Bloody Cones

      Рюджин вставила ключ в замочную скважину и с усилием провернула. Щелчок замка разнёсся по подъезду, как удар молотка по трубе. Внутри сразу сжалось — опять разбудит.       Холодная ручка двери скользила в ладони, будто отталкивая её назад. Но выбора не было.       Она толкнула дверь. Скрип петель прошёлся по ушам, как скрежет ножа по стеклу.       С порога пахнуло — перегар, табачный дым, несвежее бельё, что сушится третий день на батарее. Углы прихожей тонули в полумраке, и даже лампочка под потолком — та тусклая, пожёлтевшая, — будто старалась не мешать общей тишине.       На диване — отец.             Полуразвалившийся, как сломанный шкаф. Храпит в голос, щёки трясутся от дыхания, руки обвисли, а пальцы всё ещё сжимают недопитую банку. Телевизор орёт на весь дом — на экране очередная бессмысленная комедия, где всё слишком громко, слишком ярко и совсем не смешно.       Шин закатила глаза и тихо, как могла, прикрыла дверь. Засов щёлкнул — не в тему.       Рядом на полу валялся пульт. Она наклонилась, подняла его, выключила этот балаган. Стало слышно, как где-то в кухне капает кран. Кап. Кап.       Рюджин разулась — носки сразу намокли от сырого ковра. Повесила куртку на крючок, который держится на стене, как больной зуб. Всё тут шаткое, всё как будто на грани — и дом, и отец, и она сама.       Плечи ломило — не то от усталости, не то от того, что опять несёт на себе всё это.       Проходя мимо кухни, взглянула на раковину: гора посуды, жирная вода, чайная ложка вросла в стакан. На столе пепельница, в ней окурки и зубочистки, будто останки целой жизни. Из холодильника — мерзкий запах кислой капусты, от которой мутит ещё сильнее.       В своей комнате — не лучше. На кровати валяется старая кофта, пропитанная запахом дыма. Стены серые от времени, обои отклеились в углу. В углу — её ноутбук, включённый третий день, экран мерцает как лампочка в подвале. На столе — чашка с засохшей заваркой, листы с каракулями и дешёвый карандаш с обкусанным концом.       Она рухнула на кровать. Матрас промялся, пружины заскрипели. Всё раздражало. Даже тишина раздражала.       Достала телефон. Экран мигнул — новое сообщение в чате «Отсталые Шишки». yang12: Так, тунеядцы мои, завтра — без сливаний. Восемь вечера, заброшенная фабрика. Ясно? Без нытья. ChoiLia90: Перцовый возьмём. А то вдруг нападут бомжи-маньяки. (⁠・⁠o⁠・⁠)       Рюджин усмехнулась краем губ. Лия — дурочка, но своя. Её шутки хотя бы не вызывают отвращения.       Телефон погас. Она зажала его в руке, как будто от него исходило тепло. Переодеться не могла — одежда как вторая кожа, срослась с усталостью. Она сидела, не мигая, слушала храп отца и капли в кухне.       — Блять... Вонги и Хаён всё портят... — пробормотала она. — А Шишки с Кровавой Бандой теряют нейтралитет.       Молчание ответило ей. И в нём — голос изнутри.       «А может, дело не в них? Может, это я. Я и есть трещина в стене. Плесень в доме. Ошибка.»       Она опустила голову. Губы дрогнули, но не заплакала. Уже давно не могла.       Где-то за стеной кто-то включил воду. Кто-то чихнул.       Жизнь вокруг шла — чужая, равнодушная. А здесь — стояла.

***

      Утро наступило, как удар лопатой по голове.       Йеджи лежала, не двигаясь, глаза открыты, но взгляд — пустой. Потолок серый, с разводами и паутиной в углу. Гулкие звуки с улицы пробивались сквозь тонкие стены: лай собак, хлопки дверей, чей-то пьяный голос, спорящий с мусорным баком.       — Не хочу... — пробормотала она в потолок. Голос хрипел, как будто его не использовали годами.       Никакого желания тащиться в университет, где от неё, по сути, ничего не ждут. Там всё такое же: унылые стены, глухие аудитории, и преподаватели, уставшие от жизни больше, чем она сама. Но надо. Надо.       Йеджи резко села на кровати — в глазах потемнело. Будто сейчас поднимется, соберётся, извинится перед Рюджин. Но уже на первой секунде поняла — не выйдет. Ноги ватные, мысли рваные. Вины полно, а слов — нет.       Взгляд скользнул по комнате. Всё, как всегда:       Пыль лежит жирным слоем на подоконнике. Запах — ядреная смесь сигарет ЛМ, вчерашнего лимонного Гаража и залежалой стирки, а по полу одежда, будто её срывали в панике. В прихожей один ботинок, рядом мятая куртка, у которой давно сломана молния.       — Ну и хуй с ним, — бросила Йеджи, вытирая лицо ладонью, — Первые пары посижу, а потом свалю.       Встав, она начала шарить по комнате в поисках хоть чего-то приличного. Вытаскивала из груды футболки, нюхала, морщилась, бросала обратно. Нашла утеплённые штаны и, пытаясь натянуть их на одну ногу, чуть не грохнулась — врезалась в стену плечом.       — Ой, блять... — хрипло прорычала она, подхватив себя рукой за косяк.       На кухне — будто после войны. Кастрюля с засохшей лапшой, пустая бутылка «Гараж» на подоконнике, недопитая чашка с кофе. На столе — булка, зачерствевшая до состояния кирпича. Йеджи схватила её и откусила с равнодушием, как будто ела не хлеб, а собственную горечь.       Перед выходом проверила: в рюкзаке одна тетрадь. Больше и не надо. Улыбнулась себе в зеркало: волосы как мочалка, лицо бледное, но глаза — живые. Накинула рюкзак на плечо, напялила ботинки, открыла дверь.       В подъезде холодно, пахнет плесенью и чужими судьбами. На лестнице пробежала серая мышь, мелькнула и исчезла, будто часть здешнего интерьера. Йеджи проводила её взглядом.       — Родная, ты тоже бежишь на пары? — усмехнулась она и захлопнула за собой дверь.       Спускаясь по ободранной лестнице, ступала осторожно — один из ступеней давно нет, вместо неё — кирпич и чья-то тряпка. Стены облупились, везде нацарапаны имена, проклятия, «R+Y=любовь» и номера телефонов «дешево, звонить ночью».       Во дворе — серость, подморозило. Солнце светит, но не греет. Снег ложится на плечи, как чья-то рука — тяжёлая и холодная.       У калитки футбольного поля стояли Минхо и Черён. О чём-то говорили, улыбались.       — Минхо, как ты такой бодрый, я не понимаю... — спросила Йеджи, подходя ближе, кутаясь в воротник.       — И тебе доброе утро, Йеджи-а, — ответила Черён с привычной улыбкой. — Нам почти по пути: мне в школу, вам, к сожалению, в универ.       — Бля, мы не опоздаем? — Минхо посмотрел на часы, нахмурившись.       — Если дальше будем стоять, как памятники, то опоздаем, конечно, — фыркнула Йеджи и пихнула его в плечо.       Шли молча. Снег скрипел под ногами. Утро было светлым, но равнодушным. Мир шёл сам по себе, не обращая внимания на то, кто в нём остался.       — Слушайте, а может устроим вписку? У Йеджи дома, — предложила Черён, наклоняясь вперёд, чтобы увидеть реакцию.       — У меня? — переспросила Йеджи, приподняв бровь. — Вы чего, охренели? Всегда же у Хёнджина.       — Ну так, по наследству. Хван на Хвана, — хихикнул Минхо.       — Господи... — вздохнула она, закатив глаза. — Ладно. Только с вас пиво. И не Аргус, поняли? И чтоб вы позвали кого нужно.       — Да без б, Йеджи! — хлопнула в ладоши Черён и радостно подпрыгнула. — Ой, вот и школа. Давайте, я побежала!       — Дай бог, чтоб тебя не сожрала англичанка, — сказал Минхо, вскинув брови.       — Дай бог, чтоб сожрала, — парировала Йеджи и тут же получила лёгкий толчок в плечо. — Пошли.       Минхо засмеялся и ускорился, догоняя её. А снег продолжал падать. И каждый шаг казался чуть тяжелее предыдущего, но хоть не один.

***

      Рюджин мчалась изо всех сил, ломая хрупкий утренний покой дворов, знакомых до боли. Снег летел в лицо — мокрый, липкий, колючий. Он слепил глаза, заставляя щуриться, сбиваясь с ритма. Дорога превращалась в расплывчатые пятна: заборы, гаражи, сугробы, разбитые ступеньки.       И вдруг — яркий свет. Фары. Машина.       Тормоза визжали, будто срываясь в крик.       Шин замерла — ноги не слушались, тело налилось свинцом. Не страх — ступор. Все произошло за секунду, но она успела рассмотреть и заснеженное стекло, и лицо водителя, и его открытую от мата пасть.       Машина остановилась в метре от неё.       Мужчина выскочил, начал орать — что-то резкое, с надрывом, но она не слышала. Уши заложило, как в воде. Рюджин не ответила. Не извинилась. Не остановилась. Просто резко рванула вперёд — дальше, к школе.       Холодный воздух впивался в горло. Лёгкие горели, как после долгой затяжки сигаретой. Учебники в рюкзаке тряслись, будто били тревогу. Шин выбежала к калитке, схватилась за железные прутья, сгибаясь пополам.       Дышала ртом. Часто, жадно, хрипло.       Рядом — обычные школьники. Кто-то смеялся, кто-то ковырялся в телефоне. Мир продолжал жить, как ни в чём не бывало.       Мимо прошла Чэрён — спокойная, как всегда. Одной рукой держала лямку рюкзака, в другой — кофе из автомата. На лице — абсолютное равнодушие, будто она в другом измерении.       Рюджин подняла бровь, будто с сарказмом к самой себе, сунула руку в карман куртки, достала телефон.       Экран мигнул.       — Да блять... — прошептала она. — Какие, нахуй, 7:49? Я думала я опаздываю!       Выругалась вслух, не стесняясь. Внутри всё сжалось — не столько от «опоздания», сколько от усталости.       Пятница. Любимая, казалось бы. Но расписание — как удар ломом по спине.       Зашла внутрь школы — запах дешёвого линолеума и затхлого тепла встретил её, как плесень на старой одежде. Тело начало преть под тяжёлой курткой, но снимать её не хотелось.       «Ненавижу это говно.»— подумала она, глухо фыркнув.       Спустилась в гардероб — вечно мрачное место, где пахло резиной и чужим потом. Скинула куртку, заодно уронила ключи и пачку жвачки — всё рассыпалось, как и она сама.       Собрав всё в охапку, закинула рюкзак на плечо и направилась вверх, мимо туалетов.       Дежурные стояли, как часовые. Учителя — с видом, будто уже мысленно дома. Шин прошла мимо, не глядя — будто их не существовало.       На лестнице её перехватили. Сухи и Сана.       Две мерзкие фигуры в одинаковых кофтах Суприм, с накрашенными ресницами и холодными глазами.       — Слышь, поясни за шмот. Палёнка трешер? — выпалила Сухи, вставая прямо перед ней. — Чё молчишь? Язык проглотила, идиотка?       Рюджин остановилась. Молча вдохнула. Глубоко.       — Ой, да завали ебало, — отчеканила она, фыркнув. — Чё докопалась? Дел мало? Иди своей дорогой вместе со своей Саной.       — Охуела с нами так разговаривать? Мы тогда промолчали, когда ты наше место заняла, но сейчас... — начала Сана, резко толкнув Рюджин руками.       Секунда — и воздух затрещал.       Рюджин размахнулась. Кулак врезался в щёку Саны. Глухой удар, потом — шлёпок тела о стену.       Сана охнула, прижав ладонь к лицу, ногти царапнули кожу.       — Ты ебанутая? — закричала Сухи, бросившись к подруге, — Идиотка, ты чё натворила?!       — Заткнись, Сухи, — спокойно произнесла Рюджин. В голосе не было злости — только усталость и холодная отстранённость. — У тебя от мозга только название осталось. Будьте добры отъебаться от меня.       Она наклонила голову, чуть прищурилась, посмотрела в глаза — с небольшим вызовом. Потом развернулась и пошла по коридору, будто ничего не случилось.       «Бедный мой кулак... пришлось дотронуться до говна», — усмехнулась про себя Шин и вздохнула. Школа продолжала жить. И её ненависть к ней — тоже.

***

      После бесконечных, тягучих, словно густой сироп, уроков, Черён выскочила из школьного здания, вдохнув морозный воздух с такой жадностью, будто от него зависела её жизнь. Холод обжёг лёгкие, щеки мгновенно покраснели, но это только подстегнуло её. Девушка лихорадочно оглядывала заснеженный двор, выискивая знакомую фигуру среди толпы студентов, которые, угрюмые и вымотанные, тянулись к выходу.       Наконец, взгляд зацепился за Минхо — он стоял, как будто бы вне этого мира, среди серых лиц. На нём была теплая куртка, шарф сбился на одно плечо, а на губах играла добрая, настоящая улыбка. Такая редкость — особенно в такую стылую, глухую зиму.       Черён направилась к нему быстрым, почти торопливым шагом. Снег хрустел под её ботинками, хруст разносился по пустому двору, будто эхо в голове, вытесняя всё лишнее.       — Ну что? Каков твой план? — спросила она, засовывая руки поглубже в карманы куртки. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось, будто боялась спугнуть хрупкую идею, которая еще могла спасти кого-то.       — План простой, — серьёзно ответил Минхо, нахмурив брови, — Чтобы примирить, хотя бы немного, Рюджин и Йеджи, я сначала поговорю с Рюджин. Лично. Попрошу её прийти и, желательно, привести с собой Шишек. Без давления, только по-дружески.       — Надеюсь, сработает... — Черён опустила глаза, неуверенно теребя нижнюю губу. — Видно же, как Йеджи из-за этого страдает...       Минхо кивнул, затем выпрямился и с таинственным видом полез в карман.       — А ещё, гляди. — Он вытащил флешку и поднял её на уровне глаз, будто это было оружие в войне за правду. — Раз Рюджин так легко поверила лжи, переданной через флешку… пусть и правда к ней дойдёт таким же способом.       — Да ты, смотрю, всё продумал, — хмыкнула Черён и, улыбнувшись, легонько толкнула его в плечо. — Ладно, побежали за пивком, чур ты покупаешь. У меня денег нема.       Минхо засмеялся и, не возражая, зашагал рядом. Они шли по укатанному снегу, который покрывал асфальт ровным, почти идеальным белым слоем. Снежинки падали медленно, плавно, будто замедленная съёмка — всё выглядело каким-то поэтичным, почти нереальным. В серой мгле впереди угадывались очертания магазина. Черён и Минхо переглянулись и, не сговариваясь, ускорили шаг.       Внутри было тепло — настолько, что по вискам мгновенно побежал пот, а холодные пальцы начали покалывать от резкой перемены температуры. Свет был мягким, жёлтоватым, как на старых плёнках, не резал глаза. За прилавком стояла женщина в вязаном жилете и с яркой, немного усталой, но всё ещё доброжелательной улыбкой.       Черён кивнула ей в знак приветствия, ухмыльнулась и помахала рукой. Потом нагнала Минхо, который уже направлялся к холодильникам с напитками.       — Возьми лимонный, он вкуснее, — сказала она, показывая пальцем.       — И оранжевый тоже, мне он нравится. А ты давай, иди за закусками, Черён-а, — ответил Минхо, слегка наклонившись к ней, как будто хотел, чтобы никто не подслушал их сложный план.       Она кивнула и уверенно направилась к отделу со снеками. Полки ломились от изобилия вкусов: сметана и лук, бекон, сыр, краб… глаза разбегались. В каждой руке по пачке, но ни одна не казалась окончательным выбором.       «Да у меня глаза уже разбегаются в разные стороны…» — мысленно простонала она, фыркнула и, не выдержав, взяла ещё пару.       — Не каждый день такие вписки, — пробормотала вслух и направилась обратно к Минхо.       Тот уже наполнил корзину лимонадом, банками пива и парой бутылок чего-то крепче. Черён гордо положила сверху свой улов и кивнула, как будто участвовала в важной операции.       — Стипендию получил и теперь раскошелился, — усмехнулся Минхо, выкладывая покупки на кассу.       — Только смотри, оставь себе что-то на жизнь, — мягко проговорила она, коснувшись его плеча. Ладонь была маленькой и холодной, но в этом прикосновении было больше заботы, чем в любом подарке.       — Не переживай. Я семестр закрыл на отлично, стипендия хорошая. Хватит и на бухло, и на хлеб, — фыркнул он, переводя взгляд на кассиршу.       — Тогда хорошо, — выдохнула она с облегчением.       — Карта или наличные? — спросила кассирша, не переставая улыбаться.       — Картой, — сказал Минхо, приложив её к терминалу.       После короткого пиликанья терминала и звона чековой ленты он взял пакет с покупками и кивнул в сторону выхода. Черён поспешила за ним. Двери открылись, и их тут же обдало ледяным ветром, который, казалось, хотел снести с ног, проникая под одежду и в саму кожу.       — Примерно так же и ощущаются сейчас Рюджин и Йеджи, — фыркнула Черён, вглядываясь в белую, вечно движущуюся пустоту за пределами магазина.

***

      — Бля, прибраться бы надо… — буркнула Йеджи себе под нос, почесывая затылок с явным раздражением. — Впускать кого-то в хату, когда она больше похожа на помойку, чем на жильё… стремно как-то. Прям говно, а не поступок.       Она нахмурилась, оглядывая квартиру. На полу валялись пустые пачки из-под лапши, куртка, скинутая как попало, и какой-то одинокий ботинок в углу. Стол усыпан крошками, а в раковине высилась пирамида немытой посуды.       И вдруг — звонок в дверь. Йеджи вздрогнула и, насторожившись, подняла бровь, словно пытаясь прочитать будущее. Где-то в глубине души теплела надежда: вдруг это Рюджин? Но, увы, или, может, к счастью — на пороге стоял Джисон.       — Я слышал, у нашей барыги сегодня вписка! — весело воскликнул он, скаля зубы. — Шучу, шучу, не барыга, а алкоголичка.       Он без стеснения шагнул внутрь, хлопнув дверью за собой, и покосился на обстановку.       — Решил помочь тебе с уборкой. Я же знаю, какая ты у нас маньячка чистоты… в душе, по крайней мере.       Йеджи только цокнула, закатив глаза.       — Да пошёл ты, — буркнула она, хотя губы дрогнули в попытке скрыть усмешку.       Отрицать было бессмысленно — кто-кто, а Джисон её знал.       — Ну что, давай, Йеджи, ты — тряпку в руки, я — за пылесос. Разделение труда и всё такое, — бодро скомандовал он, окидывая взглядом комнату, как будто выстраивал план боевой операции.       Йеджи, уже у раковины, промывая грязную тряпку в тёплой, мутной воде, вдруг спросила, не поворачиваясь:       — А Рюд… Шишки вообще придут?       — Не знаю, — отозвался Джисон, шаря по комнате в поисках уборочной техники. Он приподнял покрывало на диване, заглянул под стол. — Где у тебя, блять, этот ебучий пылесос спрятан?       — На кухне, в углу, за ведром! — крикнула она, перекрывая шум воды.       — Господи, ты чё, в подпол его засунула? — пробормотал Джисон, наконец вытащив пылесос из самого далёкого, тёмного угла. На шланге висела пыль, а корпус был покрыт тонким слоем забвения.       Он включил агрегат, и резкий вой ворвался в комнату, будто рёв ярости — Джисон чуть не вздрогнул, но тут же, как солдат, рванул вперёд, методично проходясь по полу. Он шёл, волоча за собой тяжёлый корпус, шнур извивался, как змея, а сам он комментировал каждый клочок грязи:       — Вот это да, Йеджи… Ты, случаем, не выращиваешь тут новый биом?       Тем временем сама хозяйка, с усталым лицом и опущенными плечами, медленно вытирала пыль с полок и комодов. Руки двигались автоматически, но мысли были где-то далеко. Порой она проводила ладонью по лицу, стирая не только пыль, но и сон, который тяжело наваливался на глаза.       Ничто в этой квартире не шумело громче, чем их молчание между репликами — глухое, вязкое, полное ожиданий, недосказанносте и усталости.

***

      Рюджин лежала, раскинувшись на кровати, будто выброшенная волной на берег. Потолок над головой был тускло подсвечен отражением фар, что изредка проносились за окном, преломляясь в стёклах старого многоэтажного дома. Комната была почти тёмной, если не считать мягкого, тёплого света ночника, едва золотящего углы.       Воздух был насыщен запахом ванильных сигарет — сладковатый, терпкий, он пропитал всё: подушки, шторы, её одежду. Этот запах был почти родным, как фон тревожных мыслей, к которому привыкаешь. На прикроватной тумбе стояли две пустые чашки — одна с прилипшими к стенкам остатками чая, другая — с тонкой коркой засохшего кофе. На полу — мягкий, чуть заляпанный ковёр, рядом валялась раскрытая книга с заломанными страницами. Из-под кровати торчала одна кедовая подошва.       На стенах висели выцветшие постеры: кто-то из японских рокеров, старый фильм, кадр из «Призрака в доспехах». Между ними фотография её любимой рокерской группы: Х-10       Отец снова пропал, где-то бродит по району, смеётся, громко и глупо, вместе с такими же, как он. Рюджин знала этот смех наизусть. Он всегда звучал неуместно, как будто кому-то всё ещё весело, когда тебе уже нет.       Мысли плавали в голове медленно, как рыбы подо льдом. Она не хотела ничего: не вставать, не говорить, не идти на ту блядскую заброшку. Просто лежать, вглядываясь в потолок, пока не наступит утро, или ночь, или конец света — без разницы.       И вдруг — вибрация. Экран телефона мигнул в темноте, вырвав её из размышлений. Рюджин чуть приподнялась, лениво потянулась к смартфону, и, щурясь от яркого света, попыталась прочитать текст. Он быстро исчез с экрана. Она раздражённо цокнула и открыла чат. leeknownow: Привет-привет, немного потревожу, надеюсь, ты не против. Мы приглашаем тебя к нам на вписку. И позови Шишек, пожалуйста ;))       Она смотрела на сообщение, не мигая. Сердце сжалось. Приглашение выглядело невинно, даже дружелюбно, но внутри всё скрипело.       Рюджин медленно начала печатать, пальцы будто колебались между букв.

ryujinyo:

привет...? Хорошо, без проблем... а когда, если не секрет?

      Ответ пришёл почти сразу. leeknownow: Где-то в девять, просим не опаздывать ;) Если что, в нашем дворе — Кровавая банда, 8 подъезд, квартира 40.       Рюджин тупо уставилась на экран. Глаза стали сухими, взгляд замер. Она бездумно ткнула на групповую переписку Шишек — и увидела обсуждение вписки. На хате Йеджи.       Йеджи...       — Блять, — прошипела она сквозь зубы и резко села, словно от этого легче станет. — Ой, бляяяять...       Подушка полетела в стену с глухим бах. Она чуть дрожала от злости — не на кого-то конкретно, а на саму ситуацию, на себя, на то, что всё внутри так спутано.       Но через пару секунд она уже молча сидела на краю кровати. Руки сжаты, ногти впиваются в ладони. В груди жгло странное чувство: смесь тревоги, досады и… какой-то неясной тоски. Было стыдно за свою реакцию, и одновременно — больно, что это вообще имеет значение.       «Почему именно её хата?.. Почему я так реагирую?..»       Ответ был, возможно, слишком прост. И от этого только противнее.       Рюджин встала медленно, как будто в теле был цемент. Подошла к окну, приоткрыла створку, впустив внутрь влажный, вечерний воздух. Курить не хотелось, но привычка заставила взять одну ванильную сигарету и зажечь. Кончик загорелся оранжевым, запах разлился по комнате, будто напоминая: ты живая. Ты всё ещё здесь.       «И ты всё ещё о ней думаешь. Хоть и ненавидишь себя за это.»

***

      Рюджин не стала долго копаться в шкафу. Накинула тёплый красный свитер крупной вязки — тот самый, с чуть растянутыми рукавами, в котором когда-то засыпала на парах. Под него — чёрные широкие джинсы, немного обтрепанные у щиколоток. Волосы она не стала собирать — просто взлохмаченная волна, будто только встала, хотя на деле она провалялась полдня в тумане мыслей. Накинула куртку, бросила взгляд в зеркало — и вышла, прихлопнув за собой дверь.       У подъезда уже стояли Шишки, сбившиеся в кучку под тусклым уличным фонарём, который моргал, словно на последнем издыхании. Воздух был влажным и холодным, пахло замёрзшим асфальтом и дымом. Феликс сидел на перилах, раскачиваясь вперёд-назад, а Чан с Чонином явно спорили — голоса тихие, но раздражённые.       — Я тебе говорю, футбол проще. Ну реально, тебе просто бегать надо и пинать мяч, — ворчал Чан, скрестив руки и покачивая ногой, — а ты там со своими прыжками.       Заметив Рюджин, он тут же замолк и выпрямился, будто его поймали на чём-то запрещённом.       — О, привет-привет... — проговорил он, почесав затылок и натянуто улыбнувшись.       — И вам, собственно, привет, — хмыкнула Рюджин, прикрывая полуулыбку воротником свитера.       Чонин резко оттолкнулся от стены, поправил лямку рюкзака и командным тоном сказал:       — Так, собрались. Завтра сто процентов идём на фабрику. Не прощёлкаем опять, ясно?       Он гордо пошёл вперёд, не оглядываясь, шаг уверенный, будто маршировал. Остальные начали подтягиваться. Тэян что-то тихо шептал Лие, изредка поглядывая на Рюджин и сдержанно хихикая — у него всегда был такой нервный смех, когда он волновался.       Феликс подошёл ближе, немного ссутулившись, как будто боялся задеть личное пространство, и тихо спросил:       — Рюджин-а... Вы уже писали контрольную по физике? Мы просто ещё нет...       Рюджин фыркнула, закатив глаза, и махнула рукой.       — Там полный пиздец, Феликс. Если хочешь выжить — учи весь параграф, прям с закладками. И молитвы начни читать, ну на всякий случай.       Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло настоящее беспокойство. Походка у него стала чуть тяжелее — контрольная, судя по всему, не давала покоя.       Тем временем Ян, идущий впереди, подошёл к подъезду нужного дома и нажал кнопку на домофоне. Из динамика что-то щёлкнуло, и спустя пару секунд дверь открылась изнутри — вышел незнакомый мужчина в старой кожанке, кивнул ребятам и, не говоря ни слова, пошёл в сторону улицы.       — Быстрее, — бросил Ян, не дожидаясь остальных, и зашёл в подъезд первым.       Рюджин подняла голову, посмотрела на бетонные ступени, тусклый свет лампы под потолком и выдохнула. Всё начиналось — вечер, который она не знала, как выдержать. Или зачем вообще туда идёт. Но ноги сами несли её вперёд, следом за своими. За теми, с кем она хотела чувствовать себя частью чего-то. Хоть иногда.       Подъезд пах сыростью и чем-то резиновым — возможно, старым ковриком у дверей или мокрыми куртками, что капали где-то выше этажами. Свет дрожал, лампочка под потолком мигала, словно моргала в такт их шагам.       Рюджин шла последней. Её шаги отдавались пустым эхом по бетонной клетке, а сердце билось с какой-то странной рваной ритмикой. Каждый шаг казался слишком громким. Она почти не слышала разговоров Шишек — всё словно происходило в аквариуме, где звуки глухие и искажённые.       На третьем этаже Ян остановился у нужной двери — 40 квартира. За ней уже слышались глухие звуки музыки, гортанный бас впивался в грудную клетку, перекатываясь где-то в животе. Смех. Кто-то хохотал — громко, безудержно, как будто специально, чтобы показать, что все здесь счастливы.       Рюджин на секунду замерла. Пальцы сжались в кулак в кармане куртки. Плечи поднялись от напряжения. Вот она, эта дверь. За ней — Йеджи. За ней — всё, чего Рюджин избегала днями: взгляды, молчание, острые фразы и ощущение, что всё уже не так.       Чонин постучал уверенно, с таким видом, будто открывает дверь не в чужую квартиру, а к себе домой. Щёлчки костяшек по дереву ещё не стихли, как дверь со скрипом начала приоткрываться. Из-за неё показались Черён и Минхо — оба с пластиковыми стаканами, из которых тянуло запахом дешёвого алкоголя.       — Заходите, родные, — с лёгкой хрипотцой сказал Минхо, отступая в сторону, чтобы впустить всех.       Ян первым переступил порог. За ним протиснулись остальные. Рюджин вошла последней, будто в тыл врага — шаг тихий, взгляд отрешённый, пальцы в карманах сжаты в кулаки.       Комната была затянута в фиолетовое неоновое свечение от дешёвой лампы, прицепленной к потолку на скотч. Где-то в углу гремел динамик, из него вырывалась песня «Ханнамонтана» от Пошлой Молли, перемежаясь с жалобами кого-то на ЛСП. Кто-то кричал, чтобы включили Фараона. Спор был громким, но бессмысленным — каждый всё равно слышал только свой внутренний шум.       Йеджи развалилась на старом продавленном диване, листая в телефоне мемы с абсолютно каменным лицом. Она была в тёплом чёрном свитере, и, казалось, растворялась в тени. Рядом валялась куртка, небрежно скинутая кем-то раньше.       На кухне толпились люди — кто-то что-то лил в стаканы, кто-то делился душевными проблемами, заливая их настойкой «Журавли». Воздух был тяжёлым: смесь запахов спирта, ванильных сигарет и чего-то жареного.       Рюджин села на тот же диван, не глядя в сторону Йеджи. Обивка под ней резко просела, пружины скрипнули, словно под протестом. Хван краем глаза посмотрела в сторону младшей, но не сказала ни слова. Лицо её оставалось непроницаемым, но внутри ураган: «Бля, о чём с ней говорить... Она же ненавидит меня?...»       Рюджин чувствовала себя лишней. Музыка расплывалась в голове, как будто кто-то сжёг пленку — всё шло вразнос. Шум, свет, люди, разговоры — всё глушилось каким-то тупым звоном в висках. В какой-то момент рядом подсел какой-то парень, судя по выражению лица и запаху от него — не первый час пьёт. Он взял её за плечи, притянув ближе.       — Ну, красавица, как зовут тебя? — проговорил он с наглой ухмылкой, глаза блестели нехорошо.       — Тебе какое дело, — резко бросила она, отводя взгляд.       — Не ломайся, красавица. Тут ж не на собеседование... — продолжал он, начиная вести рукой вдоль её спины.       — Слышь, Мирэй, отъебись от неё. Чего приебался, тупень? — Йеджи вдруг резко поднялась, её голос был ледяной, губы плотно сжаты.       Она шагнула к вешалке, схватила с кровати старую куртку — не свою, чью-то забытую, но тёплую — и накинула её на плечи Рюджин, будто оберег. Молча, без вопросов, без разрешения.       — Рюджин, за мной. — Голос Йеджи не допускал возражений.       Рюджин встала. Мирэй пробурчал что-то себе под нос, но больше не пытался приблизиться. Шин шагала позади Йеджи, чувствуя, как ей передаётся лёгкая дрожь от этого странного, но спасительного жеста.       Хван открыла балкон. Холод ударил в лицо. Снег медленно ложился на перила, чуть-чуть залетая внутрь. Небо было мутным, звёзды тусклыми. Где-то далеко лаяла собака. Под ногами — следы пепла, пачка сигарет на полу, старая кружка с окурками.       — Сигареты есть? — спросила Йеджи, не оборачиваясь.       Рюджин кивнула, достала из заднего кармана джинс мятый «Космос». Протянула одну. Йеджи достала зажигалку — с трещиной, заклеенной изолентой — и зажгла обе. Они курили молча.       Дым ложился тяжело. Рюджин немного поёжилась. Куртка была тёплой, но чужой. Хван стояла рядом, сжав перила, будто держалась за реальность.       — А ты чего заступилась за меня? — хрипло спросила Рюджин, глядя вперёд.       Йеджи сделала затяжку и не сразу ответила.       — Давай... потом поговорим, ладно? Когда все съебут. — Голос её дрожал, но она старалась его держать.       В какой-то момент она чуть наклонилась, положив руку на плечо Рюджин. Пальцы были тёплыми и дрожали. Сжимала бережно, будто боялась спугнуть.       — Амм... Хорошо, — пробормотала Рюджин, чувствуя, как ком в горле царапает изнутри.       Она стояла, глядя на город, затаив дыхание, а внутри всё сжималось от необъяснимого страха и странной, почти болезненной надежды. Йеджи опустила руку, неохотно, будто оставляя там что-то важное.       Молчание, сигареты, снег и не сказанные слова — всё это повисло между ними. И не казалось тяжёлым.