Bloody Cones

      Рюджин устало опустилась на край кровати. Матрас скрипнул под её весом, будто тоже устав от всего происходящего. Она машинально провела пальцем по экрану телефона и одним нажатием заблокировала неизвестного отправителя. Экран мигнул — и наступила тишина. В квартире повисло гнетущее спокойствие, нарушаемое только звуком капающей воды из-под плохо закрученного крана на кухне.       И вдруг — резкий хлопок.       Дверь распахнулась так, что петли заскрипели. Рюджин вздрогнула, словно по нервам прошлись ножом. Сердце в горло и тишина. Она медленно поднялась, на цыпочках подошла к дверному проёму и выглянула в прихожую.       На пороге стоял отец.       Не шатался. Не матерился. На нём старая куртка, но застёгнута аккуратно. Лицо усталое, с глубокими морщинами у глаз, но с тёплой улыбкой.       — Дочурка… — сказал он тихо, почти робко, сбрасывая куртку на вешалку. — Я… я записался к наркологу.       Рюджин застыла. Слова не сразу дошли. Лишь спустя пару секунд глаза расширились, лицо непроизвольно осветилось слабой, почти детской улыбкой. Казалось, что мышцы давно забыли, как это — улыбаться не через силу.       Она кивнула, шагнула к нему. И обняла.       Крепко, по-настоящему.       Он пах улицей, морозом и… ничем больше. Ни дешёвого пива, ни перегара, ни отчаяния. Только человек, который наконец-то хочет жить. Отец осторожно обнял её в ответ, будто боялся спугнуть этот редкий момент. Поглаживал ладонью по спине, будто извиняясь за все эти года молча.       — Спасибо, пап… — прошептала Рюджин, всхлипывая. — Пообещай… что ты больше не будешь прятаться от боли в бутылке.       — Я постараюсь… — тихо сказал он. — Надеюсь, мне помогут. Помолчал. И добавил с кривой улыбкой:       — Хочешь… вместе омлет на ужин сделаем?       Рюджин моргнула. Слишком просто, слишком по-домашнему. Как в фильме, где всё вдруг повернуло не туда, а туда, куда нужно. Она кивнула, чувствуя, как в горле встал ком. Не могла говорить. Но могла стоять рядом.       Казалось, что всё это сон. Тёплый, хрупкий. Как утро, когда после долгой ночи вдруг выглядывает солнце, и ты даже не веришь, что оно — настоящее. Но это было наяву. Не испарилось, не рассыпалось пылью. Он рядом. Живой. И хочет, как и она — попробовать заново.       Рюджин знала: смерть матери развалила их на куски. Отец сломался, она — почти. Казалось, света больше и не будет. Только вечный туман, запах перегара, обрывки ссор и боль. Но, может быть, всё не вечно. И даже самое тупое, глухое горе — тоже когда-нибудь отступает.

***

      Лихорадочное дыхание. Минхо сидел на грязном линолеуме, прислонившись к батарее, от которой давно не шло тепла. Воздух в комнате был спертый, пахло пылью, старой мокрой тряпкой и чем-то несвежим — как в запертой кладовке, где забыли человека.       Он хрипел, с трудом втягивая воздух сквозь сжатую грудную клетку. Слёзы душили изнутри, подступали к горлу солёной горечью.       «Лишний везде... Лишний и в жизни, и в банде…» — звенело в голове, как царапина на виниле. Мысли повторялись, будто заело пластинку, и каждое повторение било по вискам, как молотком.       Комната казалась чужой. Обои сошли со стен крупными хлопьями, в углу потолка чернел грибок. Пыль лежала в толстом слое на полке, на ней — поломанная машинка из детства.       Где-то за стеной громыхал сосед ругался с женой, бросал что-то, потом снова тишина. Только приглушённое дыхание Минхо да глухой бас в наушниках. Он включил музыку на полную, но мысли были громче. Они кричали. Песня не спасала.       Он сжал в кулаке край худи, попытался отдышаться. Пальцы похолодели, ногти впились в ткань. Слёзы текли по подбородку, в вырез свитера, на пол. Он не вытирал их. Уже не было сил.       Внезапно — рывок. Минхо вскакивает, будто от удара тока. Открывает шкаф и с грохотом хватает всё подряд: бутылку воды, мятый батон, банку консервов, зарядку, ножик — всё летит в старый, потертый рюкзак. Пахнущий пылью и табачной гарью. Гулко пихает в дно рюкзака, как в гроб.       Он задыхается. Воздуха будто нет. Сердце бешено колотится. Боль давит в груди. Он хлопает дверью. Квартира, как и всегда, встречает его тишиной. Ни звука. Ни души. Только гул старого холодильника.       Он выбегает в подъезд — запах кошачьих выделений и сырости бьёт в нос. Стены в грязных подтеках, ржавые почтовые ящики, матюг на двери написан синим маркером: «Сдохни, мразь».       Пока спускается по лестнице, туфли чавкают по мокрым следам, оставленным кем-то в грязных ботинках.       На улице — резкий ветер. Морозный, колючий. Лицо сразу сводит. Воздух пахнет металлом, дымом и чем-то едва ощутимо сладким — дешёвой выпечкой из ларька. Он идёт по обледеневшему тротуару — лавки поломаны, рядом с ними мусорные пакеты, из которых торчат куриные кости и скорлупа яиц.       Минхо идёт быстро, почти бежит. Граффити на стенах облезли, местами их закрасили серой краской. Под ногами трещит лёд. Он скользит, цепляется за забор, срывает краску ладонью. Кровь смешивается с грязью.       У станции метро — очередь к ларьку с пирожками. Пахнет горелым маслом и маргарином. Дети визжат, тянут руки к матерям. Смех, гам. Он — посреди них, как призрак. Никто не замечает.       «Что я делаю не так?» — думает он, глядя, как мальчик ест горячий пирожок, обжигаясь и смеясь.       Станция. Холодные ступени. Железные турникеты, облупленные стены. Продавщица цветов в углу, кутается в платок, рядом стоит пластиковый стаканчик с монетами. Минхо проходит мимо.       Поезд подъезжает. Он входит в почти пустой вагон. Усаживается у окна. Свет в вагоне тусклый, лампы гудят.       В стекле — его отражение. Лицо бледное, глаза покраснели, губы потрескались. На фоне мигающего туннеля он выглядит, как персонаж из сломанной ленты.       Он не знает, куда едет. Просто едет. Подальше. От дома, от людей, от себя. Едет — как раненое животное уходит в лес подыхать.       Минуты идут. Сердце уже не бьётся так сильно — оно просто глухо стучит, как в старом радиоприемнике. Электронные часы показывают: 22:43. Поезд тормозит. Скрип рельс режет слух.       Он выходит. Станция — серо-зелёная, облупленная. Плитка на полу треснута, потолок в пятнах. Пахнет сыростью, потом и влажной штукатуркой. Вдалеке крик — кто-то орёт ему. Ему всё равно. Он поднимается на улицу. Район — чужой. Безликие панельки, кривой асфальт, витрина «Продукты» с разбитой лампой.       Он идёт, не замечая взглядов. Замерз. Внутри — пусто. Только холод.       Добравшись до ступенек жилого комплекса, Минхо оступается на третьей и падает. Лёд бьёт по коленям. Он не встаёт. Садится. Откидывается на ступени. Дышит тяжело. Пальцы окаменели. Губы синие.       Запах грязного снега. Слизь на ботинках. Где-то вдалеке воет собака.       Помощь не придёт. Никто не выйдет. Никто не позовёт по имени.       И он, сидя в этой бетонной, слякотной ночи, впервые почувствовал: всё. Он исчез. И никто не заметил. flashback Minho Громкая музыка гремела через старенькие колонки, искажая басы — в зале трещали гирлянды, моргали разноцветные огоньки, пахло мандаринами, дешёвыми духами и чем-то приторно-сладким: вероятно, разлитым компотом из школьной столовой. На сцене — старшеклассник в красном костюме с ватной бородой, перекошенной набок, держал в руке микрофон и пытался перекричать хаос в зале. Рядом с ним — "Снегурочка": его подруга в коротком голубом сарафане и белых сапожках, хлопала в ладоши, поскальзываясь на деревянном полу. Минхо стоял в стороне с мягкой улыбкой, наблюдая, как шумная толпа младших и старших классов рассредотачивалась по залу. Он знал, что всё это глупо, но было в этом что-то тёплое, будто новогоднее волшебство возможно и для него. — Ну что, детишки! — прокричал "Дед Мороз" в микрофон, — Поиграем в игру? Толпа взорвалась радостным хором: — Дааа! — Вот и отлично! — продолжил он. — Слушайте условия. Нужно разбиться на группы, максимум по пять человек. Правила как в "Музыкальных стульях", только здесь — надо обниматься. Он усмехнулся, поправляя съехавшую шапку: — Я говорю число — и вы собираетесь в круг из стольких человек. Кто остался один — выбывает. Понятно? Минхо повернулся к своим друзьям. На секунду его сердце тепло дрогнуло — он уже шагнул к ним, но... Улыбки у них медленно исчезли, как будто кто-то выключил свет. Один из них посмотрел на него, будто случайно, и отвернулся. Другой вдруг начал что-то активно рассказывать соседу, сделав вид, что не заметил его приближения. Минхо замер, но быстро заставил себя улыбнуться снова. «Наверное, просто показалось...»— попытался убедить себя. Он остался рядом, стоя на расстоянии вытянутой руки. Говорить что-то было страшно — слова в горле застряли. — Начали! — закричал Дед Мороз, и включилась музыка — весёлая, заводная, будто с советской пластинки. Все начали двигаться по кругу, словно в хороводе, смеялись, вертелись, кто-то случайно уронил шапку. Снегурочка хлопала в ладоши, подскакивая на каблуках. Минхо двигался вместе с остальными. Ему казалось, что всё в порядке, что он не один. Он хотел в это верить. Внезапно резкая тишина. Музыка обрывается. — Два! — прозвучало в микрофон. Толпа тут же разбивается на пары. Смех, крики, объятия. Кто-то крепко обнял подругу, кто-то — соседа по парте. Девочка с хвостиками повисла на мальчике, старшеклассники кричат «Опа!», кто-то даже упал. Веселье не утихает. Минхо стоит один. Руки повисли вдоль тела. Грудь будто провалилась внутрь. Он растерянно смотрит по сторонам все обняты. Все, кроме него. Глаза ищут кого-то, кто бы позвал его. Хоть один взгляд. Хоть намёк. Пусто. И тут к нему подходит Снегурочка. — Ну что, не остался же ты совсем один? — с натянутой улыбкой говорит она и быстро, почти по сценарию, обнимает его. Тонкие руки, пахнущие лаком и пудрой, прикасаются к его плечам, но он чувствует себя холодным и пустым. Неуютно. Не по-настоящему. Слёзы подступают к глазам. Он наклоняет голову, чтобы их не увидели. На секунду всё вокруг — как в замедленной съёмке. Смех. Свет гирлянд. Треск микрофона. Пыль в луче прожектора. А он, как будто в другом измерении. Прозрачный. Невидимый. Его друзья не заметили ничего. Даже не обернулись. Они уже обнимали других. Уже смеялись. Уже снова были счастливы без него. Минхо хотел стереть этот день. Вырвать его из памяти, как испачканную страницу. Но знал — не получится. Память уцепилась. И будет болеть.

***

      Джисон в очередной раз прокручивал сохранёнки Минхо во ВКонтакте. Листал вниз и вверх, словно надеясь выудить из этих мемов и репостов хоть крошечный намёк на себя — свои песни, свои дурацкие шутки, хоть что-то, связанное с ним. Но вместо этого взгляд снова и снова цеплялся за одно: Минхо был онлайн шесть часов назад. И с тех пор — тишина. Никаких «был в сети две минуты назад», никакого зелёного кружка. Просто... пропал. hanjisung: Слушайте, вы не думаете, что Хо немножко пропал?.. yejihwang: Я тоже заметила. Он же обычно в ВК зависает по несколько часов и вообще оттуда не вылазит. chaery16: Йеджи, а когда вы с Минхо шли в универ, ты ничего странного не заметила в его поведении? yejihwang: Он был каким-то подавленным и молчаливым... hanjisung: БЛЯТЬ. yejihwang: А? Что случилось? Ты что-то понял? hwanghyunj: Кажись, Минхо у нас исчез. Что ещё тут предположить?..       У Йеджи широко раскрылись глаза. Она резко выключила телефон, словно от этого сообщения стало холодно. Сердце застучало неровно и громко, словно кто-то бил ложкой по кастрюле внутри её грудной клетки. Она не могла понять, почему так взволнована, почему всё внутри подбирается к горлу... Но чувство было липким, тревожным и настойчивым.       Она вновь включила экран и нашла чат с Рюджин. Пустой, без новых сообщений. yejihwang: Рюджин. Приди, пожалуйста.

ryujinyo:

в такое позднее время, Йеджи?

yejihwang: Пожалуйста.       Снова чёрный экран. Йеджи зажала пальцами волосы у корней, сжимая, будто так могла выдавить из себя панику. Внутри всё бурлило, но снаружи она была замкнутым и сдержанным айсбергом. Минхо — тот, кто всегда был опорой. Молчаливый советчик, спокойный голос посреди их хаоса. Но сам... всегда всё скрывал.       И это молчание, оказывается, было самым громким криком. Просто никто его не услышал.       «А если я виновата?..» — тянуло внутри. — «Может, я давила на него, злилась зря, не видела очевидного?..»       Её мучительные мысли прервал глухой, нерешительный стук в дверь.       Йеджи поднялась с кровати ноги были будто ватными, словно она шла по зыбкому болоту. Медленно повернула замок, щёлкнула дверную ручку. За дверью стояла Рюджин. Щёки у неё были розовыми от мороза, ресницы посеребрены инеем.       — Йеджи, на улице минус тридцать, — с досадой, но не без участия проговорила Рюджин. — Что стряслось, раз решила позвать меня?       — Ты пришла... — с трудом выдохнула Хван.       Рюджин чуть склонила голову, внимательно всматриваясь в неё. Йеджи выглядела не как обычно: неуверенная, растерянная, и в её глазах плескался страх. Настоящий, живой, не прикрытый колючей маской.       — Прости, Рюджин, — прошептала она, пятясь вглубь квартиры. — Просто... Понимаешь? Минхо... Он будто пропал. Или сбежал. Я... я не знаю.       — И что ты предлагаешь? — спросила Шин, заходя внутрь и закрывая за собой дверь. Она начала неспешно снимать куртку, бросая взгляд на Йеджи.       — Побудь со мной... — голос Хван стал таким тихим, что почти растворился в тишине. Она и сама не была уверена, что сказала это вслух.       — Что? — нахмурилась Рюджин, не расслышав.       — Говорю, садись на диван, обговорим. Может, подскажешь что-то... — Йеджи резко взмахнула рукой, будто отгоняя не только напряжение, но и саму себя от уязвимости.       Рюджин задержала на ней взгляд: долгий, внимательный. Затем, молча, прошла к дивану и присела. Йеджи заметно нервничала, шагала туда-сюда, будто не могла найти себе места.       — Странно, что ты позвала меня, а не кого-то из своих. — Рюджин нарушила тишину, склонив голову набок.       — Мне тоже странно, — призналась Йеджи и, наконец, села рядом, но оставив между ними сантиметров тридцать пространства.       — Планируете поиски? Или ты только сейчас поняла, что он пропал?       — Поиски!.. Точно... — Йеджи резко вскочила, будто ток пробежал по телу. — Ебушки-ватрушки, где телефон?.. — Она судорожно забегала по комнате, прикусывая кончик языка.       — Он у тебя в руках, Йеджи... — спокойно сказала Рюджин, указав пальцем.       Йеджи остановилась, будто по голове ударили. Она уставилась на телефон в руке, хрипло выдохнула и, дрожащими пальцами, открыла чат группы Кровавая Банда. yejihwang: Поиски. ПОИСКИ. hanjisung: Я уже весь район оббегал... Не могу его нигде найти. Но продавщица у поломанного ларька сказала, что видела худощавого парня в худи. Минхо же любитель бегать в нём зимой. Говорит, он шёл в сторону метро. Я буду держать вас в курсе. Только не вылезайте из домов, а то ещё и вы потеряетесь в этом ёбаном городе. hwanghyunj: Хорошо, Сон-и.       Йеджи с облегчением выдохнула и снова опустилась на диван, на этот раз ближе к Рюджин. Руки у неё тряслись.       — Спасибо, что пришла всё-таки, — проговорила она чуть тише. — Я думала, ты меня пошлёшь...       «А вдруг ты бы меня отпинала...» — с иронией подумала Рюджин, глухо фыркнув. «Хотя нет... она бы просто так не показала свою уязвимость. Ой, блять, как всё трудно.»       — В таких ситуациях я никого не посылаю, даже если человек доставлял мне неприятности. — Тихо усмехнулась Шин.       — Эй, — Йеджи закатила глаза, — мы это уже обговаривали...       Они замолчали. Где-то за стеной скрипнул снег под чьими-то шагами, в квартире повисла тревожная тишина, будто воздух сам затаил дыхание.

***

      Лия сидела за столом, сжимая в пальцах тонкую ручку так, словно от этого зависела её жизнь. Суставы побелели от напряжения, а ногти чуть врезались в ладонь. Перед ней лежали десятки исписанных листов — тонкие, как кожа на ветру, и такие же уязвимые. Все они были пропитаны её мыслями, её болью, её чувствами. А ещё — её слабостью, которую она скрывала от мира.       Рядом стояла чашка с недопитым, давно остывшим кофе. Его горечь теперь напоминала ей собственную — ту, что пряталась под ребрами, в груди, где всё сжималось от невозможности быть ближе к той, кто стала её вдохновением. Лия не отрывала взгляда от тетради — затёртой, местами испачканной чернилами и отпечатками пальцев. Эти стихи не родились случайно. Это не было мимолётным порывом. Это было признание. Не в слух, а в тишине — самой себе.       Рюджин.       Только одно имя, но оно бродило по её мыслям, как призрак по покинутому дому. Неожиданно, болезненно, обречённо. Лия даже не поняла, в какой момент Шин стала её музой. Может, тогда, когда та в первый раз посмотрела на неё не так, как остальные — будто действительно видела. Или, может, тогда, когда Рюджин в куртке, пропахшей дымом и улицей, пытаясь зажечь сигарету — и сердце Лии что-то пропустило.       Сейчас она сидела, прикусив нижнюю губу, до боли, до крови. Это помогало ей не заплакать. «Не я. Никогда не я.» — строчка, что снова и снова звучала в голове, как заевшая пластинка старого магнитофона. Пыльная, поцарапанная. Как её сердце.       Она вновь опустила взгляд на тетрадь. Взяла ручку и, дрожащими пальцами, принялась дописывать стих. Слова рождались не из вдохновения, а из боли. Она не считала себя поэтом — просто девочка с надломленной душой, у которой в груди скопилось слишком много несказанного.

Мои чувства — бездонная бездна,

В глазах — терпкость, а в сердце — резкость.

Я не знаю, кто ты… и кто я такая,

Чтоб остаться с тобой, как огонь, не сгорая.

Моя душа — холодна, в глазах — слеза,

Без тебя мне страшна даже тишина.

Ты — мечта, что в сердце жила,

Но я для тебя, увы, не та.

Нам не быть вдвоём — так решила судьба,

Хоть связаны были, как небо и вода.

      Каждое слово отзывалось в груди. Будто стрела, попадающая всё в то же место, всё глубже и глубже. Ночник отбрасывал мягкий тёплый свет, рисуя на стенах тени — вытянутые, зыбкие, как сама Лия сейчас. Его тусклое сияние было единственным светом не только в комнате, но и в её разбитом, уставшем сердце.       Белый стол был испачкан кофейными пятнами и чернильными кляксами. Пальцы Лии дрожали, когда она вновь потянулась к чашке. Остывший эспрессо был горьким, как прощание. Глоток обжёг не язык, а горло. Горечь не ушла — она только усилилась.       И тогда, на секунду, она поняла: выбраться из этого чувства невозможно. Это как топь, затягивающая медленно, но верно. Лия могла бы спастись, только разрушив себя до основания, до последних крошек личности. Но ей не хватало сил на это. И, может быть, не хватало желания.       Она знала: Рюджин её не полюбит. Никогда. Шин смотрела в другую сторону, видела другого человека. Всё внимание, все эти редкие искренние улыбки, — не для Лии. И даже если бы она, наплевав на гордость, написала Рюджин посреди ночи, в три часа, ответ пришёл бы лишь под утро. Когда Лия уже успела бы сотню раз пожалеть. Или не дождалась бы вовсе.       Она не имела права желать большего. Для Рюджин она всегда останется просто хорошей подругой. Та, с кем можно поговорить. Посмеяться. Обняться без подтекста. Но не та, кого можно было бы любить.       В голове раз за разом прокручивались сцены — вымышленные, невозможные. Как они держатся за руки. Как Рюджин смотрит на неё с теплотой, которая никогда не будет реальностью. Эти образы заставляли её внутренне плакать, кричать, рваться на части. Но в жизни Лия бы себе не позволила расплакаться. Никогда. Слишком гордая. Слишком замкнутая. Она подавляла чувства, как умеет — молчанием, злостью, взрывами раздражения. Срывалась на всё подряд. На всех, кроме неё.       Она не хотела ничего, кроме одного — счастья для Рюджин. Даже если это счастье — не с ней. Даже если оно причиняет ей боль. Бывает ли любовь более искренней, чем та, что отпускает? Она готова быть фоном. Тенью. Тем, кто остаётся в стороне и улыбается, пока сердце трещит по швам.

***

      Джисон бежал сквозь тёмные, чужие дворы, которые казались вымершими. Воздух резал лёгкие, дыхание сбивалось, грудь сжималась от усталости и тревоги. Он спотыкался о замёрзшие кочки и старые корни, торчащие из земли, проскальзывал на обледеневших плитках, но не останавливался. Лёгкий хруст снега под кроссовками глушился глухой тишиной спального района.       Наконец, остановившись под хилым фонарём, он запрокинул голову вверх, пытаясь отдышаться. Небо было колючим и чистым, как промёрзшее стекло. В нём сверкали звёзды — холодные, чужие, и почему-то до боли близкие.       Погода была мерзкой — не просто зимней, а той, что проникает под кожу, будто чужие пальцы лезут тебе в рёбра. Джисон невольно поёжился. Он боялся. За Минхо. За то, что тот мог просто лечь где-нибудь под лестницей и замёрзнуть в одном худи, как собака. Просто исчезнуть — тихо и незаметно.       Добежав до моста, под которым текла тёмная, покрытая тонким льдом речка, Джисон резко остановился. Его взгляд зацепился за знакомую фигуру, сидящую у перил. Вернее, за знакомый затылок — слегка взъерошенный, словно кто-то проводил рукой по волосам слишком часто.       Он сжал кулаки. Сердце ёкнуло.       — Минхо! — крикнул Джисон, шагнув вперёд, почти оступившись на скользкой плите.       Фигура шевельнулась. Минхо медленно повернул голову, будто не поверил, что услышал своё имя. Его лицо было белым, как снег, губы синими. Он попытался встать — и рухнул, прямо в сугроб, лицом вниз.       — Блять, Минхо! — Джисон сорвался с места, снег летел из-под ног. Он бежал, спотыкаясь и чертыхаясь, пока не оказался рядом. На колени. Рывком снял с себя куртку и укрыл ею замёрзшего друга.       — Идиот, — выдохнул Джисон, хватая его за плечи и пытаясь поднять. — Какого хуя ты вообще сюда пришёл?       — Извини... пожалуйста... — голос Минхо дрожал, будто не из-за холода, а от чего-то глубже, под кожей.       — Да не за это извиняются, — тяжело выдохнул Джисон. — Ты лучше скажи, что тебя дёрнуло так исчезнуть?       Он прижал Минхо к себе, будто боялся, что тот снова исчезнет — не в темноте, а просто из жизни.       — Я... — Минхо поднял взгляд. Он был разбитый, пустой, с красными глазами — от мороза или от слёз. — Я ведь всем мешаю, да?       Джисон молчал секунду. Только дышал тяжело, лицо его чуть подрагивало от сдерживаемых эмоций.       — Ты не мешаешь, Хо, — сказал он наконец, мягко, почти шёпотом. Его голос звучал, как плед. — Ты мне нужен. И... я люблю тебя. Сильно.       Минхо не сразу понял. Он моргнул, как будто выныривая из тумана, и слабо усмехнулся.       — Что? — переспросил он, приподнимая бровь. На лице у него отразилось сомнение, растерянность. Он смотрел прямо в глаза Джисону, словно искал в них подвох. Но там было только тепло. И нежность.       В груди у Минхо растеклось что-то тёплое. Он дрогнул.       — Я тебя тоже... пиздец как люблю, Хан Джисон, — пробормотал он, почти по-детски, кутаясь в куртку. — Наверное, это не самый романтичный момент, чтобы... ну...       — А мне кажется, очень даже, — перебил его Джисон, тихо засмеявшись сквозь нос. — Вон, мост, сугробы, ты чуть не умер. Самое то.       Минхо усмехнулся, пряча лицо в воротник. Было холодно, но внутри становилось теплее. Впервые за долгое время он чувствовал, что его не просто терпят — его ждут. Он нужен. И в жизни. И в банде.       Секунду спустя тишину нарушил короткий вибрационный звук.       На телефоне Джисона мигало сообщение.