Ты на земле, я — в небе, и весь мир будет нашим

Саундтрек Амели на мели — Наизусть

Настроение Pornofilmy — Я так соскучился

      

      ***

             Электрический импульс. Он длится от одной до двух тысячных секунды. Через синапсы ближайшие нейронные клетки передают сигнал соседним, распространяя волну нервного возбуждения до спинного мозга, затем — вверх до ствола головного мозга. От одной до двух тысячных секунды на каждую связь.              Электрический импульс приводит в движение, заставляет остановиться, сохраняет воспоминание, пробуждает реакции, формирует слова.              Один из многих электрических импульсов достигает двигательных нервов и стимулирует сокращение мышцы, одной из сжимающих чужое запястье. Электрический импульс порождается в ответ на звук окружающего мира, достигает головного мозга, проходит через нейронные связи к той части, что распознает набор импульсов как знакомый голос. Очередной набор синапсов обусловливает ощущение давления в груди.              Порожденный инородным устройством, электрический импульс проходит тот же путь. Нейронные клетки не анализируют источник импульса. Возбуждаются и передают. Набор электрических импульсов несет информацию.              Набор электрических импульсов способен привести в движение, заставить остановиться, стереть воспоминание, подавить реакции, формировать приказы.              Электрический импульс проходит по нейронным связям и достигает области головного мозга, ответственной за хранение воспоминаний. Набор электрических импульсов несет информацию. Уничтожить воспоминание.              Электрический импульс гаснет, исчезает… поглощается, не достигая области мозга, ответственной за хранение воспоминаний.       «Никто не сможет забрать меня у тебя».       

      ***

      «…мы не можем получить доступ к записям чипа с воспоминаниями Калеба. Целостность чипа — 93 %. Похоже, он не повредил его, а намеренно «запечатал» свой мозг. Патрульные данные, которые мы загружаем, исчезают, как только достигают определенной области. Их не отклоняют и не перехватывают. Они просто исчезают, будто…»              «Будто их засасывает черная дыра».       

      ***

             Холодный свет кабинета усиливает боль в висках, но я даже не думаю достать руку из кармана, пока не раздается стук в дверь. Адъютант подходит к столу и рапортует:              — Полковник, аттестация курсантов завершена. Пятеро из сорока двух отказались от медицинского обследования.              — Хм.              — Полагаю, слухи, появившиеся после взятия под контроль Флота «Туум», не удалось полностью подавить. Курсанты ждут в допросной. Опросите их лично?              — Да, Лиам. Буду через десять минут.              Они в том же возрасте, что и я в последний год обучения в Академии. Я знаю, что должен сочувствовать. Слухи о чипе разнятся. Кто-то боится боли или смерти, кто-то верит в рассказы о монстрах. Но чаще всего причина в людях. Почти у каждого пилота есть свой якорь.              Мысли об этом уже давно не вызывают эмоций.       Взгляд падает на бледный след от укуса, который проступает чуть яснее, когда пальцы левой руки сжимаются в кулак. Левая рука тянется к карману и нащупывает металл подвески. Цепочка еще теплая.              Правая рука тянется к телефону.              «Калеб, помнишь, ты уехал в Университет Скайхейвена и пообещал, что мы будем звонить друг другу каждую неделю? Давай с этого момента звонить друг другу каждый день?»              Мысли об этом никогда не перестанут вызывать эмоции. Контролировать их уровень — необходимость, но чувство вины в глазах не спрятать. Не от тебя. Откладываю звонок до вечера.              Дом снова далеко, и я скучаю каждую минуту. Между Линконом и Скайхейвеном тысяча километров по воздуху, и я отдал бы все, чтобы быть рядом, но расстояние относительно.              — Ты разве не помнишь наше обещание? Ты станешь охотницей, я — пилотом. Ты на земле, я — в небе, и весь мир будет нашим.       — Но земля так далеко от неба. Что, если мы будем реже видеть друг друга?       — Не переживай, я буду летать в небе прямо над тобой. Я буду на расстоянии одного взгляда.              Расстояние относительно. Сколько ты помнишь себя, я — в сантиметрах. Мы крепко обнимались, не выдерживая даже дня разлуки после ссоры, сидели, прижимаясь друг к другу в нашей крошечной секретной базе на чердаке, лежали под одним одеялом, укрываясь от грозы, готовили почти каждый вечер, касаясь плечами. Близко?              Близко, когда этот взгляд? «Ты очень дорог мне, никто не заменит тебя». А потом «но». Несказанное, но неизменное. Сантиметры? Световые года.              Я стал эгоистом. Ничего не изменилось, но мне надоело играть в эту игру. Никакой я тебе не старший брат, мелкая.              Ты закусишь губу — расстроена, моргнешь — врешь, а этот взгляд… Он говорит, что не к месту, невовремя. Говорит, что стыдишься. Сводишь брови, но не спрячешь румянец на щеках — тебя влечет ко мне. Если бы не это, давно бы уже смирился.              Можно посчитать расстояние количеством тайн между нами. Ты всегда злилась на меня за скрытность. А с чего я должен был начать? С первого раза, когда ты умерла? Рассказать про второй? Как на это смотрела та, кого ты назвала бабушкой? Как я искал тебя после взрыва? Я хотел украсть тебя, сбежать, укрыть от всего мира, да только идти было некуда. Позже я понял, что есть зло пострашнее.              Я мог бы посчитать расстояние между нами количеством мысленных «допустимо». Насколько это рискованно? Я могу погибнуть? Сколько людей пострадает? У них есть семьи? Тогда я думал, что взвешиваю цену, но сейчас понимаю, что в борьбе за твою жизнь нет никаких «недопустимо». Чужой? Подменили? Не узнаешь? Что отделяет «твоего» Калеба от полковника Калеба? Какой-то чип? Количество спусков курка?              «Я совсем не знаю тебя». Да ты не знала никогда, мелкая.              Я был не слишком далеко, даже когда умирал сам в том шаттле, отключенном от системы навигации.              Я был слишком далеко лишь однажды, когда сжимал холодную руку и умирал вместе с тобой. Тогда я еще не знал, что ты очнешься.              «Нет… не забирайте ее…»              Главное решение принял еще тот Калеб, что кричал, когда они убили тебя. Что поклялся, что все эти люди, кто стоял там и смог совершить с тобой такое, они… не должны существовать. Каждый из них.              Они сделали это снова, но было легче: я ждал, что ты очнешься. Неважно, что забудешь, я представляюсь снова. «Привет, ты проснулась? Я Калеб. Я всегда буду рядом с тобой».              Очередной день подходит к концу. Из сорока двух курсантов только один отказался от медицинского обследования.              ***              Открываю дверь своей квартиры, но дом снова далеко. Достаю цепочку из кармана, снимаю униформу, потому что ты ненавидишь ее.              Отвечаешь после двух гудков. Лицо унылое, улыбнуться не пытаешься. Держишь обещание: не игнорируешь трещины, не делаешь вид, будто все как раньше. А мой мир только что стал чуточку ярче.              — Привет, мелкая. Как прошел день?              — Все в порядке, немного устала.              — Ты не переоделась. Снова допоздна гонялась по всему Линкону за большими грозными Странниками?              Не гонялась. Ты была в офисе до девяти, а после — сразу домой. Даже в магазин не зашла.              — У больших грозных Странников сегодня выходной. Засиделась в офисе, оттуда доступа больше.              — Не-ет, так не пойдет. Нам придется что-то сделать с этим лицом. Эй, ты помнишь мою клятву?              — Которую? Что больше никогда не будешь запирать меня?              Опускаю глаза. Вспышка головной боли напоминает о том, что я должен держать эмоции под контролем. Мне не привыкать. Игриво прищуриваюсь:              — Ту, в которой я пообещал, что всегда буду тем, кто поднимет тебе настроение. Никаких исключений. Даже если я — причина плохого.              — Калеб, когда ты приедешь?              — Хм-м, дай мне подумать… Как насчет завтра?              — И ты говоришь мне об этом только сейчас?!              Изображаешь свое фирменное злобное лицо, но не можешь сдержать улыбки. Мой мир становится еще чуточку светлее, а короткий электрический разряд в сердце волнует сильнее боли в висках. Хотел сделать сюрприз, но больше ни минуты не мог выдержать этого унылого взгляда.       

      ***

             Встречаешь меня на вокзале, и я говорю «Пойдем домой». Пока меня не было, зацвели азиатские яблони. Говорила, что не любишь их, но улыбаешься, когда розовый лепесток щекочет кончик носа.              — Это ты сделал! — ты возмущаешься, а я верчу руками в воздухе, демонстрируя непричастность.              — Теперь во всех проявлениях гравитации будешь обвинять меня?              Ты недоверчиво прищуриваешься, и второй лепесток падает на кончик носа, а три других застревают в волосах.              Улицы проносятся слишком быстро. Каждую я знаю наизусть, каждая вычерчена кривыми линиями и забавными рисунками на нашей секретной карте и в глубине моих воспоминаний. Тайные базы обозначались кодовыми словами в старой тетрадке, что сгорела вместе с домом. Тайные базы обозначены улыбками, игривыми взглядами и звонким смехом в сокровенных уголках памяти, куда никому не добраться. Я придерживаю тебя за талию совсем слегка, а хочется прижать к себе так, что дышать тяжело. Твой байк мчится по улицам слишком быстро.              Я соскучился. Время убегает, когда я готовлю ужин, а ты стоишь рядом. Солнце почти издевается, скрываясь за горизонтом за пару мгновений. Завтра улетать.              Я стелю на диване, ты говоришь о бессонных ночах, и я отвечаю не подумав, что привык. Это могло значить что угодно, но брови дернулись вверх — ты поняла. Теперь поняла. Знаешь, что бывает так, что не спишь из-за кого-то, раздираемый изнутри, и оно не вмещается, потому что нужно отдавать, потому что не подавить.              Разговоры складываются легче, мы почти привыкли друг к другу заново, но неизменно приводят к большому и страшному мыльному пузырю между нами, который появился, когда я признался, и растет с каждым днем. И он не денется никуда, пока не разберемся. Ужинаю ли я с кем-то? Отвожу взгляд. Да пойми ты наконец, мелкая. Для меня не существовало. Никогда. Никого. Кроме тебя. Отвожу, потому что это много для тебя, слишком много, вижу, что не вмещается и у тебя, а мне надо отдавать, столько не подавить, но не вмещается, мелкая. Брови вновь дернулись вверх — на миллиметр, никто бы и не заметил, а я заметил, хоть и взгляд отвел. Неловко теперь, когда ты знаешь, что никакой я тебе не старший брат.       — Калеб, я…              Я теряюсь в твоих глазах, и сердце бьется часто, и боль в висках напоминает о том, что ближе не надо, и ты смотришь так, как не смотрела никогда. Ты не знаешь, какие слова подобрать, а я знаю, что хочешь сказать, и каждая темная мысль лезет наружу, просится взять контроль, и каждая грязная фантазия, порожденная бессонными ночами через стенку от тебя, жаждет воплотиться, и разбитая за годы душа тянется впиться раздробленными осколками в тепло твоего тела, и руки стремятся к запястьям, чтобы не было шанса вырваться, даже если вырываться и не собиралась. Я так соскучился, что хочу сдавить до боли, а ты смотришь так, будто только этого желаешь.              Пальцы левой руки сжимаются в кулак, дернувшись в твою сторону лишь слегка.              — Калеб…              Звук любимого голоса стал ниже, стал хрипловатым, и я никогда не слышал свое имя таким голосом, и давление в груди сильнее, чем боль в висках. Я так соскучился, и родные глаза смотрят, как на незнакомца, и губы, каждую линию которых знаю наизусть, стали пухлее и приоткрылись — они способны оставить старого Калеба в прошлом, они готовы отдаться Калебу, которого едва знают; и плечи, что сжимал сотни раз, ободряя, дрожат, нуждаются в тепле живого тела — они не поверят, что живой, пока не пропадут, заточенные в панцире моей любви, которую не вместить, но которой хватит, чтобы построить целый мир вокруг. Мир, где только ты и я, и не существует никого, кто бы смог навредить.              Пальцы правой руки сжимаются в кулак так сильно, как не смогло бы живое тело, так, что сигнал боли доходит до мозга.              — Я посплю здесь. Все в порядке, мелкая.              Ты снова за стеной, и боль в висках почти отступила.       «Калеб». Так тихо, что не услышать, если не сжимаешь ручку двери больше получаса.              — Ты стоял за дверью?              — Не можешь уснуть? Я сделаю тебе теплое молоко.              — Ляг со мной. Я не усну без тебя. Только закрываю глаза — и кажется, что ты ускользнешь в любую минуту. Проснусь — а тебя нет.              Я опускаюсь рядом, и ты ложишься на мое плечо, и нет ничего привычнее этого движения. Ты задираешь голову и смотришь на меня, и нет ничего неизведаннее.              Я привык быть на расстоянии. Мне не нужно вспоминать, ради чего я совершаю эти ужасные вещи. Не нужно напоминать, для чего я взял в руки оружие и почему стал пилотом. Тебе было лет десять, когда ты сказала, что боишься конца света, а я ответил, что если этот мир разрушится, мы улетим в другой.              Мне не нужно быть рядом, чтобы любить тебя сильнее с каждым днем. Но рядом с центром моей вселенной тепло и пахнет домом. Рядом с центром моей вселенной я счастлив.              Молчи, мелкая, прошу, не говори ни слова. Я привык сдерживать эмоции, все под контролем, но ближе не были никогда.              — Калеб, ты можешь рассказать мне. Что беспокоит тебя?              — За-сы-пай.              Ты приоткрываешь губы, и ресницы дрожат. Дышишь ровно, будто спишь, но неужели и вправду думаешь, что я не отличу тебя спящую?              — Все, что ты говорил, ничего не стоит, если ты ничего не собираешься с этим делать.              Воздух вырывается из легких, спотыкаясь о раздробленные осколки. Левая рука прижимает тебя крепче, а правую хочется вырвать с корнем, и я смогу, гравитация выдернет ее и спрессует в тонкий пласт механического мусора вместе с чертовым чипом. Но если у них не будет меня, они доберутся до тебя.              — Ты никогда не была так близко, как сейчас. Что, если…              — Почему ты замолчал? Если что?              Что, если перейду черту — и стану дальше?              — Трус.              Поцеловал бы. Прижимал бы вот так каждую ночь, как всегда мечтал. Я привык контролировать эмоции. Знаю, что справлюсь, один короткий поцелуй не должен довести их до предельного уровня. Даже тот, что жил только в мечтах. Даже если я представлял его каждую ночь, даже если он никогда не был таким реальным и близким, как сейчас. Даже если сердце сбилось с ритма только от мысли, а боль в висках стала невыносимой: проклятое устройство напоминает, что эмоции близки к пределу.              Поцеловал бы. Этот взгляд изменился, но пока никуда не делся — пока не вместить, пока не готова. А может, ты права, а я трус. Но я все вижу, мелкая.       

      ***

Она              Калеб снова уезжает, и азиатские яблони снова цветут. Как иронично.              — Ты приедешь в следующие выходные?              Глаза кричат необъяснимой виной раньше, чем он успевает ответить. Он оставлял меня десятки раз, и старый Калеб знал, как тяжело мне дается расставание, но никогда не чувствовал вины. Старый Калеб знал, что поступает правильно.              — Мы отправляемся в Тоннель завтра. Миссия не дальняя, вернусь через пару недель.              Ненавижу азиатские яблони, потому что они растут на вокзале. Пестрая крона подсыхала и редела, когда он уезжал. На хрупких ветках набухали почки, когда возвращался. Едва успевали прорезаться зеленые листья — уезжал снова. Возвращался с первыми плодами. Азиатские яблони забирали его у меня.              «Никто не сможет забрать меня у тебя».              — Ты вернешься?              — Конечно, вернусь, мелкая.              Я подхожу к нему близко, хватаюсь пальцами за свитер, натягивая мягкую ткань.              — Колокольчик на твоей шее звенит так громко, что я не расслышала ответ.              — Обещаю, что вернусь. Я всегда буду рядом.              — Ты давал мне очень много обещаний, Калеб.              — Да, и каждое нарушенное ранит меня сильнее, чем ты можешь себе представить, но я не перестану обещать. Чем больше обещаний я дам, тем больше возможностей исполнить хотя бы часть из них, надеясь, что это сделает тебя немного счастливее.              — Тогда пообещай позвонить мне, как только приедешь в Скайхейвен. И еще раз, когда доедешь до дома. Пообещай, что расскажешь мне перед сном одну из своих выдуманных историй о приключениях в Тоннеле. Пообещай думать обо мне каждую минуту. Пообещай скучать по мне.              Он обнимает меня, а я прижимаюсь к родной груди и слушаю биение сердца. Хочу жить в этом мгновении, не ощущать ничего, кроме его энергии, теплой и спокойной, как озеро под дневным летним небом. Хочу, чтобы не отпускал, чтобы прижал сильнее, чтобы не уезжал. Хочу, чтобы заново построил наш старый дом, запер нас на чердаке и отправил своей силой ключ в небеса так высоко, что гравитация не сможет вернуть его нам.              Поезд отправляется, а я думаю только о том, что однажды кто-то заберет его от меня навсегда.       

      ***

Он              Расстояние между Скайхейвеном и Линкон-сити? Ничтожно, когда мой ключ у тебя в кармане, а твой ключ — у меня. Ничтожно, когда звонишь каждый день. Знаешь о том, что не вместить, но звонишь и говоришь, что скучаешь. Ничтожно, когда прижимаешься при встрече. Знаешь, что никакой я тебе не старший брат, но прижимаешься с румянцем на щеках.              Расстояние ничего не значит, когда, появляясь рядом, ты говоришь, что всегда прикроешь мою спину. Знаешь, что ничего хорошего не скрываю. Не узнаешь во мне старого Калеба. Упрямо пытаешься узнать нового, но доверяешь не раздумывая.        Ты приедешь ко мне в Скайхейвен. Я скажу тебе «Идем домой». Ты скажешь, что наш дом сгорел. Снова направишь на меня этот взгляд, и я пойму, что ты ненавидишь, когда я называю домом место, где запирал тебя.              Но я называю домом не место.              Ты — мой дом, мелкая. И я всегда найду свой путь домой.