разные, но об одном

      утро вторника выдается холодным и серым. все как всегда, — чашка уже остывшего, крепкого кофе на столешнице, сонные глаза, тупо всматривающиеся куда-то вдаль и вечно задумчивый данила, выкуривающий на подоконнике уже шестую, по счету, сигарету за эту половину дня. ничего не приносит удовольствия. абсолютно. написание альбома продвигается чересчур медленно, что инстинктивно вызывает чувство вины и стыда перед слушателями. вечная бессонница, голодовки и ковыряние себя.       тогда находятся старые переписки в давно уже не используемых мессенджерах. тогда находятся переписки с русланом, где те, на начале знакомства ещё только договариваются за встречу в питере. ту самую, где оба набухались в щи, а после горланили владимирский централ на всю улицу, едва не попав в ментовку. тогда все только начиналось. тогда кашин даже и не догадывался, во что ввязался. тогда тушенцов для него был только «хорошим приятелем, возможно, даже другом». но никак не тем человеком, что сумел насыщить тусклую, монотонную жизнь данилы, внести в нее свои краски и вместе с тем оставить внутри значительную частичку себя.       о том, какими на вкус бывают руслановы губы даже и не думал, и не мог себе представить, что когда-то почувствует их на себе. ну а после, все как-то само завертелось, на плечи дополнительно наседая. пьяные, долгие и душевные разговоры за сигареткой на ночь глядя, теплые объятия перед сном, и тысячи незамысловатых разговоров обо всем на свете, включая те же обсуждения новых совместных фитов в ближайший час. в общем-то, с русланом хотелось всего и сразу — хотелось задержаться на подольше, попросить остаться или просто ощутить какого это, проснуться с ним в одной кровати.              вспоминая то время, печальная улыбка сама по себе на лице появляется. тушенцов тогда постоянно нахваливал творчество рыжего, все твердя о том, какой же данила молодец. с забвением слушал новые идеи для клипов и короткометражек, подкидывая какие-то свои. и все было отлично. все было именно так, как оно и должно быть: все так, как и представлял себе данила. однако, даже самая крепкая ветвь со временем может сломиться, а деревянные занозы плотно застрять под кожей и гноиться.       одна из немногих ошибок данилы заключалась в том, что он помнит все досконально и в мельчайших подробностях. каждую родинку на смуглом и донельзя родном плече, каждую вскользь пророненную ранее шатеном шутку, и все разы, когда оба сдавались, опускали руки, тонули в собственных загонах, а потом пытались выплыть наружу единственным, запатентованным способом, — держась крепче друг за друга. всегда же получалось. только-вот, крайний раз оказался последним.       руслан, может, и выплыл, вот только даня, — нет. захлебнулся в соленой, наполненной собственными же слезами воде, постепенно теряя весь воздух в легких. сигарету выкуривает до фильтра — уже под конец морщась то ли от попавшего в глаз едкого дыма, то ли от резко нахлынувших болезненных воспоминаниях. когда-то это точно пройдет. или, кашину просто очень-очень хочется в это верить. в прочем это неважно, все давно забыто, а в его голове больше нет места руслану и их больному прошлому. а что на счёт сердца?