Bloody Cones

yejihwang: Все в порядке с Минхо? Вы где вообще? hanjisung: Все хорошо, Минхо живой, а мы в такси уже едем.       Йеджи тихо выдохнула, сжав телефон в руке. Пальцы её были холодными, как будто сама квартира не успела прогреться. Она откинулась назад на диван, коснувшись затылком спинки. Мягкие подушки слабо пружинили под весом, а ткань обивки приятно скрипела под её движением.       Рядом сидела Рюджин. Почти не шелохнувшись, с прямой спиной, она смотрела куда-то вверх — в потолок или за его пределы. На её лице отражался тусклый свет от уличного фонаря, пробивавшийся сквозь окно. Белесые отблески снега дрожали на стекле, будто отражали напряжение в комнате.       Повисла долгая тишина. Только слабый гул ветра за окном и еле слышный скрип старых батарей. Воздух был сухим, пропитанным запахом пыли и чуть уловимым ароматом дешёвого кофе.       — Ну что там? — вдруг резко спросила Шин, будто сама себя испугалась. Голос её прозвучал громче, чем хотелось бы.       — С Минхо всё хорошо... — ответила Йеджи, чуть тише, чем обычно. Она мельком глянула на Рюджин — быстро, будто боялась попасться на чём-то.       — А тебе? — спокойно, почти шёпотом, спросила Рюджин, не отрывая взгляда от потолка. — Тебе спокойнее стало? Или мне ещё остаться?       Она повернулась и слегка наклонилась ближе. Лицо её оказалось совсем рядом. Йеджи чувствовала её дыхание — тёплое, влажное, почти обволакивающее. В комнате было прохладно, но от этого тепла кожа как будто загорелась.       Йеджи едва заметно нахмурилась. Она инстинктивно отодвинулась назад, вплотную к подлокотнику. Хотя внутри — ей хотелось наоборот. Хотелось дотянуться, просто положить голову на плечо, ни о чём не говорить. Но что-то внутри снова скрутилось в узел.       «Боже, что со мной не так?» — с раздражением подумала Йеджи, ощущая, как в груди поднимается что-то странное, тяжёлое.       Рюджин чуть опустила взгляд, как будто почувствовала, что перегнула. Она откинулась назад, но руки её остались сжатыми в коленях, и вся поза была напряжённой. Снова тишина. Только снаружи, за стеклом, мимо проносились снежинки — редкие, тяжёлые. Их кружение в свете фонаря гипнотизировало.

***

      Очередное муторное зимнее утро. Серое, вязкое, будто насквозь пропитанное усталостью и недосыпом. Сквозь потрескавшиеся окна пробивался холодный свет — блеклый, будто больничный. По подоконникам тянуло сквозняком, и от батарей — которые грели через раз — не было никакого толку.       Классная руководительница снова срывалась:       — Кто разбил окно в туалете?! — закричала она, с глухим стуком роняя на стол стопку бумаг. Папки разъехались, одна упала на пол. — И даже не пытайтесь молчать! Завучи мне уже доложили. Они сказали, это кто-то из моих!       В классе воцарилась натянутая тишина. Только кто-то с задней парты тихо хихикнул. Пар изо рта — да, дышать в классе было видно. Воздух — как в старом подъезде, сырой, с примесью мела, пыли и выветрившейся дешёвой туалетной воды от кого-то из старшеклассников.       Рюджин наклонилась ближе к соседу по парте, почти шёпотом:       — Слушай, Сонджун... Это же ты разбил?       Тот даже не моргнул. Улыбнулся. На лице — какая-то своя философия.       — Да, я. — сказал он спокойно, чуть качнувшись на стуле. — В этом свои прелести.       Рюджин нахмурилась:       — Что?       Сонджун откинулся, скрестил руки за головой и слегка покачал ногой под партой.       — Везде есть своё счастье. Просто люди по-разному его показывают. — сказал он рассеянно. — Хочешь, вместо того чтобы слушать, как она орёт, побудем философами? Типа Сартр, но с хуйней вместо смысла.       Рюджин вздохнула, глядя на учительницу, всё ещё бурчащую что-то в сторону двери.       — Ясно… — проговорила она, но потом чуть подумала и криво усмехнулась. — А давай. Это явно интереснее, чем слушать её лекции в духе «я вас воспитываю».       Сонджун немного повернулся к ней, убрав с глаз прядь ярко-синих волос, и спросил:       — Вот что или кто — для тебя любовь?       Рюджин замерла. Мысленно она сразу же увидела: музыку. И… Йеджи. Образ, вспыхнувший внезапно — её взгляд, упрямый подбородок, эти чёртовы глаза, в которых всегда шторм. «Стоп. Йеджи?» — вздрогнула Рюджин. — «Боже, Рюджин, ты ебанутая. Какая, нахуй, Йеджи? От её любви только и утопать в болоте.»       Она опёрлась щекой на ладонь, глядя куда-то мимо.       — Думаю, для меня любовь — это музыка. — сказала Рюджин наконец. — Я слушаю её, когда мне тревожно… или наоборот, спокойно. Музыка — как плед: накрылся и не так мерзко.       — О. — Сонджун кивнул. — Нравится ход твоих мыслей. А если из людей? Есть кто-то? Не обязательно романтика. Просто… кого любишь?       Рюджин повернула голову к окну. За стеклом — метель, вихри снега кружат по двору, где давно уже никто не убирает. Тёмное, мутное небо и полосы света от уличных фонарей. Но сквозь это тусклое небо пробивался рассвет — холодный, с оттенком лимона.       — Да. — тихо сказала она, не оборачиваясь.       Сонджун, склонившись над тетрадкой, что-то бессмысленно чертил шариковой ручкой. От чернил шёл лёгкий запах дешёвой пластмассы.       — Шишек любишь? — ухмыльнулся он, не поднимая глаз.       — Откуда… — Рюджин напряглась, её брови сошлись в тревожной складке.       Сонджун медленно выпрямился и наконец посмотрел на неё:       — О, давай сразу отвечу. Я тебя заметил ещё до того, как ты перевелась и села рядом. Flashback Sungjoon Зимняя улица. Мокрый, тяжёлый снег валит с неба, будто кто-то высыпал вату из подвала. Сонджун шёл по знакомому району — в зубах сигарета, руки в карманах. Возле первого двора пахло кисло — лимонный Гараж, резина, замёрзшая моча. Он тогда шёл в магазин, Кану просил взять закуски: снеки, чипсы, что было. Но взгляд зацепился за группу подростков у стены. Узнал их сразу — Шишки. Среди них — Рюджин. Стояла с прищуром, зажав в пальцах тонкую сигарету, и нервно пыталась её прикурить, но зажигалка срывалась. Сонджун чуть сбавил шаг, не оборачиваясь. В груди защемило странное. Он быстро прошёл мимо, чтобы не спалили. Конец флэшбэка.       — Но ты же не с этого района, — удивилась Рюджин. — Ты вроде вообще с другого конца города?       — Верно. Но ты знаешь Деланов, да? Я к ним всегда заходил после школы. Пока Кровавая Банда их не распидорасила. — Сонджун понизил голос. — Один в больницу попал. Лидер. Йе... как её там...       — Йеджи? — машинально вырвалось у Рюджин.       — Вот-вот, она. — усмехнулся Сонджун. — Вломила так, что до сих пор, говорят, зубы ему вставляют.       — Сонджун! — заорал голос классной, — Прекрати болтать! Это классный час, а не болтология!       Сонджун закатил глаза, скрестив руки на груди. Его стул скрипнул. Рюджин, не сдержавшись, хмыкнула — смотрела на него с лёгкой усмешкой и неожиданной заинтересованностью.       — Завтра больше расскажу, Рюджин. — сказал он негромко, и в его голосе было что-то настоящее.

***

      Сбегать с четвёртого урока — страшно. По идее. Но только не для Рюджин. Её это вообще не трогало. Ни мораль, ни завуч, ни паршивые угрозы по телефону от классной. Сейчас в голове была одна мысль — возьмут ли на работу баристой?       Перед подъездом — классика: чип снова не работал. Холодный ветер гулял под курткой, и пальцы на ногах начали подмерзать в тонких кедах. Шин с досадой несколько раз провела брелком по считывателю — тот пискнул, заморгал, но дверь оставалась на замке.       — Блять, ну серьёзно... — пробормотала она сквозь зубы, подрагивая от холода.       Когда замок всё же клацнул и дверь нехотя распахнулась, Рюджин резко рванула внутрь и едва не шлёпнулась: на плитке расплывалась лужа, отчётливо пахнущая псиной. Где-то на лестничной площадке скулёж, цепь звякнула, и мелькнул хвост.       — Ебаный сыр... — процедила она, взглянув на подошвы. — Ладно. Хоть не по щиколотку и не в башмак       До лифта она добралась, тяжело выдыхая. Панель с кнопками шевелилась, словно собиралась отвалиться, а двери открылись с неприятным металлическим скрежетом. Зеркало внутри было всё в разводах и пятнах, как будто по нему ползали мокрые дети. Пахло... странно. Дешёвые мужские духи и выветрившийся Чапмен— типичный запах этого дома.       Лифт ехал медленно, как будто нарочно. Шин уставилась в грязное стекло, рассматривая своё отражение — бледное, с растрёпанными волосами и тенью усталости под глазами.       «Давай, родной, чуть быстрее, а то я так до старости не устроюсь.»       Когда динамик лифта прохрипел знакомое «пятый этаж», она вылетела на площадку и кинулась к двери квартиры.       Открывая замок, она словно мысленно просила: «Давай, не тупи, пожалуйста, я не Жигули, чтобы тебя прогревать.»       Дверь поддалась с лёгким щелчком. Внутри слава богу не воняло бухлом. Алкогольный дух исчез, значит, отец вчера не пил. Комната была тёплая, чуть пыльная, пахло чаем и дешёвым порошком.       Сбросив обувь, Рюджин почти бегом бросилась в комнату. Времени не было — если она хочет попасть на собеседование до конца смены, надо торопиться.       На ходу скинула школьную форму, натянула любимый красный свитер с чёрным сердцем на плече немного выцвел, но самый уютный. Потом джинсы, старые, но сидящие как надо. Красные конверсы, куртка поверх. На уши — проводные наушники, запутанные в кармане. Распутывала их на бегу, ругаясь тихо себе под нос.       Открыла ВК, быстро нашла трек, нажав на знакомую обложку: Ed Sheeran — Perfect. Не совсем в настроение, но хотя бы что-то, что отвлекает.       Когда она выбежала на улицу, лёгкий снежок уже начал припорашивать капюшон. Шин не оглядывалась. Она просто шла — быстро, целеустремлённо, в надежде.       Её могли не взять.       Ведь 17 лет несовершеннолетие...Но «Опыт у меня есть. Я не хуже других. Даже лучше. Просто дайте мне шанс.»       Прошлой зимой она уже работала баристой — в кофейне в другом районе. Там её взяли без проблем, не задавая лишних вопросов. Надеялась, здесь будет так же. Деньги нужны. И занятость — тоже.       На бегу, минуя остановку, Рюджин заметила знакомый фасад — кофейня, в которой она недавно была. Там, где брала моккачино. Там, где мелькали лица Бан Чана и Хаёна.       Сердце забилось сильнее.       Рука потянулась к ручке двери.       Колокольчик над дверью звякнул, впуская внутрь ароматы — кофе, молока, чуть ванили и карамели. Потеплело. В прямом смысле — обогреватель возле входа жарил, как печка.       И тут же что-то в ней напряглось. В дальнем углу, возле окна, сидел Хёнджин. Один. Кружка с латте, взгляд устремлён в окно, но он явно кого-то ждал.       Рюджин на секунду застыла. Ноги как будто прилипли к полу.       В груди — глухой удар.       «Вот только не он сейчас, пожалуйста.»       Но уже было поздно. Он поднял глаза. Их взгляды встретились.

***

      Хёнджин вышел из кофейни, запомнив, что Рюджин, похоже, устраивается сюда работать. Он чуть замедлил шаг, подняв воротник куртки — на улице уже по-зимнему хлестало по лицу. Губы расползлись в лёгкой, почти непроизвольной улыбке.       — Расскажу Йеджи... — пробормотал он себе под нос, — Она точно будет туда часто заглядывать. Надо потом ещё Хёнсока дернуть — он же там работает. Узнаем, в какую смену выходит наша Шин.       Он свернул за угол — знакомая трещина на асфальте, облупленный забор с заклеенными объявлениями. Всё привычно, всё по-домашнему глухо. Под ногами хрустел серый лёд, пробитый каблуками школьников.       Но дальше — что-то не так. Во дворе — трое.       Хаён, Вонги и этот недоносок Енбин.       Хёнджин резко остановился, сузив глаза. Сердце стукнуло сильнее — не от страха, от раздражения. Как клещами — в висок.       — Слышьте, вы чё забыли на нашем дворе? — громко бросил он, сжав кулаки в карманах, — Это вам не ваше гулкое логово. Съебитесь отсюда, пока морды не поотрывал.       Енбин вышел вперёд. Самоуверенно. Глаза нагло щурил, челюсть вперёд.       — А тут не написано, что это ваша территория, — сказал он, с нажимом, будто заучил это в зеркале.       Хёнджин скептически приподнял бровь. — Ты чё, малой? Совсем ахуел? Говоришь, как будто не знаешь, что Кровавая Банда уже несколько лет держит этот двор.       Хаён переместил взгляд с одного на другого — видно было, что ему неловко. Он понимал, что Енбин просто мелет чушь. Но вмешиваться не стал.       Енбин вдруг громко засмеялся. Громко и фальшиво — будто специально, чтобы задеть.       — Чё ты ржёшь, уродина поганая?! — рявкнул Хёнджин, и в голосе пульсировала злость.       Он резко шагнул вперёд и пнул Енбина в живот. Тот согнулся пополам, повалился назад, сбив с ног Хаёна и Вонги. Посыпалась грязь с сапог, кто-то ругнулся.       Хёнджин уже наклонился, занося кулак, но       Рядом мелькнула фигура.       — Стоп.       Йеджи. Холодная, как февраль, руки в карманах, взгляд тяжёлый.       — Че за шоу? — спросила она, не повышая голос, но звучала так, что воздух будто стал плотнее. — А вы что здесь забыли? Шуруйте, тупорылые.       Хаён закатил глаза. Посмотрел на Вонги, мол, надо валить. Тот кивнул, и они поднялись.       Енбин попытался вывернуться из хватки Хёнджина, но получил удар кулаком — по лицу, хлёсткий, костяшками. Тот зашипел, отшатнулся, зажал нос.       — Вали отсюда, малолетняя блядота — процедил Хёнджин сквозь зубы, не сводя с них взгляда.       Троица, потирая синяки, ушла, сливаясь с подворотней.       Йеджи посмотрела на Хёнджина.       — Ты откуда шёл?       — Из кофейни. Кстати, Рюджин вроде туда устроилась.       Вибрация телефона. Хёнджин достал его из кармана, проверяя, кто написал.       — О, это Хёнсок. Пишет, что к ним пришла девчонка лет семнадцати, на вечернюю смену. Говорит, Руми донесла.       — И зачем мне это знать? — отрезала Йеджи, глядя куда-то в сторону — на их панельные дома, с облупленной краской, антеннами, как сломанные пальцы.       Хёнджин ухмыльнулся. — Так говоришь, будто сама вечером туда не побежишь.       Йеджи перевела взгляд на него — бросила, как нож. Фыркнула, развернулась.       Он всё равно продолжил, глядя на неё, как на медленно раскрывающуюся книгу.       — Признай уже, тебе она нравится. Это видно, Йеджи.       Она остановилась, будто врезалась в воздух.       — Какая симпатия, Хён? Не чувствую я ничего. Отвали.       — А если она уйдёт? — спокойно продолжал он, глядя, как снежинки кружат, будто запутались. — Ты что почувствуешь?       — Ты опять со своими тупыми вопросами, чтобы залезть мне в башку. Я не буду отвечать. Всё, пока.       Йеджи ушла. Снег медленно закрывал её фигуру.       Хёнджин смотрел ей вслед, потом только усмехнулся уголком губ.       Йеджи зашла в подъезд. Тихо, гулко. Пахло батареями, сыростью и хлоркой.       Она присела на ступеньку у лестницы, достала телефон. Рука дрожала — не от холода.        «А что реально у неё в голове? Может, сохранёнки подскажут...»       Зашла в ВК. Начала искать.       — Господи, где ты, Рюджин...— пробормотала, нахмурившись.       Нашла профиль. Первая фотка — селфи. Свет падал на лицо Шин мягко, как закат в окне троллейбуса.       — Вау... — выдохнула Йеджи. И тут же...шлёп... хлопнула себя по лбу. — Я не за этим я зашла!       Открыла раздел "Музыка„. Листала плейлист.       «О, арктические мартышкии.. я тоже люблю.» Улыбка — тихая, настоящая.       Секунду просто смотрела на экран.       «А зачем я вообще зашла?» — подумала она. — «Ладно, пойду домой. Всё равно только кофе хотела взять... но, кажется, сегодня будет вторая чашка.»       И шаг за шагом — туда, где можно сделать вид, что ей всё равно.

***

      Полупустое кафе тонуло в медовом свете стареньких лампочек, тихо потрескивающих под потолком. Через пыльные окна пробивался холодный лунный свет, ложась на потрескавшийся кафель и столы с облупившимися краями. Запах свежеобжаренного кофе перемешивался с легким ароматом соевого молока и чуть заметным запахом пыли — той самой, что всегда витает в воздухе старых жилых районов.       За стойкой стояла Рюджин. Один наушник свисал с уха, второй был вставлен — из него доносился спокойный, почти акварельный плейлист. В нём не было ни басов, ни резких сэмплов — только гитары, пианино и нежные голоса. Не то, что обычно гремело на колонках у дворовых пацанов. В углу, под облупленным батарейным радиатором, сидели двое человек. Говорили шепотом, почти не слышно — будто боялись спугнуть уют, случайно поселившийся в этом заброшенном оазисе уставшего города.       На календаре был декабрь. Витрины в городе уже украсили мишурой, но внутри у Рюджин царила пустота. Новый год подкрадывался бесшумно, как вор, но она всё ещё не знала, с кем его встретит. С отцом — не вариант: он лечился в наркологии, и до трезвого разговора было ещё очень далеко. А Шишки сразу дали понять: каждый будет с семьёй. Вот и оставалась она — как всегда, наедине с собой, с тишиной в комнате и остатками недопитого чая.       Работа в кафе была почти медитацией. Вечерняя смена давалась уже легко, та днем можно было переделать дела, а потом вечером, погрузившись в мягкое тепло ламп, ловить спокойствие. Её приняли без вопросов: прошлый опыт баристы сделал своё дело. Сейчас по колонкам играл Эд Ширан, и Рюджин машинально улыбнулась. Она обожала его «Perfect». Эта песня стала для неё чем-то вроде амулета, талисмана — нежного, грустного, но родного. И никому она бы его не отдала.       Колокольчик на входной двери дребезжаще зазвенел. Звук будто отдался эхом в голове — слишком резко, слишком резко для такого вечера. Из-за горшков с завядшими растениями, что стояли у входа, она не сразу поняла, кто вошёл. Виднелись только короткие, чёрные волосы.       Рюджин прищурилась.       «Блять... Йеджи?» — мысленно выругалась она, сразу выпрямляясь и убирая наушник.       Двое посетителей в углу начали собираться, кивая друг другу и уходя, оставляя Йеджи и Рюджин наедине в почти беззвучном помещении. Дверь закрылась с глухим щелчком.       — Привет, — произнесла Йеджи, её голос прозвучал тише, чем обычно. Она попыталась улыбнуться, но почти сразу спрятала эмоцию за своей привычной холодной маской. — Приготовишь мне эспрессо?       — И тебе привет. Так спрашиваешь, будто я могу отказаться, — усмехнулась Рюджин, едва заметно хихикнув. Она увидела, как дёрнулись уши Йеджи.       — Хочу побыть с тобой подольше… — прошептала Йеджи себе под нос, почти беззвучно.       — Что? — переспросила Рюджин, не расслышав, в ухе ещё играла музыка.       — А... Говорю, можно, пожалуйста, вместо эспрессо — флэт уайт на миндальном молоке. С шоколадным сиропом. — поспешно выкрутилась Йеджи.       — Хорошо, — кивнула Рюджин, начав готовить заказ. — А ты чего вообще сюда приперлась?       — Ну… Я просто… — запнулась Йеджи, опуская глаза, — Очень люблю кофе. И открыла для себя это место. Не знала, что ты здесь работаешь...       — Ну-ну, — усмехнулась Шин. — С тебя 270 рублей. Карта или нал?       — Нал. — Йеджи быстро полезла в карман куртки. Шуршание мелких монет и мятых купюр наполнило тишину, а пальцы дрожали от холода или чего-то ещё. Она вывалила всё на стойку.       Рюджин пересчитала, кивнула и положила деньги в кассу.       — Жди пять или десять минут.       — Можно я здесь постою? — тихо спросила Йеджи. Её голос казался будто бы надломленным, как промёрзшая ветка.       — Если прям так сильно хочешь, то стой, — пожала плечами Рюджин и начала утрамбовывать молотый кофе.       — А ты какой кофе любишь, Рюджин? — спросила Йеджи, взгляд её метался, то от гирлянд к меню, то от кассы к полу. Лишь бы не смотреть прямо.       — Моккачино. На миндальном молоке, с фундучным сиропом, — ответила та спокойно, не оборачиваясь.       — Интересно… А каких исполнителей ты слушаешь?       — Разных. А что вдруг так разговорчива стала? — удивлённо спросила Рюджин, бросив на неё взгляд.       — Просто захотелось… поговорить, — пробормотала Йеджи, уставившись в гирлянду, чьи лампочки мерцали, будто от напряжения. — С кем хочешь Новый год встретить? Он уже вот-вот.       — Давай после смены. На все вопросы отвечу, слово Шин даю, — с ухмылкой сказала Рюджин и протянула стаканчик с кофе. — Приятного кофепития.       Йеджи взяла стакан, и её пальцы на секунду коснулись руки Рюджин. Горячие. Будто не человек, а маленький обогреватель. Йеджи вздрогнула — для неё это было как удар током. У неё вечно были холодные руки, как у мёртвой воды. А тут — тепло. Тепло, которое будто бы хотела забрать с собой.       — Спасибо… Я… подожду тебя, ладно? — кивнула Йеджи, и, немного растерянная, отошла к дальнему столику.       Рюджин, украдкой наблюдая за ней, начала закрывать смену. Взяла тряпку, протёрла стойку, проверила остатки сиропов. Периодически чувствовала на себе взгляд — колючий, внимательный, какой-то слишком… настойчивый. В ухе играла Sweater Weather, а по колонкам в кофейне доносилась уже Sweet.       Всё это выглядело, как сцена из старого романтического фильма: человек пьёт кофе, молча ждёт, пока другой закрывает смену. Свет тусклый, улица — промёрзшая. Никто не спешит. И даже взгляд у Йеджи был не совсем обычный. В нём не было надменности. Только что-то, чего Рюджин боялась называть.       «Задумалась я что-то…» — вздохнула Рюджин и, отойдя, посмотрела на кафе в целом. Чисто. Опрятно. По-своему уютно.       — Йеджи, осталось чуть-чуть. — Сказала она и пошла в подсобку переодеваться.       Когда вышла, Йеджи стояла у витрины, рассматривала пустые полки, словно искала на них что-то важное.       — Что высматриваешь? — Рюджин присела рядом, глядя в ту же сторону.       — Да так… задумалась, — фыркнула Йеджи. — А ты чего без шапки?       — Ты тоже без, — закатила глаза Рюджин.       — Ты мелкая чепухня, уши себе отморозишь. Мороз собачий, глянь. — Йеджи полезла в карман. — На, у меня есть шапка. Надень. Или хочешь, я тебе сама её надену?       — Не надо. Всё, пойдём уже. — Рюджин устало выдохнула и выключила свет.       Они вышли в ночь. Снег хрустел под ногами, воздух пах трубами, гарью и немного апельсинами от чьих-то окон.       — Встречать Новый год я планирую одна, — нарушила тишину Рюджин, глядя перед собой, не отрывая взгляда от медленно падающих снежинок. — Возможно, просто посижу до двенадцати и пойду дрыхнуть. В общем, скукота.       Её голос прозвучал буднично, почти равнодушно, но в нём проскользнула лёгкая, едва уловимая грусть. Та, что остаётся после несбывшихся ожиданий.       — О… ну... — пробормотала Йеджи, кивнув, будто автоматом. — Я тоже одна буду встречать… Он через сколько? Через недели три вроде. А все уже так готовятся, словно завтра.       Рюджин хмыкнула, чуть улыбнувшись уголком губ. Воздух обжигал щеки, и голос звучал в морозной пустоте особенно отчётливо.       — Лучше подготовиться заранее, чем потом бегать, судорожно скупая остатки по всей Москве, — вздохнула она, её взгляд скользнул вверх, к мутному небу, где среди желтоватых уличных фонарей крутились снежинки, падая ей прямо в лицо.       Йеджи замолчала. И впервые за долгое время — просто смотрела. Наблюдала. Лицо Рюджин в свете уличного фонаря казалось почти фарфоровым: чёткий, ровный нос, высокая скула, подчёркнутая лёгкой тенью от лампы. Тёмно-карие глаза блестели, будто в них отражался весь заснеженный вечер — глубокие, тягучие, и в них легко можно было утонуть, даже не испугавшись.       Щёки Шин покрылись розоватым румянцем от мороза, губы слегка посинели, но от этого выглядели только мягче. Она прищуривалась, потому что снежинки беспощадно били в глаза. У Йеджи невольно пересохло в горле.       Какая же она красивая, эта Шин Рюджин.       «Стоп. Блять. Что ты несёшь...» — мысленно отругала себя Йеджи и резко отвела взгляд вниз, уставившись в собственные ботинки, уже припорошённые снегом.       — Может, всё же примешь шапку? — произнесла она чуть дрожащим голосом, не поднимая глаз.       Рюджин посмотрела на неё исподлобья, со смесью иронии и лёгкого подозрения.       — Ты вообще чего такая вдруг заботливая стала? — её голос стал тише, почти хриплым от холода, но с ноткой насмешки. — Подозрительно ведёшь себя, Хван.       — Эм… ну… — замялась Йеджи, кашлянув и резко почесав затылок. — Отвечу на это позже. Потом-потом… Обещаю. Слово Хван.       Рюджин закатила глаза, с трудом скрывая ухмылку. Её дыхание паром поднималось в воздух, смешиваясь с фонарным светом.       — Ты иногда говоришь так, будто собираешься уйти в туман как в фильме и больше никогда не вернуться, — усмехнулась она.       Йеджи лишь плечами пожала и, сама того не замечая, немного приблизилась. Между ними повисла тишина, наполненная звуками далёких машин и скрипом снега под подошвами.       Неожиданно Рюджин остановилась. Они уже подошли к подъезду — тёмный, облезлый, с единственным рабочим фонарём, тускло освещающим облупленную стену с надписью «Y+?=LOVE». Йеджи даже вздрогнула от совпадения.       — Ты домой? — неожиданно мягко спросила Рюджин. В её голосе не было сарказма, только что-то тёплое, почти незаметное, но отчего у Йеджи будто сжалось внутри.       Уши Йеджи будто физически дёрнулись — так её пронзила эмоция, которую она не хотела признавать. Быстро, почти машинально она кивнула:       — Да-да… — пробормотала, слегка запинаясь.       — Спасибо, что составила компанию, — сказала Рюджин, на губах появилась её фирменная улыбка — не показная, не фальшивая, а та, от которой даже у самого холодного человека внутри начинало таять. — Пока-пока.       Йеджи смотрела, как она уходит — шаг за шагом, слегка сутулясь от мороза, запихивая руки в карманы. Хотелось что-то сказать, окликнуть, вернуть, остановить. Но голос застрял в горле.       И всё, что осталось — это лёгкое ощущение тепла от её слов, и сердце, бьющееся так громко, будто где-то внутри уже начинался свой личный Новый год.

***

      Минхо стоял на балконе старого подъезда, опершись локтями о ледяной металлический поручень. Его грудь медленно поднималась и опускалась — он глубоко вдыхал морозный воздух, будто пытаясь прочистить им мысли, которые не давали покоя. Лёгкие будто обжигало, но это только отрезвляло.       Рядом, почти вплотную, стоял Джисон — его плечо касалось плеча Минхо, и в этом едва заметном прикосновении было больше доверия, чем в любых словах. Они молчали, глядя на спящие крыши домов, покрытые толстым слоем белого, как мука, снега. Свет фонаря тускло пробивался через клубы пара из их ртов, будто дым из старой фабрики.       — Только неудачники курят, — внезапно произнёс Минхо, нарушив тишину.       Голос его прозвучал спокойно, даже отстранённо. Как будто говорил не с Джисоном, а с собой — где-то внутри.       — Что? — переспросил Хан, удивлённо повернув голову, отрывая взгляд от заснеженных крыш. Он медленно достал из кармана мятую пачку сигарет, вытащил одну и с привычным движением поджёг. Оранжевый огонёк на мгновение осветил его лицо, делая тени под глазами глубже.       Минхо усмехнулся, наблюдая за ним искоса. Сам он тоже сделал небольшую затяжку, и в холодном воздухе повис прозрачный, чуть мятный дым.       — Иронично, да? — хихикнул он, выпуская дым через уголок губ. На мгновение стало казаться, что они оба растворяются в этом холодном воздухе, как сигаретный дым, как воспоминания.       — Чересчур, — усмехнулся Джисон, и, не сдержавшись, слегка толкнул старшего плечом, но в этом движении было что-то неуловимо нежное. — Ты, пожалуйста… больше так не исчезай. Ты бы знал, как мы там все перепугались.       Минхо молчал пару секунд, глядя куда-то вниз, в чернильную пустоту двора. Его рука непроизвольно сжалась на сигарете — табак с хрустом треснул под пальцами.       — Теперь я точно никуда не сбегу, — тихо произнёс он, почти шёпотом. — Я навсегда с вами.       Джисон повернулся к нему, внимательно вглядываясь в глаза — тёмные, усталые, но наконец-то живые. Как у человека, который вернулся издалека. Изнутри.       — Мятные? — спросил он вдруг, мягко, кивая на сигарету.       — Угу. А что? — Минхо наконец повернулся к нему лицом. Его брови чуть приподнялись.       — Просто… — Хан улыбнулся, наклоняясь ближе, — я думал, ты предпочтёшь мои губы вместо них.       Он дотронулся пальцами до тыльной стороны ладони Минхо. Это было почти невесомо, как снег, касающийся стекла. Но в этом прикосновении было электричество.       Минхо только успел ухмыльнуться, как сигарета выпала из его пальцев и исчезла в темноте где-то внизу, рассыпав искры на снег. Но ему уже было всё равно — потому что он утонул в поцелуе Джисона, таком же мятном, обжигающем, как зимний воздух, и таком же настоящем, как их тишина на двоих.

***

      Хёнджин сидел на скамейке, которая скрипела под ним, будто жаловалась на всё, что ей пришлось пережить за последние десятилетия. Покосившаяся, с ржавыми болтами и облупленной краской, она стояла прямо у грязного подъезда, в который будто никто не ремонтировал с тех пор, как развалился Советский Союз. Под ногами валялась пачка из-под сигарет, смятая баночка энергетика и серый, слежавшийся снег с вкраплениями песка и собачьего дерьма. Над головами хмурое небо, серое, как стена в наркоклинике, и воздух, который вгрызается в лёгкие.       Хёнджин закурил, прикрывая зажигалку ладонью от ветра, и долго смотрел на то, как дым медленно поднимается в морозный воздух. Его лицо было напряжённым, но усталым — таким бывают люди, которым просто надо, чтобы их оставили в покое.       Рядом Черён сидела молча, сунув руки в карманы пуховика и уткнувшись в экран телефона. Пальцы её были красными от холода, но она, кажется, не замечала. Она механически листала ленту в ВК то и дело натыкаясь на фотки чужих посиделок, перепосты мемов, потом вдруг остановилась и что-то вбила в гугл, с той же тоской, с какой пьяный мужик ищет на карте круглосуточный ларёк.       — Напомни, зачем мы тут сидим? — наконец выдохнул Хёнджин, стряхивая пепел на полуслепого голубя, что ковылял у скамейки. — Не легче в падик зайти?       — Если тебе холодно, то пойдём, — безразлично отозвалась Черён, не поднимая взгляда. Через пару секунд сунула телефон в карман и поднялась, зябко передёрнув плечами. — Кстати, Падшие вроде отвалили от нас. Пока.       — Ага, только Енбин опять заебёт мне мозги, — Хёнджин закатил глаза. — Малолетний, сука, выебистый. Лезет куда не просят, строит из себя короля, а потом сидит с разбитым ебалом и ноет, мол, за что?       — Он меня тоже дико раздражает, — мрачно кивнула Черён. — Даже Хаён за него стыдится. Видела, как он после очередной выходки чуть сквозь землю не провалился. Енбин ртом успевает быстрее, чем мозгом.       Они подошли к подъезду. Дверь была тяжёлая, металлическая, с облезлой краской и следами ржавчины. Черён дёрнула её, и та со скрипом отворилась, выпустив на улицу тяжёлый, густой запах: смесь сырости, плесени, мочи и застоявшегося дыма.       Подъезд был классикой жанра: тусклая лампа под потолком мигала, как перед смертью. Стены с ободранными обоями, местами выдранными так, что оголялась бетонная основа. Где-то выше по лестнице слышались детские крики, уставший кашель и глухие удары, будто кто-то двинул шкаф.       Хёнджин сделал шаг внутрь, поморщился.       — Ты вообще... никогда про своё детство не рассказывала. — Голос его звучал глухо, будто застревал в этих стенах. — Может, расскажешь?       Он сел на холодную, покрытую налётом пыли и крошек ступеньку, вытянул ноги, достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. Свет от огонька на секунду осветил его лицо — усталое, со следами небольших ран и недосыпа. Черён встала рядом, прислонившись к стене.       — А что рассказывать-то? — пожала она плечами. — Вроде было детство, а вроде и не было. Помню только обрывки. Как будто плёнку сожгло.       — Ну, расскажи хоть что-то... тёплое, — сказал Хёнджин, глядя на неё снизу вверх. — Что-то настоящее. Flashback Chaeryeong 2010 год. Вечер, когда город был ещё не таким затхлым. Черён — маленькая, лет девяти, держит маму за руку. Снег хрустит под ногами, воздух чистый, морозный, а не как теперь — с дымком и гарью. Магазины готовятся к Новому году, в витринах: пластиковые деды морозы, мишура, мигающие лампочки. И в центре площади — ёлка. Настоящая, живая. Огромная. Украшенная так, как украшают только деревья в хорошем настроении. — Мам! Смотри, какая ёлка! — воскликнула Черён, глаза горели, голос звенел в морозном воздухе. — Вижу, — улыбнулась мама. — Хочешь, сфотографирую? Черён радостно кивнула, побежала к дереву и встала рядом, вытянув руки в стороны. Снег искрился под ногами, гирлянды отражались в её глазах. Мама достала старый кнопочный телефон и щёлкнула пару снимков. — Покажи! Покажи! — закричала девочка, подбегая обратно. — Вот, смотри, какая красавица, — сказала мама, показывая экран. Там — детская радость, сверкание гирлянд и редкий, почти забытый уют. Конец флешбэка       — Тогда мама была счастлива... и я. — Черён отвела взгляд, будто что-то кольнуло. — Я тогда ещё не знала, что жизнь — это такая хуйня. Что люди могут быть такими гнидами.       На миг воцарилась тишина, прерываемая только капающей с потолка водой. В подъезде пахло мокрым картоном и бытом. Стук в трубе откуда-то с шестого этажа. Потом — скрип двери.       Хёнджин вздрогнул. Кто-то вошёл.       Тот кто-то — Ян Чонин. Шатаясь, с опухшим лицом и глазами, будто он давно не спал. Куртка наизнанку, в одной руке бутылка, во второй — пачка чипсов. Он шёл медленно, словно шёл сквозь сон.       — Блядь, — пробормотал Хёнджин и встал. — Родной, ты не туда свернул.       — А? Это... ты? — Чонин хихикнул и вдруг, как дурак, обнял его. — Братан, ну ты и вымахал... А я... я трезвый! Совсем!       — Ты чё, пива перебрал? — Хёнджин с трудом удерживал его.       — Я... полностью... — Ян икнул, потом выдал ещё один идиотский смешок. — Трезвее всех! Просто танцую.       Теперь в подъезде стоял тяжёлый запах — пиво, дешёвый табак и что-то кислое, от чего скребло горло. На стенах плясали тени от тусклой лампы, и казалось, что этот вечер никогда не кончится.       — Черён, иди домой. Я этого дебила отведу, пока он тут не заснул в мусорке. — Хёнджин скривился, уже подхватывая Чонина под локоть.       — Только смотри, чтобы он тебя не укусил, — усмехнулась Черён, и её голос отразился в тишине подъезда, как от стен подвала.       Хёнджин вывел Чонина из подъезда, придерживая за локоть. Дверь захлопнулась с металлическим лязгом, от которого по спине пробежал холодок. На улице было ещё темнее, чем внутри, и ветер сразу вцепился в лицо — острый, как наждак, морозный, сухой. Холодный воздух ворвался в носоглотку, обжигая изнутри. Улица дышала февральской усталостью: грязный снег, ледяная корка на тротуаре, свет от уличного фонаря, который дрожал на ветру, отбрасывая мутные тени.       Ян шёл, шатаясь, и икал. Его лицо было серым, как глина, а губы потрескались от ветра. Он бормотал что-то себе под нос — бессвязное, пьяное, будто спорил с кем-то внутри своей головы. Хёнджин нахмурился, но не стал орать. Толку ноль — да и не было злости, только раздражённое, вязкое терпение.       Ян то прижимался к Хёнджину, вешаясь ему на плечо, то резко отстранялся и пытался идти сам, спотыкаясь, дёргаясь, будто ему мешали невидимые нити. Хёнджин лишь крепче сжал его за плечи. Ян вздрогнул и фыркнул, осознав, что если даже и будет сопротивляться, то вырваться не получится — и куда он вообще пойдёт?       — Я сейчас… — сдавленно пробормотал Чонин, сдавив живот, будто что-то внутри собиралось вырваться наружу.       — Ой, блять… — только и выдохнул Хёнджин и мгновенно отпустил его.       Ян опустился на колени в серый, затоптанный снег и, с громким, судорожным выдохом, вывернул желудок. Хриплый звук сливался с тишиной спального района, нарушая его мерзкой, тягучей нотой. Пара ворон, сидевших на проводах, резко вспорхнула в сторону.       — Мерси, — пробулькал Чонин, откашливаясь, обтирая губы рукавом, на котором уже были пятна чего-то старого — кровь, кетчуп, непонятно.       Хёнджин не ответил сразу. Он подошёл ближе, присел рядом, глядя на Чонина со смесью брезгливости и усталой заботы. Потом всё же спросил:       — Голова ещё кружится?       Голос был неожиданно мягким. Почти как у старшего брата, который привык вытаскивать младших из ям, даже если сам в них по уши.       — Совсем немного… — буркнул Ян, дыша через нос. Казалось, его уже начинало отпускать. Кровь больше не пульсировала в висках, глаза чуть прояснились.       Хёнджин встал, стряхнул с колен снег.       — Ты вообще помнишь, где живёшь? — Он криво усмехнулся. — А то я, если честно, уже не помню.       — Позор, — хмыкнул Ян, — я тоже не помню…       Они оба на секунду замолчали. Воздух был полон дыма из чьей-то трубы, сигаретного пепла, далёкого гула машины и безнадёжной, вязкой зимней тишины.       — Тогда ко мне. — Хёнджин потянулся за сигаретой, но передумал и сунул руку обратно в карман. — Всё равно живу один. Только, пожалуйста, не облюй всю мою хату. Я тебя умоляю.       — Не обещаю… но постараюсь, — выдавил Ян, и уголки его губ дёрнулись в подобии улыбки.       Хёнджин фыркнул, но промолчал. Все свои едкие шутки он оставил при себе. Развернувшись, он зашагал вперёд, сунув руки в карманы. Шёл медленно, нарочито не оглядываясь — будто хотел проверить, упадёт ли Чонин или всё-таки дотащит себя сам.       На счастье — или к удивлению — Ян держался на ногах. Шатаясь, спотыкаясь о кочки и обледеневшие куски снега, он всё же шёл. Бутылка из-под дешёвого пойла давно валялась у подъезда, чипсы он кое-как впихнул в карман, и теперь оттуда торчал край помятого пакета, измазанный в пиве и грязи.       Двор был пуст. Только тусклый свет в одном окне