You're all I ever wanted

Прошло много лет. И множество приключений, которые Лололошка прошёл, стёрлись из памяти. Ничего из них не было важно до сегодняшнего дня. Дня, когда Лололошка снова оказался в знакомом доме, где он когда-то проводил досуг. Рядом с ним была всё та же поляна, которая стала свидетелем секретов двух душ, что стали для друг друга всем. И пусть она где-то там, за стенами и этой темнотой, сквозь которую не видно ничего. Ло знал, что она рядом. Он чувствовал её и эти старые воспоминания, что колышут тонкие струны его души. Даже спустя столько лет старое обещание где-то там стучало в груди. Защищать то, что дорого и важно. И Ло всегда это делал. Только вот чувство долга не уходило. Будто есть ещё что-то очень важное, что нужно уберечь и спасти. И все это время обещание значило не спасение всех и каждого, а одной единственной души.

И, вспоминая те сладкие сны, я стоял перед тем, кому я дал данное обещание. Именно этот эльф просил быть верным себе до конца. Для меня он незнакомец, который знает про меня слишком много. А я же могу сказать, что что-то чувствую к нему, потому что он мне снился.

И я не помнил, что он значил для меня, но знал одно: он мой брат. 

Хотя нет, сказать, что он мне просто брат — это оскорбить его. Пускай я не помню его так хорошо и отчётливо, как хотелось бы. Как только можно было бы сказать, что он просто брат и мой друг. Глупо будет просто отрицать, как много он значил для меня. 

Сны забываются слишком быстро после пробуждения, но не чувства, что они подарили. Кажется, что я вспомню каждую эмоцию, которые я испытывал после своих снов. Только вот не сумею вспомнить сами сюжеты. Их словно так много, и я все эти годы пытался их найти. В каждом уголке Эграссель был рядом, и каждый раз я его не видел. И лишь сейчас вся картина сложилась. 

Я будто бы всё это время знал, что эта встреча нам суждена. Пытался отгородиться, а сны говорили обратное. Те сны, где я видел других своих братьев, но не мог вспомнить ничего. Они тянули меня сюда. Говорили, что я должен вспомнить всё и предстать перед своим прошлым. Я бежал, так долго и упорно. Даже когда Эграссель начал мне сниться напрямую, то я бежал и бежал. С трудом, но я вспоминаю нежный поцелуй, что он подарил мне. Я больше не могу бежать.

Ведь этот эльф, стоящий передо мной, не заслуживает этого. Эграссель был всем, и он подарил самые лучшие воспоминания, которые я, может, и не вспомню. Однако он причина всех моих счастий (хоть и бед в том числе). Искра была подарена пускай и от Первой Матери, но вручил мне её именно Эграсса.

Я уже не вспомню, что за песнь или танец были в сладком сне. Помню только прикосновения, полные любви и нежности. И я ощущал фантомные прикосновения Эграсселя прямо сейчас. Они всё такие же нежные, но теперь были хуже огня. Лёгкое касание оставляло мне жгучие ожоги, от которых останутся шрамы, что будут напоминать мне об этом дне. Шрамы не уходят, и они остаются с человеком навсегда, как и воспоминания.Они будут мне обжигающим напоминанием.

Напоминанием о том, что я провинился перед своим Эграсселем. Я потерял его однажды и не мог потерять его сейчас.

Мне никто не даст выбора, где все будут счастливы и живы, верно?

Жизнь дала слишком жестокий урок за моё стремление помочь всем.

И в этот самый момент эльф взял контроль над всей ситуацией, чтобы сказать «прощай». Он заткнул своего родного отца, потому что спустя столько лет Лололошка заслужил услышать эти долгожданные слова. Тадмавриэль просто не смеет услышать слова, которые заставят относится к сыну как к посмешищу ещё сильнее. — Лололошка. — Эграсса произносит имя брата с такой же нежностью, как когда-то давно, но теперь оно отдаёт точкой. — Ты был всегда моей единственной слабостью. Жизнь без тебя казалась сущим адом, а оттого я никогда не хотел тебя терять. Я не думал, что если не мне такую судьбу иметь, то тебе придется пережить это всё. Мне тяжело говорить тебе это. Но ты должен прожить эту жизнь за нас двоих. Прощай себя каждый день за то, что случится сегодня, ведь я никогда не буду зол на тебя. Эграссель тянется к Лололошке, касаясь его нежно и пытаясь уцепиться за него. Эльф всеми силами пытается прошептать на ухо мироходцу одно лишь предложение, а не может. Он больше не может дотянуться до друга.  Джон же не позволяет таких действий по отношению к Лололошке. Наоборот же, оттягивает его подальше и прикрывает собой. Ему тоже страшно, как и Лололошке, как и самому Эграсселю. Эльф так желал прикоснуться еще раз к этому милому лицу до своих слов, но ему никто не даст такого права. Улыбаясь так невинно, но одновременно произносит смертный приговор для себя и для тех, кто стремится его спасти. — Я принимаю решение умереть, Лололошка. — говорит на одном дыхание Эграсса, четко проговаривая имя друга, но не поднимая на него взгляда Слова эльфа стали началом конца для всех троих, которым было не плевать на судьбу Архея. Так он всех спасёт — думал про себя Эграсселя. А Лололошка знал, что таким образом он губит дружбу, что они разделяли когда-то. Теперь то им больше не обрести счастливое будущее. И вдруг холодный ветер объял тело мироходца. Он окутывал и завывал горькими словами, что шептали, умоляя Лололошку об одном. Всё повторяли и повторяли не давая отвлечься ни на что более:

«Не убивай»

Убийство — это не выбор, который был выбран, но он был уже сделан за Лололошку. Вся жизнью, которую он прожил в светиле своего брата вела к этому исходу. Они ведь бессмертные? А бессмертные жизни сводят с ума, даже самых сильных существ. Но честно, тот Лололошка, который помнил и знал Эграссу пытался избежать подобной судьбы. Будто существовал выбор, который смог бы все изменить. Ведь есть же вариант, где они будут счастливы? Где не придется идти брату против брата? Ветер, что объял совсем недавно на Лололошку уже ответил на этот вопрос. Он не желал повторяться снова. А Первая Мать не хотела этого. Лололошка чувствовал это в своей груди и знал, что не желает поднимать оружие. Был только один вариант, как бы не хотелось иначе. Лололошка знал, что шёпот принадлежит Первой Матери. Кому ещё? Ей ведь страшно погибать, как и любому живому? По крайней мере, Ло надеялся на то, что их эмоции в этот самый момент были схожи. Такова была воля самого Эграсселя, и даже полностью поглощённый амнезией Ло слушает приказ, данный ему. Никогда он не смог бы перечить его слову.  Но ведь где-то там его Искра помнит светлые времена. Когда они вместе тренировались и скрещивали мечи. Теперь никто из ныне живущих не вспомнит былых светлых деньков. Одна из душ, что хранила эти воспоминания в глубоко себе, будет убита второй душой, которая не помнит ничего из этого. И Джон знает, как успокоить. Всегда будто бы знал. Показывает, насколько уверен в своих действиях и в словах. — Мы сделаем это вместе, брат. Лололошка уже не понимает, что происходит. Будто бы слова Эграсселя ввели его в страшный транс, а ветер всё глубже и глубже погружал его в этот сон. Он чувствует, как Джон хватает его. Ощущает, как они стали одним целым. Теперь-то они сильнее. Крепче скал и холоднее айсбергов. Никогда не покажут настоящих чувств. И гордость Джона окутывает страх Лололошки. А может, наоборот? Джону тоже страшно. Он боится убивать невинное существо. И поэтому они шагают вперед, хотя оба боятся. Но всем видом они показывают непоколебимую гордость, которая будет твёрже их самих. Эграссель заслуживает не видеть страх на лице близкого человека в свои последние минуты.  Шаг за шагом. Такие спокойные звуки, отдающие в пустоте. Никто не смотрит в глаза Эграсселя или в лицо Тадмавриэля. И Ло наверняка уверен, что на его руках много крови. Может, Лололошка помнил далеко не всё. Но убийства, совершенные им, были ночным кошмаром. Когда сны переключились на прошлое, то это будто был дар судьбы. Но ведь эти сны не избавят от боли и вины. Ничто на свете не сможет изменить факт того, что совершится сегодня. Простить себя за подобное они не сумеют. JDH никогда бы не стал желать кому-либо потерять близкого, как он потерял Сашу. Но это происходит, и ничего не изменить. И напоследок Эграссель делает то, что заставляет Лололошку почувствовать ненависть к нему. С уст эльфа слышится мотив песни. Такой же нежной, что смоет тревоги и печали за одно мгновение. Но в этот момент она делала ситуацию хуже. Она затыкает Тадмавриэля, не давая даже возможности взять контроль. Он не посмеет вмешаться сейчас. Только не сейчас, когда так больно. В тот самый момент, когда старые друзья, а может даже что-то большее, должны попрощаться в последний момент, никакие горе-отцы им не помешают. Эграссель считал, что есть на свете что-то, что может облегчить боль за совершенное преступление. И пусть песня та же самая, только голос теперь ломает изнутри. А шаги ни Ло, ни Джона, не попадали в такт. Эграссель же вовсе не пытался танцевать, как делал это раньше. Но как раньше, он смотрит в душу. Видит её в глазах через стёкла очков. И даже нет смысла скрывать. Даже в глазах, наполовину принадлежавших Джону, он видел своего старого друга. Друга, который ничуть не изменился, оставаясь самим собой. Лололошка — его маленький воин, которому можно будет доверить любую миссию спустя миллионы лет. Так и видел он в Лололошке брата, который был с ним столько лет. Да, они были разлучены на тысячи, а может и милионы лет. Но эльф не ощущал то, что они разлучались. Ведь Лололошка всё такой же. Даже спустя столько лет Эграссель не смог бы в знакомых чертах перестать видеть любимого человека, который все эти года продолжал его миссию. И тяжело быть не полностью собой, думает Лололошка. Он хотел бы сказать это вслух. Только вот кому нужна такая правда? Все и так это знают. Это больно. Всё это. Больно лишить жизни брата и смотреть в глаза ему до конца. А ещё тяжелее держать в руках оружие, что никогда не принадлежало тебе полностью. Это неправильно — совершать такой акт оружием покойного друга. Оборвать круг вечных страданий. Это звучит так благородно, будто это победа спустя столько времени, проведённого в бою. Но ведь это неправда. Они могли бы найти другой способ. Джонолошка не показывает всех тех сомнений Ло. Он показывает твердость ума. Показывает того, кого Эграссель знает. Он подходит к Эграссе настолько близко, что тот позволяет себе в последний раз прикоснуться к Ло. Это не то прощание, которое они хотели, но то, которое заслужили. Они никогда не скажут друг другу слова любви, которые хотели. Никогда не смогут разделить моменты любви, радостей и горестей. Больше не смогут. Джонолошка аккуратно перебирает пальцы Эграсселя, сохраняя ритм из сна Лололошки. Это последнее желание Лололошки, но Джон знает, что это также и желание Эграсселя. Хотя бы на краткий миг снова ощутить тепло брата. Это единственное, что Лололошка и Джон могли бы сделать в последние мгновения жизни эльфа. И тому даже не нужно говорить спасибо, ведь искры в глазах говорят за всё. Они горят сегодня так ярко. В глазах Лололошки они горели также когда-то, а теперь они потухли. Потухли также, как сегодня потухнут глаза эльфа. — Спокойной ночи, Эграсса, — говорит Джонолошка без каких-либо чувств, а сами они дрожат до кончиков пальцев, сжимающих клинки. И Эграссель в последний раз улыбается, позволяя себе сделать большую наглость за свою жизнь — коснуться губ Лололошки и Джона своими, прежде чем его пронзают клинки. Из-за дрожащих рук они не попадают прямо в сердце, куда и целились. Приходится слушать эти хрипы, полные страдания, и видеть эту улыбку. Но нет у них сил на это смотреть. Особенно у Лололошки. Из-за его страха их слияние могло разорваться очень быстро и легко. Джон берёт весь контроль над телом. Дает Лололошке пострадать в тишине. А сам ловит обмякшее тело Эграссы. Укладывает его на пол и закрывает глаза, тихонько прощаясь с ним. Не дает возможности сказать Лололошке хотя бы слово умирающему телу. Будто бы ему есть что сказать. Не имеет значения, сколько они ещё пробыли внутри. Ни Джон, ни Лололошка не следили за счётом времени. Всё это не имело никакого значения. Они уходят, так и не позволяя себе глянуть на мёртвое тело с должным достоинством. Нужно было поцеловать на прощание, твердит один голос внутри них. А второй голос молчит, потому что понимает всю злость первого. Находится там — это большое страдание, поэтому они сбежали, как последние трусы, когда выдалась возможность. Хоть никто из них и не сумел поднять взгляда на Эграсселя, но этот образ станет их ночным кошмаром. Улыбка и нежный взгляд, который смотрел прямо в душу, когда клинки встретились с плотью. Тадмавриэль заплатит за смерть Эграсселя, иного быть и не должно. И Лололошка бежал, украв так нагло контроль над их общим телом с альтернативной версией себя. Бежал от Джона, от бездыханного тела Эграсселя, от Тадмавриэля. Бегство — чуждое слово для Лололошки, а для других мироходцев — это образ жизни. Для парня не было ничего в жизни такого, чтобы он решил сбежать. А теперь он бежит, но не из-за страха. Лололошка все ещё должен был беречь тех, кто все ещё жив в этом Архее. Тех, кого он ещё не убил. Всегда Ло чувствовал себя в безопасности, когда сжимал оружие в руках, но сейчас это было хуже всего. Мирной жизни Лололошка не знал прежде. Бороться до белого каления, вот что Лололошка знал и умел. Оружие в руках было продолжением его самого. А Эграссель-то и был счастлив видеть своего друга за активной деятельностей жизни, а не только за бумажками. А сейчас Лололошка отдал бы всё, чтобы кинжалы Марка не жгли руки и сердце так сильно. Всё бы отдал, чтобы борьба была ему чужда, также как и родимый дом теперь. Сам того не замечая, Лололошка прибежал на поляну. Падает на траву, разъединяясь и становясь снова собой. Лололошка сразу сжимается, начиная тяжело дышать. Джону остаётся лишь аккуратно прилечь рядом и поглаживать мироходца по спине. А ведь когда-то Саша так успокаивала его. Наконец прерывает тишину Джон, когда они оказались на улице, глядя на некогда прекрасный Архей, полный теперь тоски и смертями близких и чужих существ. — Если ты чувствуешь страх, то всё нормально, Лололошка. — JDH произносит это так, будто бы они не убивали невинного существа. — Нет, я не знаю, что я чувствую. — Джон чувствует, как Лололошка задыхается, но ничего не делает. — Мы ведь убили его. — Тебе нужно отпустить и двигаться дальше. — Джон перебирает волосы Лололошки, говоря ему в уши спокойным голосом. Лишь бы не позволить Лололошке уйти слишком глубоко в себя. — Его смерть — лишь временное испытание, понимаешь? — Что сказала бы Саша, услышь бы твои слова? — И Лололошка даже позволяет себе кричать. — Он был всем для меня, как для тебя сестра. А ты смеешь говорить такие вещи. И Лололошка даже встает, готовясь ударить и продолжать кричать. Он зол. Так зол, потому что Джон не пытается его даже понять. А Джон только и сохраняет спокойное выражение лица, хватая руки парня перед собой. Не хотел он, чтобы Лололошка тут распоясался. — Ты его не помнил, Лололошка. — Джон делает глубокий вдох, глядя на злое лицо парня перед собой. — Но такова правда. Всё, что сделано, то сделано. В таком состоянии ты слишком безрассуден, Лололошка. Ты нужен нам не таким. Мне тоже тяжело. — Тебе-то тяжело? Джон, я убил человека, который не заслуживает этого. — Мы убили его. — произносит Джон, глядя в лицо Лололошки. Его голос дрожит лишь на краткое мгновение. — Какая разница, Джон? Я любил его. Любил не как брата своего, а как того, кого хочу защищать. Это была такая любовь, которую испытывают к самому ценному и близкому к сердцу. А я его убил, так и не успев сказать заветных слов. Джон, он умер, не зная, как сильно я его любил. Ты вот сказал Саше, когда она умирала, о том, как ты любил её? Знала ли она, как много ты значил для неё? Ло кусает словами, больно задевая за живое. Саша — слабое место для Джона. Эграсса — слабое место Ло. Такое странное совпадение. Оба этих существа были самым светлым пятном для Лололошек, и стоило им умереть, так всё в жизни мироходцев перестаёт иметь смысл. И единственное, что Джон может сделать в данной ситуации, — вручить в руки Лололошки цветок. Не пойми как выросший среди погибшего Архея. Но такого живого и прекрасными лепестками. Лучшая версия Лололошки зла на него за слова о Саше. Была бы ситуация чуть другая, то Джон бы врезал со всей силы парню. Но он сдерживается и дышит глубоко. А цветок заставляет Лололошку замолчать и отвлечься на рассмотрение цветков. Он был почти таким же, каким был во сне. Это вызывает тоску на лице парня. — Я думаю, что он знал, Ло. Знал о твоих чувствах и ответил на них. — Джон говорит это с нежностью, пытаясь успокоить брата. — Его последние слова, адресованные тебе, говорят об этом. Он любил тебя нежнейшей любовью, если это позволит тебе спать по ночам. И на глазах Лололошки появляются слезы, а сам он сжимается, ломая цветок в своих руках. Ему больно. Не может стоять на ногах и падает на почву, начиная дрожать и сдерживать слезы. — В том-то и дело, что не позволит даже сомкнуть глаза. Я не смог ему сказать столько хороших слов. Джон садится на одно колено и резко обнимает Лололошку. Научился у этого идиота сентиментальности, что оказалось сейчас как кстати. Если бы не глупый Лололошка раньше, то JDH никогда бы не смог успокоить этого оболтуса. Не привык он к этой эмпатии. — Думаешь, он хотел бы этого? — Джон это говорит шепотом, боясь испугать своим голосом друга. — Твои слова бы его только отговорили, понимаешь? Он спас всех нас тем, что сотворил. — Я его не помню, Джон. — Лололошка утыкается в плечо своей альтернативной версии. А Джон чувствует влажность от глаз парня. — Ты сам сказал мне это и был прав. А я лишь пытался отрицать, потому что единственное, что я знаю о нём, это из моих снов. И Джону остается тяжело выдыхать. Лололошка был таким идиотом и не понимал очевидные вещи. Его же сознание подготовило Лололошку к этому дню, чтобы тот не страдал об убийстве чужого существа, а знал, что убил того, кто его простит всегда. — Ты знаешь, что он для тебя значил. Воспоминания не так важны, пока ты знаешь о чувствах, что человек тебе подарил. — Джон смеется над собой, пытаясь развеять обстановку. — Думаешь, тот, кто любит тебя, хотел бы такой судьбы тебе? Чтобы ты помнил и страдал. Ну же, Лололошка, ты не такой глупый. Да и твои же сны тебе отвечают на вопросы. Он был важен, и это всё, что тебе нужно, Ло. — Нет, Эграссель не хотел бы, чтобы я корил себя в его смерти. Лололошка вытирает свои слезы, глядя на спокойное выражение лица Джона. Он определенно не умел подбирать слова, поэтому парень немного хихикает, вызывая неудомение на лице Джона. — Ты должен жить ради него, балбес. А ты тут нюни распустил и меня затащил за собой. Джон поднимается с колена и тянет на себя Лололошку, заставляя того встать на дрожащих ногах и с мокрым лицом. Жалкое зрелище, — думает Джон, но не говорит этого вслух. И лишь немного, но лицо Лололошки окрепляет и принимает что-то на подобии уверенности. — Остальные нас ждут, красотка. И Джон их ведёт к друзьям. С каждым шагом уверенность Лололошки укреплялась. Да, он совершил ошибку, за которую себя будет корить до конца дней, но он был не один. Где-то там его ждут дома, и там же его ждут тёплый чай и объятья. Он позволил себе сломаться, позабыв о тёплых объятьях Райи и Джодаха. А где-то там, за спиной Лололошки, на оставленной им поляне, еще дует ветер, напевая знакомые песни. Если кому-то удастся прогуляться на той поляне, то они услышат столько скорби в этой песне. Это прощание и приветствие в одном лице. Никому из чужих лиц не понять всей сути этой песни. Но стоит Первым зайти снова в родной дом, то мир их примет. Их окутает Южный ветер, так и маня по старым дорожкам. Песня будет доноситься с каждого живого уголка. Её можно услышать от птиц, напевающих по утрам. Её можно услышать и от волков, что воют на Луну. Но ведь никто из Первых больше не вернется в этот дом. Ведь каждому из них больно и страшно возвращаться в это место. Однако вера в них — это самое лучшее, что оставалось Эграссе. И он верил. А до тех самых пор Лололошке суждено страдать, слушая эти песни уже в постапокалиптическом мире, где ему придется сходить с ума. И пусть спустя столько лет мир позабудет данную песню. Но ведь он всегда узнает знакомый мотив. Ведь Эграссель сказал, что каждый мир, в который они принесли свет, примет Лололошку. Каждую ночь, когда он ложился спать, мысли были полны стольких мыслей. Ему казалось, что душа его осталась в тех самых светлых воспоминаниях, когда они с Эграссой пели и танцевали. И без шелеста деревьев вперемешку с голосом эльфа ему больше не быть самим собой. А оттого в каждом мире он ищет похожую поляну. Каждый раз выходя на неё, он надеется, что увидит знакомую фигуру и услышит знакомый мотив старой песни. Услышав её, он всегда будет знать, что он дома. Но каждый раз его сердце разбивается — его встречает только холодный ветер, который так и намекает ему, что Эграссселя больше нет. Пусть не там, где желает, но там, где однажды побывал вместе с семьёй. Он не один. Даже в погибшем Архее, который обречён на полное разрушение, он никогда больше не будет один.