыв, что они больше не в замкнутом пространстве.       — Ненастоящий? — в замешательстве повторяет Шото.       — Цементос и несколько других профессионалов построили его для нас. Чтобы… потренироваться, — Старатель делает паузу. — На случай, если в Мусутафу или где-то ещё что-то случится. — добавляет он.       При этих словах тело Шото наконец слегка расслабляется. Он пытается скрыть это, но у него вырывается прерывистый вздох — брешь в его броне. Он позволяет себе лишь одну мысль — возненавидеть этот момент слабости перед отцом, а затем продолжает, разминая пальцы, чтобы снять остаточное напряжение.       — Сюда мы также приходим, чтобы подготовиться к крупномасштабным операциям и тактическим действиям. — уточняет Старатель, указывая на бетонное плато перед ними.       — Хм. — хмыкает Бакуго.       Шото согласен с оценкой Бакуго; он понимает, почему им может понадобиться такое большое открытое пространство для тренировок. Некоторым причудам, как и его собственной, нужно много места, чтобы их можно было безопасно тренировать и тестировать. И как бы ему ни было неприятно об этом думать, спасение и операции в разрушенном городе могут вскоре стать их реальностью.       — Добро пожаловать на «Поле Омега», — говорит Старатель, глядя на плато и город. — Давайте начнём.       Бакуго щёлкает зубами, и Шото практически слышит, как за этим последует саркастическое замечание — что-то вроде «подходящее тупое название», наверное.       Но Бакуго ничего не комментирует, вместо этого он складывает руки на груди и откидывается назад в пассивной позе.       — Шото, — говорит Старатель, поворачиваясь к нему. — Как ты хочешь это сделать?       — Я… не знаю. — честно отвечает Шото. Он смотрит на свои руки, изучая их, а не на отца.       — Скажи мне, что бы ты хотел сделать, — спокойно говорит Старатеоь. — Чего ты хочешь?       Что-то ледяное шевелится под его броней, и он подавляет желание холодно рассмеяться в лицо отцу, который наконец-то задал ему этот вопрос.       Чего хочет Шото?       Много чего.       У него много того, чего он не может иметь: например, счастливую семью и детство, нормальную жизнь и учёбу, чёрт возьми, выбор во всём этом.       Шото делает глубокий вдох, пытаясь отвлечься. Есть то, чего он хочет и что мог бы получить. Он вспоминает неделю, проведённую с Бакуго, и то, чему уже научился. То, чего он хочет…       Мобильность. Чтобы быстрее передвигаться по полю, с лёгкостью набирать высоту.       Точность. Чтобы отточить прицеливание и фокусировку своей причуды, чтобы обездвиживать врагов, не замораживая всю область.       Контроль. Использовать обе стороны одновременно, не жертвуя мобильностью и скоростью, проверять и знать свои возможности. Достаточно, чтобы помогать людям — помогать Мидории.       Он хочет напарник.       Шото быстро качает головой, отгоняя эту мысль.       — Мне нужны мобильность, точность и контроль. — наконец говорит Шото.       — Ладно, — тяжело вздыхает Старатель. — Давай пока сосредоточимся на одном из них. Как насчёт мобильности?       — Ладно. — Шото непонимающе смотрит на мужчину. Энджи смотрит в ответ.       — Ты… ты не хочешь пояснить, что имеешь в виду? — спрашивает его отец.       — Не совсем. — инстинктивно отвечает Шото.       Бакуго кашляет где-то позади Шото, а Старатель сверкает глазами. Шото готов поспорить на тарелку собы, что его отец недоумевает, почему Шото попросил его о помощи, если он собирается вести себя подобным образом.       Есть что-то такое в личном общении с отцом, что всегда пробуждает в нём эту упрямую сторону, даже когда сам Шото хочет провести время с отцом. Он ничего не может с этим поделать после многих лет молчания и напряжения между ними.       Старатель поднимает большую мозолистую ладонь, чтобы потереть лицо, и делает глубокий вдох. — Ладно. Почему бы нам сначала не попробовать контроль?       Шото тоже делает глубокий вдох, напоминая себе, зачем он здесь. Он должен попытаться работать со своим отцом, даже если ему будет неловко. Даже если ему придётся быть немного уязвимым.       Он закрывает глаза и начинает дышать медленнее, считая вдохи и выдохи, снимая броню с себя по частям.       Пока он это делает, наступает напряжённая пауза: его отец достаточно терпелив, чтобы подождать, а Бакуго молча наблюдает за ними обоими.       Шото открывает глаза и смотрит на отца: «Хорошо».       Старатель кивает в ответ. Наступает неловкая, болезненная пауза, а затем Шото преодолевает её и начинает.       — Я хочу управлять одновременно обеими сторонами, — Шото замолкает, ожидая, что отец перебьёт его и спросит, почему он до сих пор этого не понял, но этого не происходит. — Я не хочу, чтобы это ограничивало мою способность двигаться или огневую мощь. На самом деле, управление моей силой — это часть этого, — размышляет Шото, теперь уже вслух. — Вспышка жара обладает значительной останавливающей силой, но я не могу регулировать взрыв так точно, как мне бы хотелось; он просто… происходит. Я думаю, что всё взаимосвязано, — продолжает Шото, слова сами слетают с его губ. — Если я смогу научиться контролировать и одновременно использовать свою причуду, я смогу стать более мобильным при использовании своей причуды. Это мастерство должно также дать мне гораздо большую точность. Часть точности, которую я хочу достичь, — это внешнее проявление моего огня, чтобы он сохранял форму после того, как я его призываю, — как это сделал ты в Хосу; и что-то вроде моего льда, и это возвращает нас к контролю, — Шото останавливается, чтобы перевести дух. — Но если я углублюсь в это, то после того, как я закончу действие, лёд не будет сохранять ту же текучесть или прочность, что и изначально; он просто превратится в лёд.       Старатель ничего не говорит, просто потирает подбородок, обдумывая слова Шото. По какой-то причине задумчивое молчание отца раздражает Шото больше, чем если бы тот его перебил.       Он хмурится и снова начинает говорить.       — Что касается передвижения, то на самом деле я хочу улучшить свою мобильность в воздухе. Льда достаточно, пока я на земле, но у меня не такой мощный огонь, как у… как у тебя, — Шото неловко сглатывает. — Или у Бакуго. Поэтому я не могу нормально летать или уклоняться в воздухе.       Шото останавливается, делая несколько быстрых вдохов, пока его щеки горят. Он не помнит, чтобы так много разговаривал с отцом с тех пор, как… ну, он не уверен. Со спортивного фестиваля?       — Ты неплохо справлялся, двумордый, — ворчит Бакуго. — По крайней мере, не отставал от меня.       — Хорошо, Шото. — говорит Старатель. Он внезапно хлопает в ладоши, отчего Шото слегка подпрыгивает. — Теперь у меня есть несколько идей. Давайте начнём с твоего контроля — «экстернализации», как ты выразился, — он делает паузу. — Покажи мне, на что ты способен.       Шото разминает плечи и начинает разминать остальное тело. Бакуго присоединяется к нему и разминается рядом. Через несколько минут Шото слегка кивает отцу и делает несколько шагов по бетонному плато.       Он делает паузу, чтобы собраться с мыслями. А затем начинает разжигать огонь.       Пламя быстро нарастает, его тело уже немного согрелось под весенним солнцем. Оно растёт и растёт, распространяясь вверх и вниз по его левой стороне — вдоль руки, пока обжигающее давление не становится невыносимым, и он выталкивает его наружу, в свою руку. Он представляет себе копьё, которым пользовался его отец, — длинную рукоятку и смертоносный наконечник.       Но когда он смотрит вниз, то видит лишь жидкое огненное месиво, стекающее по его руке и растекающееся по бетону, как лава.       Он не может быть таким слабым — не перед отцом, не сейчас.       Он сосредотачивается сильнее, направляя больше огня в свою руку, пока не вздрагивает от боли, но всё, чего ему удаётся добиться, — это превратить капающий огонь в настоящий водопад.       — Чёрт, — шипит Шото, и от его правой ноги расходится мороз, гася тлеющие вокруг него очаги огня.       — Это всё? — спокойно спрашивает Старатель. Бакуго, кажется, напрягается от этих слов.       Шото закрывает глаза и стискивает зубы.       — Да.       — Хм. — вот и всё, что говорит Старатель.       Воспоминания одно за другим всплывают в сознании Шото, и у него нет брони, которая могла бы защитить его, пока они прокручиваются в голове снова и снова.       — И это лучшее, что ты можешь сделать? — с презрением в голосе спрашивает отец. — Жалкое зрелище.       — И это всё? Этого недостаточно.       — Сделай это снова.       — Это все?!       — ЕЩЕ РАЗ!       Шото качает головой из стороны в сторону — достаточно сильно, чтобы вытряхнуть воспоминания из своей головы.       Его глаза распахиваются — теперь он сидит на корточках на земле — и устремляются к одному из наиболее сохранившихся зданий за плато.       — Шото… — начинает его отец.       Шото бросает на отца свирепый взгляд, заставляя его замолчать. Бакуго тоже, кажется, отступает на шаг.       Гнев, разочарование, обида — эмоции, с которыми он так долго боролся, — беспрепятственно вырываются наружу.       Он движется, вставая и делая шаг вперёд, лёд собирается у его ног, когда он поднимает ладонь. Его дыхание вырывается густыми морозными облаками, и внезапно становится холодно. Он вытягивает правую руку перед собой, и лёд откликается на его призыв.       Жидкий лёд стекает с его правого бока, змеясь по земле; его вены ледяные.       Раздаётся оглушительный треск, и перед Шото материализуется почти идеальное подобие небоскрёба, построенное исключительно из его льда. Оно меньше, но ненамного, этажей на 10 вместо 15 или около того.       Здание возвышается над троицей, по меньшей мере на сто футов над их головами; от свежего льда поднимается туман и рассеивается в воздухе.       Потребовалось всего мгновение, чтобы здание было построено изо льда, — и все трое уставились на него со смесью благоговения, замешательства и гнева.       А в следующий момент Шото щёлкает пальцами левой руки.       Пламя вырывается из-под левого бока Шото. Это бессмысленный, непрекращающийся пожар, охвативший всё здание и за секунду растопивший лёд до самой земли. После этого не остаётся ни капли воды, только следы ожогов на бетоне.       Старатель делает шаг вперёд, к нему.       Шото разворачивается и поднимает правую руку, чтобы построить ещё одно десятиэтажное здание изо льда.       — Шото—       Он снова щёлкает пальцами, и дом полностью тает.       — Остановись... — умоляюще говорит Старатель.       — Я сделаю это, когда найду свой предел. — огрызается Шото.       Шото проводит правой рукой по телу, и лёд снова принимает форму здания, но края у него более мягкие, менее чёткие.       Он снова сжигает его, как только оно успевает сформироваться.       Гнев охватывает его, бурля в крови вместе с огнём и льдом.       Он делает это снова.       И еще раз.       И еще раз.       — ЭТО ТО, ЧЕГО ТЫ ХОТЕЛ? — внезапно кричит Шото, возводя новые здания.       — Сынок, пожалуйста, остановись. Я не… Я не… — Старатель тянется к Шото, но тот снова отступает, не давая себя схватить.       — ТАКИМ ТЫ ХОТЕЛ ВИДЕТЬ ТОЙЮ? — кричит Шото, снова сжигая здание. Старатель останавливается на месте, протягивая руку к Шото. Он отворачивается, глядя на разрушения перед собой.       — Тодороки! — кричит кто-то, но Шото продолжает возводить ещё одно здание.       — ТОДОРОКИ! — снова кричит он. — Шото сжигает его.       — СТОЙ! — кричит ему голос. Чья-то рука хватает его сзади, тянет, разворачивает. — СТОЙ!       Это—       Бакуго.       Глаза Шото расширяются.       — Шото, тебе нужно остановиться, — неожиданно мягко говорит Бакуго.       — Я… — Шото наконец замолкает, глядя на свои руки. По его руке вверх и вниз ползёт иней, покрывая её скользкими пятнами. С левой стороны поднимается пар.       — Дыши со мной, — говорит Бакуго, делая глубокий медленный вдох. Красные глаза притягивают его взгляд, успокаивая.       И Шото делает это. Он дышит вместе с Бакуго — вдыхает, а затем выдыхает — в течение минуты, пока пар и лёд медленно рассеиваются.       — Прости. — неуверенно произносит Шото, переводя взгляд с Бакуго на своего отца, у которого было разбито сердце.       — Пойдём. — говорит Бакуго, таща Шото к их сумкам на платформе лифта и оставляя Старателя стоять в одиночестве на бетоне.

***

      Десять минут спустя они сидят на ковре из сосновых иголок, недалеко от входа в лес. Высоко над ними на ветру покачиваются большие зелёные ветки и иголки. Тело Шото немного болит, и, возможно, у него слегка повышена температура, но после его… демонстрации не осталось никаких последствий.       Медленно, не торопясь, Шото разворачивает ткань, которой был обернут бенто, который передал ему Бакуго. Бакуго делает то же самое напротив него, прежде чем сломать палочки и начать есть.       — Прости, Бакуго, — говорит Шото, глядя на свою еду, одновременно и голодный, и нет. — Я… потерял контроль.       — Всё в порядке, — говорит Бакуго между укусами. — Такое случается.       — Я не должен был подвергать вас обоих опасности, — смущённо говорит Шото. — Герой так не поступает.       Бакуго разражается смехом.       — Думаешь, я не подвергал тебя опасности, когда в прошлом году поджарил твою задницу из гаубицы? Когда я сорвался после этого? Когда меня… схватили? — его голос срывается на последнем слове.       — Ну… — начинает Шото, но замолкает.       — Ну и? — говорит Бакуго.       Несмотря на свои методы и отношение к жизни, Бакуго всегда — всегда — пытался быть героем. Этим Шото и восхищается в нём. Поэтому он меняет тему.       — Я не должен был так срываться на отца. — вместо этого говорит Шото.       Бакуго усмехается, зачерпывая немного риса.       — Судя по тому, что я видел, этот ублюдок это заслужил.       — Это были просто… воспоминания, — вздыхает Шото, вертя в руках палочки для еды. — Воспоминания, которые меня задели.       — Тебе не нужно извиняться за это, — ворчит Бакуго. — Если хочешь, можешь поговорить с ним. Или не надо. — пожимает он плечами.       — Мне всё равно жаль, — говорит Шото. Бакуго смотрит на него, и его красные глаза сверкают в лучах солнца. Шото замирает на месте.       — Тогда извлеки из этого урок. Я извлёк урок из своего дерьма — контроль, сосредоточенность и… — Бакуго корчит недовольную рожицу. — Работа в команде.       На лице Шото появляется едва заметная улыбка.       Он наконец начинает есть бенто, наслаждаясь разнообразием вкусов. Пока он жуёт, он оглядывается по сторонам, рассматривая красивую зелень вокруг них. Ветерок шелестит соснами и кустарниками, успокаивающе шепча. Кажется, что это совершенно новое место, где он не терялся пятнадцать минут назад. Отсюда он даже не видит, что находится за линией деревьев.       Проходит несколько спокойных минут, и температура тела Шото приходит в норму. — Ты назвал меня по имени, — говорит Шото, доедая салат.       — Тодороки? — небрежно спрашивает Бакуго.       — Нет, — фыркает Шото. — Ты знаешь, что я имею в виду.       — Прости, если это тебя задело. — тихо говорит Бакуго.       — Я должен был это записать, — говорит Шото, не моргнув глазом. — Класс никогда не поверит мне, когда я скажу, что ты извинился передо мной.       — Эй, придурок! — Бакуго роется в грязи рядом с собой, хватает камешек и бросает его в Шото.       Шото смеётся — и на мгновение может дышать спокойно, без давления со стороны отца и тренировок.       Он хочет сказать что-то ещё, но не может. Это же Бакуго.       Он почти доедает бенто и начинает снова заворачивать его остатки, убирая в сумку. Бакуго следует его примеру, завязывая свой собственный пакет. Сердце Шото бешено колотится.       — Я не возражаю. — внезапно говорит Шото, и у него снова что-то не так с дыханием.       — Хм?       Чёрт, почему он всегда такой туповатый?       — Я не возражаю тому, что ты звал меня по имени, — говорит Шото, закидывая сумку на плечо. — Это было единственное, что меня тронуло.       Бакуго отворачивается от Шото, но кивает в знак согласия.

***

      Пара идёт по лесу, и по пути Шото протягивает руку, чтобы коснуться грубых, покрытых рябью стволов деревьев, и проводит рукой по коре, ощущая её шероховатость. Когда они выходят из леса, рядом с ними оказывается Старатель. Бакуго отходит от Шото, и они на мгновение встречаются взглядами, прежде чем Бакуго протягивает руку, и Шото снимает с его плеча сумку. Бакуго направляется к платформе, сбрасывая их сумки, а Энджи подходит к Шото.       Старатель останавливается в нескольких метрах от Шото и замирает.       Затем он кланяется, низко и почтительно.       — Прости, Шото.       Шото удивлённо раздувает ноздри. — За что?       — За то, что я сейчас не скажу, так этого много, — говорит Старатель, снова вставая. Его глаза налиты кровью, и он снова выглядит измотанным. — Но особенно за то, что привел тебя к этому.       — Ладно, — сухо говорит Шото. — Я прошу прощения за то, что подверг тебя опасности.       Странно слышать, как его отец извиняется, и в то же время приятно, это само по себе редкое и незнакомое событие.       — Ты был прав, — хрипло говорит Старатель. — Именно этого я хотел от Тойи, когда был… моложе, — Шото прищуривается, глядя на отца. — И я был неправ. Он никогда не смог бы стать таким, как ты, и тебе не нужно быть таким. Я поставил вас обоих в такое положение. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь это исправить. Для него… уже слишком поздно, — его отец отводит взгляд от Шото, впервые прерывая зрительный контакт. — Но не для тебя.       Шото напряжённо кивает, застигнутый врасплох честностью отца.       — Всё, что я могу сейчас сделать, — это снова предложить свою помощь. Я был бы рад возможности научить тебя как следует. Если тебе интересно. — мягко говорит его отец, что для него нехарактерно.       Логично, что стоит попробовать. Он это знает. Но Шото почти разворачивается и уходит из принципа.       И всё же — его отец старается. Учится. Растёт. Он тоже живет в первый раз.       Может быть, Шото тоже сможет чему-то научиться и, по крайней мере, не позволит этой поездке пройти впустую. Даже если большая часть Шото противится этой идее, особенно после его недавнего взрыва.       Старатель терпеливо ждёт, пока Шото обдумывает это.       — Ладно, — говорит Шото, и это слово звучит как скрежет гравия.       — Спасибо за возможность, — говорит Старатель, снова кланяясь. Шото неловко переминается с ноги на ногу и смотрит на Бакуго, не привыкшего к такому. Блондин всё ещё стоит в стороне, вне пределов слышимости, но наблюдает за ними. Шото неловко стоит, не зная, стоит ли ему пытаться продолжить разговор.       Его отец внезапно выпрямляется и жестом приглашает Шото следовать за ним.       — Как бы странно это ни звучало, но раньше ты почти одновременно использовал обе половины мозга и хорошо контролировал каждую из них, когда ты был…       — Верно. — говорит Шото, прерывая отца.       — Тебе просто нужно умерить свой пыл.       — Верно. — снова говорит Шото сухим от сарказма голосом. — Просто сосредоточиться. Очень полезно.       Его отец быстро оглядывается на него, нахмурив брови, прежде чем остановиться на плато.       — Попробуй снова вызвать огонь наружу. — говорит Старатель.       Шото вздыхает, но начинает направлять огонь в левую руку. Мерцающее оранжевое пламя собирается в его ладони, почти, но не совсем, превращаясь во что-то, прежде чем исчезнуть. Шото в отчаянии трясёт рукой, и капли огня падают на асфальт.       — Тебе нужно представить, каким ты хочешь его видеть.       — Да, — настаивает Шото. — То самое копьё, которое ты использовал в Хосу.       Его отец делает медленный вдох, прежде чем продолжить.       — Это должно быть что-то, что ты можешь ясно представить, что-то, что ты можешь держать перед собой, — Старатель вытягивает перед собой левую руку, и мерцающая искра вспыхивает, оживая; огонь течёт вниз и вокруг неё, обретая форму. — Для меня подходит копьё, но для тебя… это может быть что-то совершенно другое. Представь, что это продолжение тебя — ты контролируешь его, придаёшь ему форму.       Он вращает копьё в ладони, и от него расходятся тонкие огненные дуги, так что остриё направлено вниз. Он вонзает его в асфальт, медленно убирая руку и оставляя его на месте перед ними. Оно не исчезает.       — Сосредоточься, Шото, — убеждает его отец. — Попробуй ещё раз.       Шото смотрит на копьё, его взгляд скользит по тлеющей форме перед ним. Он задерживает взгляд на копье, затем закрывает глаза. Он начинает мысленно обводить его, начиная с нижней части древка — рукоятки, светящейся огнём. Он начинает представлять, как оно обретает форму в его руке, — и останавливается.       Это не его копьё. Это копьё его отца.       Но это его огонь.       Шото стирает из памяти образ копья и возвращается воспоминаниями намного, намного дальше, чем Хосу. Назад в детство. Назад в ту комнату. К тому, что он когда-то хотел взять в руки, но так и не смог.       Он вызывает в памяти новый образ, гораздо более знакомый, гораздо более личный. Шото начинает с рукояти, вспоминая изящную, детально проработанную работу. Он открывает глаза и смотрит на свою левую руку.       Из его ладони медленно появляются крошечные огненные нити, которые сплетаются друг с другом, образуя красивое искрящееся полотно. Постепенно оно начинает обретать форму.       Через несколько секунд изображение становится достаточно чётким, чтобы Шото смог разглядеть ревущего дракона, рукоять меча, на которую он когда-то часами смотрел, обрамлённую доспехами семьи Тодороки.       Рядом с Шото Старатель резко вдыхает, продолжая недвижно смотреть на старания сына.       Детали становятся всё более чёткими, рукоять обретает большую выразительность, а крестовина следует за ней по пятам. Шото продолжает смотреть, сосредоточенно, но с недоверием, как меч обретает форму в его руке.       Через минуту он уже держит его в руках.       Впервые в жизни он держит свой меч. Он удивительно холодный в его руке — как будто сделан из чего-то совершенно другого, а не из огня.       Его сердце бешено колотится в груди, счастье и гордость наполняют его. Он наконец-то сделал это!       Его отец ошеломлённо смотрит на него. Шото осторожно начинает водить рукой. Меч остаётся в его ладони, а когда он размахивает им, за ним остаётся горящий след, как от копья его отца.       Шото подносит правую руку к крестовине меча, держа её прямо над тлеющим огнём. Вокруг неё рефлекторно образуется ледяная корка, готовясь к соприкосновению. Он осторожно опускает руку, чтобы коснуться пламени. Отлетают искры, падая на землю и руки Шото.       Он не горит.       Он проводит правой рукой по гладкому лезвию меча и вздрагивает от неожиданности, словно окунув руку в прохладный ручей.       Его взгляд на мгновение затуманивается, но меч исчезает.       — Чёрт возьми. — говорит Бакуго у них за спиной.       Шото игнорирует комментарий, тут же опускает взгляд на свои руки и снова сосредотачивается. На этот раз меч формируется быстрее, детали не столько сшиваются воедино, сколько возникают из ниоткуда.       Быстро, словно боясь, что он снова исчезнет, Шото разворачивает руку и вонзает меч в асфальт рядом с отцовским копьём. Он легко и плавно погружается в землю.       Он не отпускает её сразу, внезапно засомневавшись. Он медленно дышит, осторожно ослабляя хватку и отстраняясь.       Меч не исчезает.       — Чёрт возьми. — вторит ему Шото.       Перед ним, вмурованный в бетон, стоит его меч. Тот, что он создал. Из своей памяти. Из своего огня.       Его отец переминается с ноги на ногу, но ничего не говорит — просто продолжает смотреть на меч с напряжённым выражением лица.       В голове у Шото возникает мысль, и он выравнивает дыхание. Снова сосредоточившись, Шото опускает руки вдоль тела.       На этот раз по его рукам потекло не только огненное пламя, но и ледяная причуда, покрыв его правый бок игольчатыми морозными узорами, а левый — пятнами пламени. Рукояти начинают обретать форму в его руках, но он чувствует, как они ускользают, и это двойное усилие оказывается на удивление утомительным.       Он закрывает глаза и снова обращает внимание на детали с каждой стороны. Он начинает потеть от напряжения, но чувствует, как формируются мечи.       Он стискивает зубы, и в глубине его горла зарождается низкий крик, когда его мышцы протестующе кричат, но он не останавливается. Он продолжает, крича.       Наконец-то, наконец-то — он открывает глаза и смотрит на свои руки. На два почти одинаковых меча — огненный и ледяной.       Он двигает ими, наблюдая, как лёд потрескивает в воздухе.       — Невероятно, — наконец произносит Старатель низким голосом. — Это…?       — Да, — говорит Шото, наконец-то глядя на отца с торжеством. — Это они.       Шото кладёт два меча рядом с ними, а также копьё и второй меч. Он отступает назад, оглядывая всё это, и устало вздыхает.       Это не всё, чего он хотел, но это начало. Это намного больше, чем было у него раньше. Он не собирается использовать оружие ближнего боя, даже если, держа меч, он чувствует себя героем. Дело не столько в форме, сколько: это контроль, это точность; единственное, чего не хватает, — это мобильности, но у него есть кое-какие идеи.       — Спасибо, — говорит Шото, поворачиваясь к отцу и безуспешно пытаясь улыбнуться.       Старатель, кажется, замечает его старания и пытается подражать ему. Он выглядит расстроенным, но Шото всё равно это ценит.       — Всегда пожалуйста.