Stay Dead.

Местами поржавевшая дверь отворяется с противным скрипом и с тяжелым стуком закрывается за спиной. На стол бросается полупустой рюкзак, сбивая с места стакан, наполненный скрепками, ручками без пасты и карандашами, которые так и останутся неточеными. Минхо матерится под нос, поднимает стакан и собирает ручки под столом, бьется головой об стол, когда поднимается, снова материться и снова роняет то, что только что собрал. На коленках протертых джинс теперь пыль и какие-то крошки, а на макушке растущая шишка. Минхо возвращает стакан на стол, прикладывая слишком большую силу, так что стук раздается на всю коморку слишком громко. Ну а чего он? Сам виноват, что упал. Так еще и заставил помучиться и унизиться перед столом, ползая на коленях. Конечно, несчастный стакан не виноват в том, что Минхо пришлось все это пережить. Не несчастный стакан устроил его на эту батрачку за копейки в ночную смену. Это не стакан родил его в семье пьяниц и любителей взять кредиты на всякую хуйню, присыпав двумя кредитами на кредиты. И не стакан потом сдох, перекинув кредитный букет на пятнадцатилетнего сынулю, который отдавать их будет еще лет двадцать. К слову, половина из них уже прошли. Осталось всего-то девять лет и восемь месяцев. Пузатый дед неделю назад все-таки вышвырнул Минхо из своего гаража, когда понял спустя месяц, что заказанных запчастей на починку автомобилей стало не хватать. Вышвырнул с криками и слюнями в разные стороны, грозясь донести ментам. Но Минхо-то не тупой, он знает, что дед ни за что с ментами дел иметь не будет. Своими глазами видел, как толстые пальцы снимали магнитолу с клиентской тачки. А, что, ему можно, а Минхо нельзя? Отбиваясь от ключа на десять, Минхо незаметно стащил с рабочего стола новенький паяльный аппарат, спрятав в рюкзаке и поспешно удалился из вонючего гаражика с выцветшей вывеской «СТО». Продажа паяльного аппарата и каких-то запчастей помогла закрыть только один ежемесячный платеж из четырех кредитов. Поэтому Минхо не медлил в поисках новой работы. В его трудовой книжке, если бы туда записывали неофициальное трудоустройство, к его годам уже бы не хватило места. Но все это время Минхо избегал ночных смен как мог. Он вообще не привередлив и берется за любую работу, даже самую пыльную, но было что-то в нем с самого детства… и это холодок по коже от мысли, что когда-то придется остаться одному ночью в большом пустом пространстве. Спустя более десятка лет, этот страх Минхо все-таки догнал. Минхо устроился охранником. И ладно, будь это школа, офис или что-то подобное. Но нет, это ебаная заброшка. Ну как заброшка, её так прозвали местные, а само здание жилого дома было в неплохом состоянии, просто у государства не хватило денег на достройку и проект приостановили, а охрану нанимают, чтобы подростки и бомжи не портили хотя бы то, что уже имеется. Работа действительно не пыльная, если говорить о сложности. Сиди себе в скрипучем кресле, смотри в монитор одним глазом, вторым пяль в сериал или борись со сном. И три раза за ночь делай обход по подъезду, который закреплен за тобой. Все пятнадцать этажей, да. Минхо занимается этим почти неделю и почти успешно выучил повороты и выходы, почти перестал ссаться от звука скрежета лифта и привык сдергивать со стен и дверей объявления. Обычно это реклама, съем квартир для не самых пристойных дел и изредка объявления о пропаже собачки или кошечки. Последние, с тяжестью в сердце, Минхо не выкидывает, а складывает себе на стол в коморке, стараясь запомнить мордочки. А вдруг найдет? Иногда предлагают вознаграждение за находку, а лишние даже десять тысяч лишними вовсе и не будут. Точно не для него. Рабочие часы тянулись медленно, как и всегда. Ночь словно резиновая, тянется без конца и оставляет на руках противный запах, у Минхо это запах окислившегося шурупа, который непонятно откуда выпал, который он вертит в пальцах, просто чтобы на чем-то задержаться. Обходы проходят спокойно, с небольшим напылением тревоги, но в целом неплохо. Утром Минхо убирает пустую бутылку с водой в рюкзак обратно, смеряя взглядом тот самый стакан, который от резкого движения слегка сдвигается, но не падает. И выходит из конуры, закрывая дверь на ключ, который скоро оказывается во внутреннем кармане рабочей кофты, которую ему выдали. На выходе из подъезда он встречает Чанбина, который заступает на свою дневную смену. Тот стоит опираясь на плечо, держа в пальцах тлеющую сигарету. Минхо даже рад его встретить. Хочется услышать голос другого человека после ночи в одиночестве и тишине. — Здорóво, — Чанбин оставляет сигарету во рту, чтобы пожать руку двумя руками, как привык, от чего приветствие звучит скомканно. Минхо здоровается в ответ и мажет взглядом по щетине на чужом лице. Чанбин хороший мужик. Минхо это с первого знакомства понял и ни разу не усомнился, хотя они не так уж много раз общались за этот короткий период. Когда Минхо пришел по адресу в первый день, чтобы ему показали что да как, тот встретил его с такой улыбкой, словно они закадычные друзья уже десяток лет. Это ощущалось странно, но приятно. Минхо впитывал информацию из чужого рта как мог, удивлялся шуткам, вылетающим из рта мужчины и почти начал фантазировать о том, как они когда-нибудь будут сидеть вдвоем, распивать пузырь на двоих и делиться мудростями. Ну, Чанбин выглядит как тот, кто любит делиться мудростями и по-отцовски хлопать по плечу. Чанбин его младше на пару месяцев, но вайб у него что ни на есть отцовский. — Нормально все там? — затягиваясь, спрашивает Со. Минхо вдыхает утренний воздух и думает, о том, как ему хочется спать. Но желание не такое, что глаза слипаются и сознание мутное, это желание на несколько часов раствориться из мира, где ему хуёво. — Да, тихо, — отвечает Минхо не слишком заинтересованно. Он следит взглядом за чужими губами, которые выпускают дым вверх, за пальцами, которые тушат окурок о стену. — Знаешь, что-то вспомнилось, — начинает он, отряхивая рабочую рубаху от побелки. — Мне недавно дети, которых я поймал на обходе, рассказали, что эта недостройка проклята. Минхо переводит взгляд к чужим уставшим глазам. Чанбин продолжает. — Говорят, где-то на высших этажах бродит дух разнорабочего, которого бригадир оставил умирать, напоровшегося на арматуру, — голос Чанбина хриплый, но в интонации совсем нет чего-то тянущего, наоборот, легкость и усмешка. Дети несут бред, что с них взять? — А, да, кент мой, Серега, — подыгрывает Минхо, складывая руки на груди. Чанбин коротко хмыкает, пихая его в плечо. Потом он чуть отходит, только чтобы со смачным звуком собрать из легких макроту и плюнуть в кусты. Минхо сдерживает эмоцию отвращения. Ну точно батя чей-то. Интересно, у него есть дети? — Ты как вообще? Не ссыкотно уже на обходы ходить? — Да нормально, привыкаю. Первые разы конечно стремно было, но кроме листовок всяких ничего не было до сих пор. Все тебе достается. Чанбин снова хмыкает, ухмыляясь. — Везет. Значит молодежь уже не та, не сбегает по ночам на заброшки, им при свете подавай всё. Минхо улыбается такому замечанию. — Молодежь по ночам сейчас дрочит под одеялом или бухает на квартирах, страшилки и в интернете посмотреть можно. Ушла эпоха, — наигранно досадливо качает Минхо головой, не удерживаясь от еле заметной улыбки. — Под одеялом и наша молодежь дрочила, да и не только дрочила, — Чанбин кивает, а потом выпремляет широкую спину. — Ладно, я пошел. Хорошо тебе отоспаться. Минхо кивает, жмет широкую ладонь и желает хорошей смены. Домой добирается на автомате, переодевается и валится в слегка сырую постель, закрывая глаза. Думает о том, как заживет, когда закроет кредиты и проваливается в сон.

…

Следующая смена не должна была ничем отличаться от предыдущих. Минхо также устало скинул рюкзак, в этот раз ничего не уронив, кинул себя в кресло и перед первым обходом двадцать минут пялился в дверь в полной тишине. Можно сказать — медитировал. Первый обход был спокойным, даже новых листовок не было, только недописанные ругательства и писюны свежей краской на стенах второго этажа. Видно не успели дописать, когда их настиг Чанбин. Минхо даже мусор пособирал, хотя в его обязанности не входит. Банки, колпачки от спрэй-краски и какие-то бумажки отправились в мусорку под столом. До второго обхода Минхо грыз самые дешевые сухарики и смотрел на телефоне какое-то шоу, где люди живут еще хуже чем он. Всегда есть куда стремиться, да? Он залип в железную стенку лифта и очнулся только после скрипа разъезжающихся дверей. Второй обход почти пройден, осталось два этажа — четырнадцатый и пятнадцатый. На четырнадцатом все чисто, так что Минхо просто проходит мимо пустых квартир сразу к лестнице, откуда поднимается на последний этаж. Тут тихо как и везде, ни души. Минхо лениво проходит в глубь коридора и только слегка раздражается мигающей лампочке. Он проходит мимо щитка и пустой стены, но резко останавливается когда понимает, что пустая стена вовсе не пустая. Он делает шаг назад и окидывает взглядом несколько тетрадных листков, на которых криво что-то выведено черной ручкой. «Если тебе одиноко, постучи трижды в дверь 37.» — Чего блять? — шепчет под нос, недовольно приподняв бровь. При первом обходе ничего подобного точно не было, значит кто-то сделал это все за те несколько часов, что Минхо сидел в коморке. Но камеры не показали никаких фигур и движения. Минхо частенько на них поглядывал. Упустил? Выдохнув, он принялся стягивать листовки со стен и комкать в руках, параллельно думая, что ему делать. Вернуться в коморку, чтобы проверить камеры? Или сразу проверить ту самую квартиру? Лязг метала заставляет замереть. Волосы дыбом встают по всему телу, а по спине холодок. Это звук работающего лифта, который никак не должен был звучать прямо сейчас. Минхо сглатывает вязкую слюну и топает в сторону лифтов. Там, на панели, красным числом горит «13». Квартира тридцать семь находится на тринадцатом этаже. Это заставляет шумно выдохнуть. В голове сразу же всплывает утренний рассказ Чанбина, но Минхо вертит головой. Бред. Кто-то просто решил поиграть в квестовую комнату, а задача Минхо найти организатора и дать пиздюлей. Он встряхивает страх и даже тяжелее дышит от того, что злится. Возможно, это страх переконвертировался в другую эмоцию, но не суть. Лифтом, однако, Минхо не решает воспользоваться и с опаской выходит на лестничный пролет, быстро опускаясь. Каждый шаг гулом отдается в голове, словно полы из метала, но это лишь воображение, которое просто не может перестать действовать на нервы, которые и так накалены. Минхо останавливается у двери в квартиру, сверлит взглядом цифру на стене так, словно она сама виновата в том, что Минхо напуган. И зол. Он всего лишь хотел спокойно посидеть, а не заниматься поиском недопризраков. Выдохнув, Минхо медленно подносит руку к дверной ручке, дергает и…. И ничего. Дверь закрыта и не поддается. Минхо бы выдохнул, но он вспоминает о надписи на листках. Сомневается, кусает губы, хмурится, но все-таки делает. Стучит три раза. А там тишина, такая же, как и везде. — Бля, — выдыхает он. Что ж, попытался и спасибо на том. А потом раздается щелчок, заставляющий резко поднять голову. Дверь, скрипнув, открывается плавно, спокойно. На пороге стоит парень. Молодой, растрёпанные кудри, мягкий свитер и… улыбка. Такая странная, почти детская. Будто он давно никого не видел и сейчас увидел. Наконец. — О, привет, — говорит он так, как будто они знакомы. — Ты пришёл. Вкусное принёс? Минхо замирает. Он ждал чего угодно. Сквозняка. Пустоты. Психа с битой. Но точно не это. И мозг, кажется, на секунду перегружен. Ни один сценарий не предполагал улыбчивого чувака в одном носке. — …чего? — глухо спрашивает он, не отпуская руку от кармана с фонариком. Парень смотрит внимательнее. — Нет? Эх… — грустно качает головой. — Я мелким шрифтом написал на листочках: «что-нибудь вкусное». Я так соскучился по вкусу шоколада… Он отходит от двери, жестом приглашая войти. Совершенно спокойно. Будто это не нарушитель. Не незнакомец. Не… что бы он ни был. Минхо остаётся стоять. Он ничего не понимает. Всё тело как натянутая струна, но что с этим делать — непонятно. — Ты что, прикалываешься? — выдавливает он. Парень оборачивается с удивлением. — Нет, я… просто… ну, заходи, если пришёл. Потом тише: — Пожалуйста. Минхо почему-то заходит. Просто делает шаг и всё. А потом замирает. Что, блять, ты делаешь? В пустой квартире — пусто. Но не по-хорошему, не уютно, а так, будто всё здесь остановилось. Застыло. Стены голые, одна лампочка на потолке, еле мигающая, и пыльный стол посреди комнаты. Наверное, это должна была быть гостиная. Воздух сухой, тяжёлый, пахнет… временем. И чем-то сладковатым, будто тут давно кто-то ел мармелад — и ушёл. Навсегда. — Так, подожди, — он машет рукой в воздухе, как будто стряхивает напряжение с плеч. — Ты кто такой вообще? И что ты делаешь в этом здании? Два круглых глаза удивлённо смотрят на него, чуть слишком широко. Словно это он тут внезапный гость. — А ты? — Я, вообще-то, охранник этой недостройки, — отвечает он, начиная возмущаться. Пальцы дрожат слегка, но он засовывает их в карманы. — А тебя тут быть не должно вообще! — Я бы с радостью ушёл, но не могу, — легко отвечает парень, проходя к столу. Опирается на него бедром и невозмутимо смотрит в глаза Минхо. В его спокойствии что-то такое… изнурённое. Не показное. Как будто он давно устал объяснять. — Как это не можешь? — Физически, — говорит он, словно это должно всё объяснить. Минхо только злее от этого спокойствия. — Кстати, я думал, охранники бывают только старики с пивным пузом. А ты молоденький. Жизнь потрепала, что ты тут оказался? — Это тебя жизнь потрепала, раз ты тут тусуешься один, — фыркает Минхо, голос немного хрипит, но он держит темп. Кудрявый парень хмыкает сам себе, словно соглашается. — Зубы мне не заговаривай. Либо уходишь сам, либо я звоню в полицию. Тебя ещё за вандализм привлечь не составит труда. Минхо складывает на груди руки и пытается не показать, как колотится сердце. Он чувствует себя победителем — или хочет в это верить. Парень только вздыхает. — Хорошо, ухожу, — говорит он тихо и действительно идёт к двери. Он не делает пафосных жестов. Не убегает. Просто берёт и идёт. Минхо даже моргает от неожиданности. И тут же подаётся вперёд, чтобы удостовериться — неужели всё? Парень дергает за ручку, под сопровождающий взгляд Минхо, выходит за дверь. А потом каким-то чудом снова появляется в комнате, прямо перед носом Минхо, который даже моргнуть не успевает. Он резко отшатывается, тепло от вспышки адреналина растекается от груди к затылку. Рука рефлекторно тянется к карману с фонариком. — Че за хуйня? — выдыхает он. Голос тише, чем хотел. Словно не до конца его. — Я бы тоже хотел знать, чувак, — обречённо говорит тот. — Я же сказал, что физически не могу покинуть эту квартиру. Смирись. Минхо медленно моргает. Долго смотрит в чужие глаза, в которых нет ни страха, ни веселья. Только усталость. Настоящая. По спине прокатывается что-то холодное. Глубинное. Как будто он сейчас не просто что-то увидел, а к чему-то прикоснулся. В следующую секунду Минхо хватает парня за локоть и тянет к выходу сам. Пальцы цепляются за его кожу, как за реальность. Холодная. Но настоящая под пальцами. Это пугает сильнее. Он выталкивает его за дверь и только успевает повернуться к комнате, когда парень снова стоит там. Просто стоит. Минхо резко выглядывает за дверь — никого. Просто коридор. Пустой. Обычный. — Что за… — он не договаривает. Даже ругаться не может. Мир будто пошатнулся. Через несколько минут молчания и охуевшего взгляда, парень в комнате устает ждать. — Тебе, наверное, интересно, — начинает он, снова откидываясь бедром о стол. — Но ответов у меня нет, если честно. Понятия не имею, что я такое. Минхо вдыхает и все-таки подходит ближе, не моргая. — Пиздец. — Полный. — А как ты листовки расклеел по этажу, если выйти не можешь? — вспоминает Ли. Джисон вдруг улыбается. — А я не один в этом здании бываю. Заметил бы, если бы нормально работал. Минхо хмыкает. Все таки упустил кого-то. — У тебя есть имя? — Джисон. А ты? — Минхо. Так, а захуя ты к себе зовешь вообще? — Да скучно мне одному тут. Хер знает сколько уже сижу один в пустой квартире. Так редко кто заходит, а ночью тем более, — Джисон звучит устало и даже по-детски обидчиво. А Минхо все еще не отошел от шока. — Подожди, а как ты жив еще? Чем питаешься? — Я же сказал, что не знаю, что я такое, — Минхо кивает. — Но точно знаю, что не человек. Потому что голода не чувствую, не сплю. Не заметил, что от моего голоса в пустой комнате эха нет? Глаза снова расширяются, брови подлетают. Не заметил. — Пиздец. Я реально нашел призрака, — выдыхает он, прикладывая ладонь ко лбу. Минхо в призраков и всяких духов никогда и не верил. Вернее, у него не было времени чтобы сесть и подумать вообще о них, разобраться, прикинуть возможности. Мысли всегда были заняты перебором того, что можно сегодня покушать: хлеб с водой или воду с хлебом. И все же что-то не сходится. Каким образом этот Джисон тут оказался? Почему раньше Минхо его не видел и не замечал? Почему Чанбин никогда не упоминал что-то подобное? Скучный обход внезапно принес неожиданное знакомство, напыленное одиночеством и тоской. Скоро Минхо вернется в свою коморку, игнорируя чужой жалостливый взгляд. Он даже не вспомнит, как дойдет до лифта, не вспомнит жужжание железа и скрип двери. Кажется, только спустя долгие десятки минут до него начнет доходить. На тринадцатом (как символично) этаже, в одной из квартир, живет полу-призрак, который не может покинуть квартиру. Душа, заточенная в пустых стенах в полном одиночестве, словно в камере для душевнобольных, с белыми стенами. По рукам бегут мурашки. Минхо представляет себя на этом месте и думает, что у него, наверное, еще не все так плохо. До третьего обхода Минхо погружается в мысли о том, что делал бы, будь он призраком. В его случае — отсутствие потребности во сне и еде — роскошь. Он бы мог работать буквально двадцать четыре часа в сутки и спустя лет пять закрыл бы кредиты, а уже потом бы разбирался, что с ним не так. Ну, это если отбросить привязку к месту. В этом случае, будь он привязан к своей квартирке без возможности выйти, то молил бы высшие силы о возможности уйти в небытие. Лучше так, чем смотреть на эти желтые стены и вздутые полы. Во время третьего обхода Минхо не может решиться, стоит ли ему снова говорить с Джисоном. Он ведь никак ему не поможет. Да и сближаться с призраком не особо есть желание. И все же он вскоре оказывается перед той самой дверью на тринадцатом этаже. Что он тут делает? Хороший вопрос. Простой человеческий интерес, ни больше, ни меньше. Джисон открывает после трех стуков, выглядывает из-за проема и смотрит взглядом щенка. Минхо сглатывает. Глаза у того… больные, влажные. Слишком живые. Минхо отводит взгляд первым, потому что не знает, как это — когда на тебя смотрят с надеждой. — Что надо? — спрашивает тот, не торопясь впускать. Минхо и сам не знает, что ему надо. Чешет затылок нервно. — Э-э, ничего. Хотел удостовериться, что ты не моя галлюцинация, — бормочет. Джисон кривит уголком губ. — Как видишь, нет. Ты скоро уйдешь, да? — Минхо кивает. — Ладно. Джисон смотрит куда-то в ноги. Его мимика такая живая, словно эмоции передаются воздушно-капельным. Минхо это не нравится. Ему своих собственных эмоций печали и одиночества хватает. — Ты говорил, что к тебе иногда кто-то заходит. Кто? — Подростки. Сынмин с Чонином, — быстро, но на его лице проскальзывает тепло и даже нежность. — Они как-то на спор сюда полезли и случайно забрели ко мне. Так мы и познакомились. Хорошие ребята, но редко приходят — предки не разрешают сюда шляться, оно и понятно почему. — Джисон вдруг резко голову поднимает, смотря в глаза. — Ты если их увидишь, не выгоняй, ладно? Они ничего плохого не делают никогда, только ко мне приходят. Если и их лишусь, то точно с ума сойду. Минхо поджимает губы. Почему-то просьба парня откликается внутри чем-то знакомым. Он кивает, Джисон сразу воодушевляется. — Им лет по шестнадцать, с брекетами оба. У Сынмина очки прямоугольные и весь он такой щупленький, а Чонин на лису похож, ты сразу поймешь, что это он. Они только вместе приходят, — с теплотой в голосе рассказывает тот. Минхо кивает, запоминая. Джисон дверь чуть шире открывает, глаза опускает. Пальцами стучит по корпусу. — Ты тоже заходи иногда, если скучно будет. И Минхо почему-то снова кивает.

…

В старую кружку со сколом на ручке засыпается дешевый растворимый кофе. Минхо никогда не использует ложку, сыпет на глаз не исключая, что однажды может насыпать слишком много и помереть от тахикардии. Возможно, он этого неосознанно ждет. Кофе горький и противный, с привкусом пластика из пакета, в который он насыпан. Ну, зато голод снижает и действительно бодрит. Минхо пьет, сидя за столом в рваных тапочках и трусах. Голова еще слегка ватная после сна и весь мир кажется ненастоящим, каким-то размытым и непонятным. За окном небо оранжевеет, бросается апельсиновыми всплесками. Минхо до сих пор привыкает к новому режиму, когда вся активность приходится на вечер и ночь. Все перевернулось вверх тормашками, биологические часы сломались, вместе с самочувствием. И так бесконечная усталость из-за плохого питания усилилась от нехватки мелатонина, кожа побледнела и в последнее время он быстро раздражается из-за пустяков, как было со стаканом. Минхо подумывает устроиться на подработку, чтобы несколько часиков работать именно днем и хоть иногда бывать на солнце. Да, придется жертвовать сном, но это не в первой. Одевшись, Минхо заглядывает на кухню еще раз, чтобы выпить воды и налить в свою бутылку. Он облокачивается на раковину, ощущая боль в плечах, которая уже настолько прижилась, что в обычное время не чувствуется. Пока из крана льется вода, взгляд останавливается на чашке со старыми конфетами на столе. Он купил их около месяца назад, когда на работе похвалили и всучили лишнюю купюру. Захотелось себя порадовать хотя бы хорошим шоколадом. Но уже спустя день жаба вернулась на шею, начала душить. Сейчас он позволяет себе съесть по одной в неделю, чтобы растянуть удовольствие. Одна конфета в шуршащей упаковке летит в карман рабочей кофты из плотной ткани, где на спине чуть облупился принт «Охрана». Минхо, как не хотел бы, но забыть вчерашнего не может. Ни чужой блестящий взгляд, ни заломленные брови, ни голос. И больше всего его пугает не тот факт, что в доме живет что-то вроде призрака, а то, что он Минхо вообще не пугает. Не пугает и даже вызывает странное чувство, словно они чем-то похожи. Под ногами шуршат камушки и веточки, воздух тяжелый, накачанный человеческими разговорами и пылью. Люди потихоньку расходятся по домам, все же район у них не слишком безопасный, чтобы свободно гулять в темноте. Эта темнота для Минхо настолько прижилась, что не пугает вовсе. Только напоминает о том, что будет сопровождать его долгие и унылые рабочие часы. Подходя к коморке, Минхо удивляется, видя знакомую фигуру, которая борется с заевшим замком и устало вздыхает. Крупные плечи опускаются, когда Чанбин разворачивается, но заметив Минхо, он чуть встряхивается. — Ты чего так поздно? — приветствием служит рукопожатие, Минхо не считает нужным еще и вслух проговаривать. — Задремал, прошляпил конец смены, — коротко объясняет мужчина, действительно звучит сонно. Минхо в ответ кивает только, не желая задерживать сонного человека пустыми разговорами. — Доброй ночи, — желает он. Чанбин устало улыбается, хлопает по плечу и делает шаг вперед. — Хорошей смены, — и уходит.

…

Первый обход заканчивается быстро. Всего пару новых объявлений срываются со стены на первом этаже и летят в мусорку. Зачем вообще люди вешают объявления внутри недостройки? Минхо никогда не узнает ответ. Он откидывается на кресло, выдыхая. Во внутреннем кармане огнем горит несчастная конфета. Он не отдал её. Не смог. Проходя по тринадцатому этажу он колебался. Что-то внутри останавливало от того, чтобы постучать в дверь. Что-то сопротивлялось и рычало, стоило подойти ближе. Наверное, страх. Не перед самим призраком, а перед тем, чтобы влезать в эту историю. Минхо бедный, усталый, с кучей проблем и невозможностью вылезти из всего этого. Зачем ему влезать? Для чего ему общаться с потусторонним существом, разбавлять его одиночество и отдавать свои конфеты? Он не должен о таком беспокоиться. Ему это не нужно. Ему всегда хотелось только спокойствия и стабильности, которых никогда не было. Подкармливать конфетами одинокого призрака (зачем ему вообще конфета, если он не нуждается в еде?) не очень похоже на описание спокойствия и стабильности. Нужно работать, зарабатывать деньги, не влезать в передряги, думать, как заработать еще больше и пытаться не умереть. Это то, чем Минхо занимается практически всю жизнь. И ему не нужно больше ничего и никого. Тишина коморки почти отдается во внутренних органах. Минхо вздыхает рвано. Хмурит брови, поджимает губы. Ну, он прав. Так ведь? Ему не нужны лишние неприятности. Их хватает по горло. Рука лезет в карман, пальцы цепляют квадратный шуршащий объект, вытягивая на свет. Шоколадная конфета с ореховой пастой. Обертка темная, с красными буквами и изображением витиеватых узоров. Минималистичная, не броская — сразу видно, что не дешевая. Такие не сплавляют детям в колядки, такие дарят вместе с коньяком на праздники или приносят в больницу на выписку. Конфета жжёт в ладони, как монета. Как крошечная тяжесть, слишком дорогая, чтобы её есть, и слишком глупая, чтобы хранить. Она вкусная, Минхо знает. Шоколад не дешевый, терпкий, а ореховая паста нежная, без кусочков. Приятно оседает на языке и резко контрастирует на периферии послевкусия. Он вертит её в руках не беспокоясь, что та растает от теплоты рук. Смотрит, слушает шуршание. Но не хочет. Он давно отвык хотеть чего-то такого, утоляя лишь потребности. Еда? Самая простая, дешевая. Вода? Из-под крана. Туалетные принадлежности? Самая дешевая бумага в один слой, кусок мыла, который заменяется только тогда, когда последняя стружка растворяется в руках. Досуг? Телефон, интернет. Изредка книги, если кто-то из коллег соизволит поделиться. Этого достаточно. Минхо позволяет себе импульсивные покупки раз в полгода, а то и реже. И это не в тягость, это зашито в его коде. Даже если он сейчас съест эту конфету, то не почувствует ничего. Уже не будет радости и волнения, удовольствия. Да, будет вкусно, но это пройдет через минуту и забудется. Тогда почему бы не поделиться ей с тем, кто действительно может обрадоваться чему-то такому простому? Минхо вовсе не черствый, в нем много жизни и желания делать что-то хорошее, просто жизненные обстоятельства обычно не предоставляют шанса это выразить. Может, призрак, сидящий в одиночестве на двенадцать этажей выше — просто еще одна такая редкая возможность, а не проблема?

…

— Ты пришел. Минхо пришел. На третьем обходе пришел. Стоял перед дверью, слушал тишину и колебался. А потом постучал. — Впустишь? Джисон впускает. Неловкое молчание наполняет пустую квартиру, когда они оказываются рядом. Минхо смотрит на пыль под ногами и молчит. Ни одной мысли нет… о чем говорить с призраком? — Если пришел помолчать, то необязательно было, — фыркает парень, запрыгивая на стол. Под его весом ничего не скрипит, не прогибается и не двигается. Так странно. Минхо делает вдох и молча тянется рукой в карман. Шелест сразу привлекает чужое внимание, словно зверек услышал падение орешка с веток. — На, — коротко говорит он, протягивая несчастную конфету. Джисон сразу подбрасывает брови и открывает рот, тянется ручками к лакомству. Со скоростью света разворачивает обертку и откусывает, прикрывая глаза. Минхо ждет, затаив дыхание. Чего ждет — не знает. Джисон открывает глаза, направленные в потолок, молча жует. А потом резко бьет кулаком по столешнице. А звука нет. — Сука, — сквозь зубы кидает он. — Блять, ну почему? Почему? За что? — с небывалой злобой шипит он, спрыгивая со стола. Вторая часть конфеты летит куда-то в угол. Джисон топает ногой и бьет ладонями по столу, по стене рядом. А звука нет. Минхо также молча наблюдает за беззвучной истерикой, стоя в стороне. В голове не укладывается отсутствие звуковых волн от касаний, но страшно становится от другого. Джисон плачет. По бледным щекам стекают настоящие слезы, хотя наверное, они не оставят мокрых пятен. Джисон злится, пытается выместить эмоции, но не может. Он не чувствует удары, нервные окончания не производят ощущения, кровь не приливает к рукам, к вискам. Боль не отрезвляет, не замещает эмоциональную. Испытывать истерику без возможности прожить ее физически похоже на пытку. Словно тонуть, ощущая как легкие наполняются водой, но так и не захлебнуться. Минхо кривит лицо, сочувствуя чужой истерике. Он не может помочь. Но ему жаль. — Сука-а, — тянет высоким голосом призрак, садясь на корточки, впутывая пальцы в волосы. Он звучит надрывно, словно скулит, словно внутри коршуны скребутся. — Я не чувствую вкус, — шепчет он, поднимая взгляд на Минхо, вспомнив, что он тут. — Мне жаль, — тихо отвечает он, вжимая голову в плечи. Ему правда жаль. Джисона жаль, себя жаль, конфету жаль. Жаль то, что попытка сделать что-то хорошее не увенчалась успехом. Спустя десяток минут Джисон успокаивается: оседает на пол, откидываясь на руки, вдыхает. На его лице нет эмоций. У Минхо тоже бывали такие срывы, но после них приходило облегчение, как будто все накопленное наконец-то вылилось из наполненного графина. А Джисон… у него не так, это видно. Вода побушевала, поволновалась и успокоилась у самого края, без возможности вылиться. — Извини, — зачем-то говорит он, присаживаясь напротив. Штаны испачкаются, но сейчас почему-то это не имеет значения. Джисон переводит на него взгляд. Глаза не блестят, как вчера. — Ты не причем. Наоборот, спасибо. — Если бы я не дал тебе конфету, ты бы продолжил о ней мечтать. Жить приятными ожиданиями, думать о ней, представлять вкус во рту, — зачем-то поясняет он, рисуя на пыльном полу круги пальцем. — А я разбил твои надежды. Джисон странно на него смотрит. Вроде без эмоций, а вроде говорит так громко. — Ты прав, — выдыхает он. Садясь ровно, скрещивая ноги. — От части. Надежды разбиты, но это не твоих рук дело. Ты мне не обещал ничего. Я сам себе наобещал с три короба, а в итоге… Джисон не договаривает, замолкая. Смотрит на рисующий палец Минхо. — Я просто… надеялся. Глупо, да? Это же так логично, что призрак не чувствует вкуса. Я бы мог догадаться, но решил жить в иллюзии, — парень качает головой. — Я просто хотел почувствовать что-то хорошее. Сладости всегда помогали заедать грусть. А теперь я и этого лишился. — Наверное, это участь призраков. Говорят, что вы остаетесь между этим миром и загробным, если не успели сделать что-то важное при жизни. Может, это твое наказание за то, что не успел? — мозг вообще перестал фильтровать речь. Есть ли смысл в этом? Даже если он сморозит глупость, никто не узнает. Джисон смотрит на него горько, но отвечать не спешит. Кусает губы. — Я думаю то, что я стал призраком и есть наказание за то, что я сделал при жизни, — отвечает он. Голос хриплый. Минхо не будет спрашивать больше. Джисон не спешит рассказывать. — Как думаешь, заслуженное наказание? — спрашивает Ли, вытирая палец о штаны. Он поднимает взгляд на призрака и сразу же хочет извиниться за вопрос. Джисон смотрит ему в глаза и этот взгляд нечитаем. Он поднимается с пола, все такой же нетронутый пылью. Рукавами свитера утирает лицо, скидывает со лба прилипшие волнистые прядки. А потом смеется, заставляя вздрогнуть. Коротко так, быстро, но в этом смехе столько боли и обреченности, что по позвоночнику пробегает дрожь. Минхо не знает, что Джисон сделал при жизни, но это что-то, должно быть, сломало его, обрекло на бессмертные страдания. Печально. Спустя еще немного времени Джисон собирается по кусочкам обратно. Надевает маску, забалтывая неглубокими разговорами, шутит и безмолвно просит: «Забудь все, что увидел и услышал». Минхо простой, но сложный. Ему всегда было легко читать других и улавливать скрытые эмоции, намеки, он легко подчиняется этим чужим изменениям, но внутри все тяжело переживает. Так и сейчас, они говорят о животных, Джисон рассказывает, что его всегда называли хомяком за привычку набивать щеки во время еды, а Минхо слушает, смеется, а все равно смотрит сквозь. Как будто больше него понимает, что творится внутри. Он права не имеет лезть, додумывать и делать какие-то выводы, но не может себя остановить. Считывать мельчайшую деталь в настроении и словах других — привычка, вызванная необходимостью для выживания и адаптации. Что уж поделать? Однако это все имеет минусы, например, быструю усталость от долгих разговоров, когда ты вовлекаешься не только в слова собеседника, а куда-то сквозь них, анализируешь предпосылки сказанного. Это выматывает. А еще люди попросту не любят, когда чужие лезут в их душу. Это такая очевидность. И все же, Минхо давно не общался с кем-то так много времени. И на удивление он не устал, а затвердевшие шестерёнки словно только начали еле двигаться после долгого простоя. Внезапно, даже самые простые темы захотелось обсасывать во всех деталях. Может, потому что собеседник позволяет выговориться? А может, потому что Минхо наконец-то не один. — Тебе нужно домой, — говорит Джисон, видя, как Минхо утирает заслезившиеся глаза из-за зевка. — Спасибо, что пришел сегодня. Точно. Минхо же на работе. Забылся совсем. — Странно это говорить призраку, но было приятно пообщаться, — отвечает он, отряхивая штаны. Надо будет тут прибраться. Джисон фыркает. Хрипотца в голосе выдает недавнюю истерику. — Забери, пожалуйста. Минхо смотрит туда, куда указывает парень. Там в углу та самая брошенная и забытая конфета. Минхо ее складывает обратно в карман и идет к выходу. Оборачивается, натыкаясь на чужие блестящие глаза. — Не скучай, — говорит он, совершенно точно зная, что Джисон скучать будет. — Вали, — цокает тот, но слегка улыбается, выталкивая Минхо за дверь. По пути домой Ли выкидывает недоеденную конфету в урну. Чтобы не чувствовать в кармане груз того, что не получилось.

…

Острота приятно жжет горло, оседает в желудке, а горячий бульон согревает заледеневшие жизнью органы. Его капли случайно попадают на домашнюю футболку, заставляя закатить глаза. Вымыв за собой посуду, Минхо садится на стул, смотрит в кухонное окно, в котором солнце почти зашло за горизонт. Странно ощущается сидеть тут вот так и никуда не торопится, не надевать форму, не думать о часах проведенных в коморке. Минхо не привык к выходным дням-ночам, но таков график. Что делать ночью, когда все человечество спит, а ты только проснулся? Он встает, потягиваясь, бредет в комнату, чтобы завалиться на еще теплую постель. Потолок противный, желтый, с какими-то пятнами на нем. Взгляд уводится в сторону, на старый пыльный шкаф. На нем почти ничего нет, только несколько старых книг и старинный набор посуды, оставшийся от бабушки. За всю свою жизнь она так ни разу его и не доставала, не нашла подходящего момента. Это так глупо, на самом деле. Тишина квартиры вовсе не уютная, она липкая и неприятная, какая-то незнакомая. Тишина его коморки на работе уже стала роднее. Минхо трет лицо руками и садится на край кровати. Интересно, Джисон ждет его? Скорее всего ждет. Минхо на его месте тоже ждал бы. Становится даже как-то стыдно, что не предупредил. Он не специально, просто забыл. А теперь не может отделаться от картинки, как призрак с надеждой смотрит на дверь и ждет три стука. — Чёрт, — фыркает он сам себе. Он слишком сострадательный. Это его погубит. Но по другому не получается вообще. Хотя, думается ему, разве не любой на его месте проникся бы? История молодого парня, застрявшего между мирами в пыльной пустой квартире. Звучит как сюжет драматичного фильма. Зрители бы сочувствовали ему, как это делает Минхо. А Минхо в этом фильме тоже персонаж. Вопрос о его роли остается открытым. Время показывает два часа ночи. На улицах уже совсем никого нет, только иногда доносится лай собак. Минхо бредет, шаркая подошвой. Сегодня прохладно, надо было надеть худи. Кто-то бы назвал его придурковатым, за то, что он в выходной идет на работу, просто чтобы проведать какого-то несчастного призрака. Минхо с ними согласится. Он бы сам назвал себя таким. Но только если бы не чувствовал — туда его тянет не глупость, а что-то важное. — Здравствуйте, — тихо здоровается он, когда пред носом открывается дверь каморки для охраны. Дядечка с пивным пузом смотрит на него с удивлением. — Я кое-что забыл на смене вчера, заберу быстренько? Выронил на обходе. Дядечка его отпускает, возвращаясь к просмотру какого-то шоу на телефоне. Минхо морщится от запаха перегара, когда дверь захлопывается снова.

...

Джисон встречает его со скромной улыбкой, пропускает внутрь и не задает вопросов. Никаких «Как дела?». Это им не нужно, такие вопросы поверхностные донельзя. Минхо передергивает от мысли, что может спросить запертого в одном месте призрака о его делах. — Как тут все-таки уныло, — говорит Ли, осматривая пустоту. — Уверен, у тебя дома также, — фыркает Джисон, снова сидя на столе. Он даже не догадывается, что попал в точку. — Я хотя бы не могу дышать пылью, в отличие от тебя. Джисон прав, в этой квартире невозможно долго находиться — строительная пыль и пыль от времени оседает на легких неприятным песком, заставляя кашлять. — Хочешь, притащу тебе совок? Будет чем заняться, — Минхо звучит так, словно издевается, но на деле серьезно спрашивает. Джисон удивленно на него смотрит. — Тащи, — сдается он, кивая. Через пять минут Ли возвращается с метлой и щеткой. Он стоит в коридоре, натянув футболку на нос, пока Джисон неумело возится с приспособлениями, поднимая пыль к потолку. Минхо облокачивается на стену плечом, наблюдает. Темные кудри постоянно с раздражением заправляются за ухо, чтобы не мешали. Джисон пыхтит, когда из старого веника выпадает соломинка и смешно дует губы. Минхо невольно задумывается о его возрасте и понимает, что тот умер совсем молодым. Была ли его молодость насыщенной, полной переключений, любви, пьянок и смеха? Умер ли он в моменте, по глупой случайности? Или испытывая страх и ужас? А может, как и Минхо, его молодость пришлась на годы выживания. Как бы там ни было, наблюдать за смертью молодых людей всегда больнее. Сразу вспоминаешь все возможности, которые больше не сбудутся. — По-моему, я сделал только хуже, — хмурится призрак, отставляя все к стене. Руки в боки, глаза следят за пылинками, что в воздухе. — Ай! — он бьет себя по лбу, вспоминая что-то. — Надо было облить все водой, чтобы пыль не поднялась. Тогда потом попробуем. Минхо кивает, осознавая, что становится частью этой квартиры и её обитателя. И это не вызывает негативных чувств. Минхо дергается, когда за дверью слышит скрежет лифта. Охранник проводит обход. — Это что? — недоумевает Джисон. Минхо кусает губу. Он не хотел признаваться, что пришел к Джисону в выходной. — Охранник проводит обход. — Подожди, — Джисон снова смешно поднимает брови, осматривая парня. Только сейчас замечает отсутствие форменной одежды. — Ты сегодня не работаешь? — Угу. — А зачем ко мне приперся тогда? — Не знаю, веришь? Захотел, — Минхо жмет плечами, стараясь оставаться невозмутимым. Джисон молчит, молчит, а потом качает головой, улыбаясь широко. — Ты ебанутый, — заключает. — В следующий раз, когда захочется потратить со мной время в недостройке среди белых стен, притащи себе стульчик хоть, я не знаю. — Ага, обязательно, — ухмыляется Минхо. И все-таки хорошо, что он пришел.

…

— Опа-а, — тянет Минхо, склоняясь ближе к монитору, на котором десять кадров в секунду две невысокие фигуры в черном, оглядываясь, заглядывают в окна первого этажа. Не медля, охранник оказывается рядом с ними. — Так-так, пацаны, — чуть ли не свистит он. Наконец-то что-то интересное происходит и в его смену. — Далеко собрались? Два подростка дергаются от неожиданности, их выпученные глаза едва ли не мультяшные. Один из них, в очках, прокашливается: — Эм, извините, мы тут кое-что оставили, — почти уверенно врет он. Минхо вспоминает, что такую же отмазку использовал неделю назад, когда пришел к Джисону в выходной. А потом в голове проносятся чужие слова о паре подростков. Прямоугольные очки, брекеты, лисьи глаза одного из мальчиков. О. — Что оставили? Помогу найти. — Не нужно, мы сами. Это… на тринадцатом этаже. Можно мы сходим? — Не, ребят, не положено. Без меня нельзя, — Минхо издевательски мило улыбается, придерживая для них открытую дверь. Едут они на нужный этаж в неловком молчании. Ну как, Минхо-то очень даже весело, а ребята чутка ссыкуют. Переглядываются в лифте, безмолвно пытаясь договориться, как сплавить надоедливого охранника. — Ну что, ищите, — дает Минхо им свободу, как они выходят из лифта. Парни не спешат, переглядываясь. — А можно зайти внутрь квартиры? — спрашивает тот, что пониже. Минхо почти умиленно хлопает глазами. — Так квартиры же все закрыты. Никак не попасть, — тянет Минхо, жалостливо. — Но… мы один раз были в тридцать седьмой, там открыто… — Да? Может замок сломался, странно… ну пойдем. Останавливаясь у двери, Минхо решает перестать играть в дурочка. Стучит три раза, под удивленные взгляды и когда дверь открывается, притягивает к себе подростков за шкирку. — Привел тебе гостей, — с улыбкой говорит он, удивленному Джисону. Мальчики в его руках робко машут.

...

Эксплуатировать детский труд плохо. Поэтому Минхо эксплуатирует подростков. Ладно, на самом деле мальчики с энтузиазмом решили помочь с нормальной уборкой квартиры Джисона, как её теперь называют. Сам Джисон на это пошутил: «С этой экономикой мне понадобилось умереть, чтобы получить собственную квартиру». Все валялись. К утру все комнаты были убраны от пыли и даже вымыты влажными тряпочками. На полу теперь можно было сидеть без страха замарать все вещи, что не могло не радовать. Грустное пустое помещение обрело немного жизни. Минхо сразу полюбились эти дети: умные, добрые и напоминают только лучшее из его собственного детства. Юношеский смех не покидал стены квартиры всю ночь, пока все были заняты. Минхо давно не обращал внимание на то, как приятно слышать чужой счастливый голос. Как-то разговор между ребятами затронул школу — актуально для шестнадцатилеток. Джисон с Минхо на пару чуть не расплакались от ностальгии, слушая чужие обсуждения математички и невкусного чая в столовке. — Надеюсь, когда стану взрослым, то не стану похож на тебя, — говорит Сынмин, сверкая глазами под стеклом. Минхо фыркает. — Да уж, пообещай, — ладонь ложится на темную макушку слегка грязных волос. Джисон с Чонином неподалеку смотрят что-то в телефоне второго, продолжая хихикать. Минхо смотрит то на одного, то на другого и… картинка ощущается очень правильно. Сынмин следит за его взглядом, ковыряет заклепку на куртке. — Вы тоже случайно познакомились? — спрашивает он. Минхо поворачивается к нему, замечая прыщик на подбородке и порез от бритвы. — Ну, я пришел по объявлению. Вы развешивали? — он улыбается, вскидывая брови. Сынмин расплывается в такой же ухмылке. — А, да, — кивает он. — Он до этого попросил нас принести тетрадь с ручкой, чтобы написать их. Сказал, что ради прикола, но… мы поняли, что ему просто одиноко, — с несколько грустной полуулыбкой заканчивает парень. Минхо снова смотрит на Джисона, который от смеха лупит хрупкого Чонина по плечу. Джисон такой живой, это так сильно чувствуется, как бы факты ни говорили об обратном. Он смеется, шутит, носится по комнате, говорит невпопад, выкрикивает рандомные слова посреди разговора, когда счастлив. Если не это, то что делает его живым? — Он вам тоже не рассказывал, как умер? — почесывая коленку, спрашивает Минхо. Вопрос, конечно, глупый. Но попробовать стоит. — Нет, мы не спрашивали. Думаю, ему бы не хотелось о таком говорить, — голос звучит грузно, напоминая, что Джисон особенный. Минхо согласно кивает. — Но все же мне интересно, почему он привязан к этому месту. Почему не место, где он жил? Странно же. — Да, странно, — только и отвечает Ли, сдирая зубами кожу с внутренней стороны щеки. Тупая привычка. Он ощущает на себе взгляд Сынмина, несколько сомневающийся. — Мы не можем часто приходить, родители если узнают — убьют. Позаботься о нем, ладно? — Конечно, — кивает Минхо. — О чем болтали? — счастливо звучит в их сторону. Джисон подходит ближе, заглядывая в глаза. Выглядит очень счастливым. — Хотите мем покажу? — вклинивается Чонин, показывая телефон. Никто не отказывается. А Джисон, который это все только что видел, все равно смеется громче всех.

…

Пахнет табаком и утренней свежестью, с нотками мужского одеколона, что исходит от Чанбина. Он выдыхает дым вверх, держа сигарету между большим и указательным. Эта утренняя пауза на тишину и просмотр того, как тлеет сигарета в чужих пальцах — контрастирует с ночью, проведенной в компании болтливого призрака. Но Минхо нравится. За последние недели в его жизни стало больше людей. Да, это всего лишь призрак, два подростка и еще один охранник, но это больше, чем ничего, которое у него было на протяжении десятка лет. Приходить на работу зная, что можно будет с кем-то поговорить, не увязнуть в скуке ночи, разбавить свою и чужую тоску, услышать смех, радость в голосе, надежду в глазах, смешанную с вечной печалью… это та реальность, к которой Минхо начал привыкать. И в которой ему нравится тонуть. У него все еще все плохо, у него по прежнему почти нет денег, он весь в чужих долгах, но теперь есть возможность от всего этого отвлечься на несколько часов. Это не исцеляет, не решает его проблемы, а просто существует в его жизни и рисует на черной полосе жизни светлые участки. Чанбин прокашливается, туша сигарету. — Что-то ты в последнее время чаще улыбаешься, когда мы встречаемся, — говорит он, слегка ухмыляясь. — Чего такого веселого в коморке куришь? Поделись. — Улыбаюсь? — переспрашивает Минхо. — Ну да. Иногда вижу тебя издалека, а ты лыбишься. Девушку завел что ли? — Чанбин слегка пихает его локтем, очень по-дружески. Минхо выдыхает. — Да нет, друга, наверное, — неуверенно отвечает. Он и сам не знает, как можно их отношения с Джисоном охарактеризовать. Даже если исключить этот небольшой моментик, что тот слегка не человек. — Друга? Это хорошо, — одобрительно кивает Со. — Главное, чтобы хороший был. Ну и не кидала, а то всякие бывают. Один раз меня такой друг, однажды, кинул на бабки. Так что я больше никому в долг не даю. Тоже будь осторожен. Минхо еле сдерживает смех, слушая такие наставления. Чанбин все еще напоминает ему типичного батю. Язык чешется узнать о нем больше. — Чанбин, а у тебя дети есть? — прямо спрашивает Ли, стараясь не выдать веселья. Со от подобного вопроса давится слюной, удивленно смотря. — Ну, может и есть, а мне не сказали, — все еще странно косясь, отвечает он. — Я, знаешь, когда пиздюком был, времени не терял. Ну, я имею в виду пиздюковость лет в двадцать, когда амбиций много, писька чешется и все горы кажутся холмиками. Я тогда столько дров наломал, мама не горюй. Чуть не женился даже, — на последней фразе мужчина хмурится, словно воспоминание явно не из самых приятных. Минхо думает, что слова Чанбина ему не откликаются. Амбиции? Минхо не знает, что это такое. На двадцать лет пришелся один из самых нестабильных периодов его жизни, когда он мог остаться без крыши над головой, борясь за квартиру предков с какой-то троюродной сестрой, которую ни он сам, ни родители в глаза не видели. То время было самым стрессовым. Из амбиций в нем хлестало только желание дожить до конца суда, не наложив не себя руки. Обидно бы было пройти весь этот бюрократический ад и бросить на полпути. — Почему чуть? — все же интересуется Минхо, прикладываясь плечом к стене и скрещивает руки. Сознание уже начинает затуманиваться от сонливости, но слушать Чанбина интересно — как байки от деда. — Да там пиздец, — резюмирует, вскидывая руки. Даже снова достает сигарету, закуривает. — Ну, мы просто виделись иногда с ней, так, чисто помочь друг другу с делами постельными, понимаешь? Как в какой-то момент она мне заявила, что ждет ребенка. Ты бы видел мое лицо тогда! Я сразу что-то заподозрил, потому что ну я хоть и любил в клубы и бары походить с конкретной целью, но не распиздяем был! Пачка презиков всегда в кармане. В голове сразу представляется образ еще более молодого Чанбина, с меньшим количеством мышц, с огнем в глазах. Интересно, насколько по разному прошли их годы. — Так и что? — Ну, я не мог же в лицо сказать, что не верю. Вообще не по-мужски как-то, так что решили рожать и воспитывать. Про аборт она тогда сразу сказала — нет. Повела меня с родителями знакомиться, они настояли на свадьбе, чтобы ребенок рос в целой семье. Уговорили, короче, — прерывается на затяжку. — Мы съехались, точнее, переехали в дом её родителей. Начали планировать свадьбу, все такое. Я нервничал, что пиздец. Ну ты прикинь, меня, в двадцать лет, из клуба сразу под роспись и клятвой про любовь до гроба. Пеленки, соски, бутылки, это всё — ужасно пугало. Я ведь ее не любил даже. Вот так жили несколько месяцев, я работал, она мне таскала фотографии со скринингов. Чанбин замолкает, смотря в небо. Из-за верхушек деревьев виднеется розовая заря. Минхо смотрит тоже, переключаясь. Оба застывают, примагничиваясь к небосводу. — А, о чем я? А, да, — отмирает мужчина, снова выкидывая бычок. — Короче, наврала она. Никакого ребенка и в помине не было. Просто я ей нравился, а она понимала, что взаимности не будет. Мне тогда вообще отношения нормальные не нужны были. — Пиздец, — универсальный ответ. — Как ты узнал? — У нее месячные начались прямо при мне, — качает головой, смотря в одну точку. — Пиздец. И что ты в итоге сделал? — Ну, скандалить не стал, жалко было её. Она же меня любила. Просто разошлись, хотя мне было и обидно, больно и дураком себя чувствовал. Но все же облегчение такое накатило, что все это пиздеж и я не стану отцом в двадцать. Все таки это еще слишком молодой возраст, ни работы нормальной, ни жизни не повидал, чтобы кого-то учить и воспитывать. Минхо, в целом, согласен. Поэтому еще раз выдает лаконичное «Пиздец» и они скоро прощаются. Идя домой, он снова думает об образе своего знакомого. Чанбину тоже пришлось пережить многое. Судя по всему, рассказ про неудавшийся брак еще не самый страшный из его арсенала. Здорово, что он такой. Что стрессовые ситуации его закалили, а не сломали. Будь Минхо на его месте, все было бы совсем иначе. Он не такой сильный духом, не так смотрит на жизнь. Но так здорово, что он может послушать чужой опыт, узнать, как можно поступить в подобных ситуациях. Учиться на чужих ошибках, чтобы не делать своих — Минхо любит.

...

— А что ты делаешь днями? Единственная лампочка в комнате гудит — ненавязчиво, но если прислушаться, то кажется, будто звук растекается по костям. Комната всё ещё белая, но уже без слоёв пыли и осыпающейся побелки — от этого она кажется более обжитой, почти уютной. Стол, на котором сидит Джисон, подложив ладони под бёдра, всё такой же несуразный. Минхо опирается на него бедром, глядя в окно, где верхушки деревьев медленно качаются на ветру, словно не знают, куда им склониться. — Ничего, — тихо отвечает призрак. Голос тихий и низкий, но не печальный. Просто усталый. — Смотрю в окно, слушаю шаги за дверью. Вспоминаю что-то из жизни. Минхо понимающе мычит. — Что вспоминаешь? Что-то хорошее? — И да, и нет. Когда как. — Он тянется к его одежде и ловит торчащую ниточку на футболке Минхо. Втягивает её и щёлкает в сторону. — За столько времени я, кажется, заново пережил в голове всю жизнь. У тебя бывало такое, когда один момент прокручиваешь снова и снова, и всё думаешь — а что если? А что, если бы тогда я поступил иначе? Минхо откидывается назад, упираясь ладонями в столешницу, и медленно выдыхает. Стол чуть скрипит под его весом. — Давно не было, — отвечает. — Сейчас вообще не бывает. Я просто… понял, что всё, что случилось в моей жизни, было не по моей вине. С самого начала. У меня не было дороги с развилкой. Только одна — и она сразу вниз. — Типа, все виноваты, кроме тебя? — Нет, не так. Я говорю о… ну, типа эффект бабочки, понимаешь? — взгляд падает на чужое лицо, обрамленное волнистыми прядями. Джисон склоняет голову в бок, хлопая глазами. Минхо едва находит силы отвести взгляд обратно к окну. — Если бы сто лет назад мои предки разбогатели, инвестировали, стали жить достойно — тогда и родители были бы другими людьми. Возможно, и меня бы не было, да, но если смотреть шире… — А-а, понял, — медленно кивает парень. — Если бы твои родители изначально были воспитаны по-другому, если бы знали, как выбраться из жопы, то и тебя бы научили. — Или мы в нее бы даже не попали. Они бы не спились, мы бы могли жить в нормальном достатке, я бы продолжил учиться и нашел бы нормальную работу. Но это в другой вселенной, а в этой нищета породила нищету. Какое-то время оба молчат. Минхо не любит размышлять о том, как бы он жил, если бы все было не так. Потому что это не имеет смысла. Он сейчас тут, без денег, с долгами и должен думать только о том, как из этого вылезти. Плеча касается прохлада призрачной руки. Минхо оборачивается, натыкаясь на чужой взгляд. Мягкий, но уверенный. — Я думаю, что ты все равно лучше, чем твои родители. Ты говоришь так, как будто ты один из них. Но это не так. — Почему? — Ты умнее. Да, ты вынужден бороться с проблемами, которые тебе по наследству передались, но ты не падаешь глубже. Не берешь еще кредиты, не тратишь деньги на всякую фигню, не идешь по стопам родителей-алкоголиков, почти не пьешь. Ты уже лучше их. Слова обволакивают, но будто режут изнутри. Под рёбрами стягивает пустоту. Он отводит взгляд, пытается выровнять дыхание. Его пальцы сжимаются в кулак, как будто только так можно удержать эту правду внутри. Он не привык слышать добро. Он не привык слышать, что он — хороший. Минхо никогда и не думал о себе в таком ключе, ведь он и не задумывался о своих действиях объективно. То, что он не пьет, чтобы не стать как мама с папой, не берет кредиты на закрытие кредитов и не позволяет себе лишних покупок — что-то само собой разумеющееся. Он никогда не думал о том, что может быть иначе. Но если смотреть шире, то не все в его ситуации поступили бы также. Огромное количество человек имеет похожие проблемы и огромная часть из них заканчивает подобно предкам — умирают от интоксикации алкоголем в задрипанной вонючей хате. Не всем было суждено пойти против такого образа жизни, а не потакать ему, за неимением другого примера. — Я об этом не думал, — Минхо звучит слегка удивленно. — Спасибо. Он поворачивается, чтобы снова взглянуть на Джисона. Тот улыбается так тепло, по-человечески, по-настоящему. С той самой десневой улыбкой, которая появляется не из вежливости — а из понимания. В глазах у него блестит отражение света от лампочки и чего-то ещё. Нежного.

...

Часы, дни, недели — идут медленно, как и раньше, но теперь слегка наполнены чем-то новым. Это что-то помогает выныривать из забвения тяжести судьбы, ослабляет на шее удавку и, неожиданно, дарит возможность быть услышанным. Минхо привык к одиночеству. Она всегда была с ним, с самого детства, с моментов, когда его оставляли в пустом доме одного, до момента, когда он действительно остался один в этом городе. И Минхо всегда был в себе, жизнь не приучила его полагаться на кого-то, кроме себя. Ему буквально никто не был нужен, чтобы чувствовать себя полноценным и он не знал, как бывает здорово, поделиться с кем-то тягостным. Каждая мысль о том, чтобы обратиться за помощью, вызывала тревогу. Лучше справиться самому — тише, безопаснее. Минхо с удивлением обнаружил: можно рассказывать о своих переживаниях — и не чувствовать за это вины. Не ждать удара в ответ, не сжиматься в ожидании осуждения. Потому что тот, кому ты рассказываешь, по умолчанию не сможет тебе помочь. С ним можно просто делиться, вместе плакать над проблемой, вместе злиться и этого более чем достаточно для Минхо. Довольно странный опыт, но он положил хорошее начало для Минхо. Начало к тому, что он когда-нибудь почувствует то безоговорочное доверие к кому-то. Как когда дети первым делом бегут к маме, потому что знают, что она поможет, не задумываются, что мама осудит и посмеется. Речь не про недоверие из-за подозрений, а про недоверие к себе. К самому факту, что ты можешь быть кому-то настолько важен, что тебя не бросят. Что помощь придёт просто так, без условий. И, кажется, такое все-таки бывает. Минхо первый раз сталкивается с этим благодаря Чанбину, с которым отношения в последние недели стали крепче и не заканчивались только на встречах в пересменку. — Подожди, ты серьезно? — Я с такими вещами не шучу, — хмурясь, отвечает мужчина. — Согласен или нет? Минхо не может сдерживать удивление. Неожиданное предложение от Чанбина растормошило все его внутренности. И только от того, что это предложение поступило ему, а не кому-то еще. От этого тепло. Он даже не думает. В голове не успевает развернуться привычное «а стоит ли», потому что ответ внутри поднимается первым: да. Да — потому что шанс. Да — потому что доверие. Да — потому что, может, впервые за долгое время, кто-то поверил в него первым. — Да, да, конечно, — он несколько раз кивает, даже не обдумывая. — Платят нормально? — Нормально, начальник человек хороший, не жадничает на персонал, — убедительно кивает Чанбин, держа губами незаженную сигарету. — Здорово, завтра приступаем или как? — Не терпится? — улыбается он. — Я удивлен, если честно. Ты же в ночую работаешь, а даже не подумал над тем, как совмещать будешь. — А что там думать? Деньги есть деньги, отсыпаться буду в выходные, мне не привыкать. Минхо действительно не пришлось долго привыкать к новому графику — пять часов сна после ночной смены, подъем, и еще восемь часов работы, после этого домой переодеться и снова на ночную смену. Звучит жестко, но зато это в два раза больше денег. Вторая работа тяжелая, буквально связана с тасканием тяжестей, но в первую неделю Минхо на каком-то странном энтузиазме. Их кормят, дают отдохнуть да и компания приятная, как минимум одно знакомое лицо в виде Чанбина, а третий грузчик неплохой мужик, почти вдвое старше. Работа тяжелая. Поставки идут почти каждый день — грузовики, ящики, мешки. Когда нет поставок — таскают с полки на полку, от стеллажа к складу. Круговорот товара в аду. Но Чанбин рядом, а это многое упрощает. Тело спустя две недели такой работы начало привыкать к постоянной боли в мышцах, и Минхо даже почувствовал, что стал сильнее. Единственное, что мешало поддерживать новый режим — постоянное желание есть, которое, в полне очевидно, не могло не появиться. Минхо много работает, мало ест, организму не достает энергии. Из-за этого пришлось пересчитать месячные траты и выдержать больше средств на покупку продуктов, это немного расстраивало, но главное, что Ли не ушел в минус. Бывают, конечно, очень тяжелые дни, когда сил нет ни на что. Когда даже сидеть в коморке кажется чем-то невообразимо энергозатратным, а мысль о предстоящей смене на складе вызывает желание расплакаться. Но Минхо лишь говорит себе, что он не может позволить себе расклеиваться. Потому что он действительно не может, не в той ситуации, в которой живет сейчас. Иногда Минхо ловил себя на том, что идёт на смену с каменным лицом. Не от усталости — от внутреннего отсечения. Он будто закрывал в себе всё лишнее, оставляя только «работать». А всё остальное — чувства, мысли, воспоминания — заматывал скотчем и оставлял за дверью.

…

Сознание возвращается, снимая затворку, что не позволяла окружающему миру достигать мозга. Постепенно начал слышаться звук гудения лампочки, ветра за окном, а до носа дошел запах легкой сырости. Глаза разлипаются, улавливая знакомые белые стены, но где-то на периферии что-то еще, совсем близко. Минхо трет пальцами слипающиеся глаза, промаргиваясь. — Проснулся? — звучит сбоку знакомый голос. Начинает доходить. Заснул на работе. Блин. Он что-то мычит, поворачивая голову к призрачному другу, который без зазрения совести опирается на его плечо, так еще и держит в руках его, Минхо, телефон. Минхо не сразу вспоминает, почему не ощущает тяжести от чужого веса. — Сколько я спал? — звучит хрипло. Он прокашливается. — Да час где-то, — отвечает Джисон, вытаскивая кончик языка, продолжая играть в Сабвей Серфс. Минхо остается молча сидеть, смотря вперед, надеясь, что сонливость скоро отступит. Совсем скоро Джисон разочарованно выдохнет, убирая телефон на свои колени. Проиграл. Минхо не чувствует, но видит, как кудрявая макушка отпускается на его плечо. — Ты в последнее время такой замотанный, — тихо говорит он. — Знаешь, я даже переживаю. Ну, не только потому что ты реже меня навещаешь, а просто… это же тяжело. Такая жизнь тяжелая. Минхо чуть поворачивает голову, смотря на макушку парня. Он не знает, что на такое отвечать. Потому что слова Джисона хоть и делают приятно, но ничего не смогут изменить. Впервой мыслью идет сказать «Не переживай», но Минхо чуть не прикусывает язык. Такая бессмысленная фраза. — Ну, пока я вывожу, то буду вывозить, — тихо говорит он. — Ничего не поделаешь. Мне сложно, но есть стимул — деньги. Знаешь, я только ради них и живу. Джисон поднимается с его плеча, чтобы заглянуть в глаза. Взгляд тревожный, печальный даже. Минхо не нравится, когда Джисон так смотрит. — Я понимаю, но… разве это жизнь? Минхо кривится от этой фразы. Уж слишком часто он сам себе ее задавал. — Прости, я знаю, что тебе не нужны лекции о духовности, о смысле жизни и все такое. Просто… — его брови взлетают вверх и резко опускаются снова, создавая жалобный вид. Джисон сомневается. — Нет, ладно. Забудь, я не могу к тебе лезть с таким. — Скажи, что хотел, — мягко, но настойчиво просит Ли. — Меня ничего не обидит, обещаю. Джисон опускает взгляд и опускается сам, усаживаясь на полу, коленками под себя. Кусает губы, не замечая волнистую прядь, что упала между глаз. — Будучи призраком, я… мне больно смотреть на то, как ты, будучи живым, почти ничем не отличаешься от меня. Я взаперти этой квартиры, без какой либо цели, в одиночестве, без будущего. И ты живешь в заперти своих долгов, лишен возможностей и вынужден работать как на каторге. Мне просто… обидно за тебя. Что это твоя судьба, — голос парня внезапно дрожит и в глазах блеск. Минхо слушает, не веря ушам. Джисон прав. На все сто процентов. Да, они разные, но похожи больше, чем может показаться на первый взгляд. Оба заперты без нормального будущего, просто на разных условиях. — Джисон, почему… почему ты беспокоишься за меня? Блестящие глаза с каплями между ресниц снова на него смотрят. Кулаки на коленях сжимаются. — Мы же стали близки, нет? Конечно я беспокоюсь за твою жизнь и самочувствие. Разве ты не беспокоишься за мое с самого начала? Беспокоится ли Минхо? Да. С самого первого дня, когда пришел с той самой конфетой. Но это что-то такое очевидное, о чем не сильно задумывался. Также и не задумывался о том, что Джисон тоже может интересоваться его жизнью, испытывать желание помочь. Не только потому что ему скучно, а потому что… они действительно близки? У них что-то вроде дружбы? Минхо не сразу осознает, что чувствует страх. Не из-за призрака. А из-за чужой боли, которая вдруг так сильно врезалась в него, как будто кто-то вскрыл ему грудную клетку и показал — вот, смотри, ты способен чувствовать. — Не плачь, не надо. Не из-за меня, — Минхо тянет руки вперед, в них невесомо падает прохлада чужого тела. Джисон под руками прохладный. И Минхо первый раз думает как печально, что не может почувствовать его тяжести. — Не хочу быть причиной твоих слез. — Ты не причина, — отвечает парень, хлюпая носом. — Причина это то, что мы ничего не можем изменить. Нет никакой волшебной таблетки или кнопки, которая могла бы даровать тебе деньги, а меня вернуть к жизни. — Раз ничего не зависит от нас, зачем об этом плакать? — Минхо чуть отодвигается, чтобы посмотреть в мокрые глаза. Рука зарывается в волнистые прядки. Он слегка улыбается, пытаясь передать ему свое спокойствие. Джисон не отвечает, хлюпает носом и снова утыкается носом в плечо. Минхо со страхом думает, что отдал бы все накопления, если бы это дало Джисону второй шанс на жизнь. Эта мысль неожиданная. Такая резкая, как стрела, пробила мозг и заставила затаить дыхание. И Минхо впервые подумал — если бы у него была настоящая свобода, он бы, наверное, выбрал вот это. Этот момент. Сидеть рядом. И никуда не спешить.

…

— Куда руки тянешь? Пальцев с силой касается чужая ладонь — быстро, уверенно, с коротким отрывистым движением. Минхо дергается, отдергивает руку от пачки сигарет на подоконнике, чуть скашивает глаза. — Жалко что ли? — хмурится он, надувая губы. Тень от козырька окна пересекает его лицо, подчеркивая углы и упрямо сжатый рот. — Нет. Не надо тебе курить, — хрипло отзывается Чанбин, приподнимая подбородок с таким видом, будто готов лично вырубить Минхо за никотин. Грудь его, плотная под серой футболкой, надувается, как у бойцового пса перед прыжком. — И так, вон, сляжешь скоро — либо в психушку, либо в травмпункт. Минхо закатывает глаза — медленно, нарочито, и разворачивается к стене, складывая руки на груди. Он и правда никогда не курил. Только однажды, в двенадцать, украл сигарету у отца и попробовал за гаражами. С тех пор не тянуло. Не было денег, не было привычки. Не было и желания — до этого момента. Сейчас же сигарета в чужих пальцах выглядела как что-то, обещающее облегчение. Хоть на минуту. И Джисон явно не оценит запах табака. Солнце в своей самой высокой точке, слепит и обнимает кипяточными руками. Под легкой рубашкой все вспрело, но ее не снять — обгоришь. Минхо откидывает голову назад, закрывая глаза. Устал, а впереди еще несколько часов работы. Потом надо будет сходить за продуктами, приготовить поесть, собраться на смену. Мысли об очередном обходе вызывают тошноту. Так всё надоело. Прижилось. — Ты, кстати, не видел нашу менеджерку по товарам? — спрашивает Чанбин, сминая в пальцах сигарету, не прикуривая. Минхо, не открывая глаз, тянет: — Нет. А чё? — Да это… — слегка тушуется. Он почесывает щеку костяшками и отводит взгляд. Минхо приоткрывает один глаз и смотрит с интересом: это новое. — Хотел с ней поговорить, — бурчит, почти шепотом. Минхо не может сдержать широкой ухмылки. — Понравилась? — Да пиздец. Вот это женщина, — выдыхает тот. На лице его мечтательное выражение — взгляд стеклянный, как у подростка, влюбившегося в училку. Щеки чуть розовеют, лоб морщится в задумчивости. — Сразу видно, себе цену знает. Такая… ну, с характером. Джинён к ней подкатывал — пошутил что-то тупое, она его так поставила, он теперь её как огня боится. — Думаешь, тебя не уделает? — фыркает Минхо, поднимая бровь. Он почти умилился — во взрослом, битом мужике вдруг прорезался тонкий, ранимый порыв. Приятно видеть. — Да нет, я ж с умом. Ей с флиртом не подкатишь, к ней надо с уважением, без понтов, — Чанбин говорит, жестикулируя ладонями, как будто собирает из воздуха схему поведения. Его лицо при этом оживает: в улыбке появляются ямочки, глаза теплеют. Минхо кивает. Ему нравится слушать — чужой восторг, чужие нервы. Это как смотреть на что-то живое, настоящее. — А ты? — вдруг спрашивает Чанбин. — Тебе кто-то нравится? Кассирша, например? Симпатичная ведь. Вопрос, который он меньше всего желал услышать. — Никто не нравится, — качает головой. — Я в принципе девушками не интересуюсь. — В смысле? Холостятничать до пенсии собираешься, что ли? — Минхо почти умиляется тому, как Чанбин воспринял его ответ. Светлый ум. Улыбается расслабленно. — Нет. Не по девушкам я, в общем. Минхо рассказывал об этом только двум людям в жизни, Чанбин третий. И хоть эта тема не является чем-то болезненным, но внутренний страх все равно присутствует, теплится в солнечном сплетении тревогой. Мир не слишком безопасный для таких, как Минхо. Чанбин на него смотрит удивленно, чуть приоткрыв рот. А потом, кажется, понимающе кивает. — А, понял. Только и всего. Никаких расспросов, обзывательств и криков. И все-таки Чанбин — один из лучших людей, которых Минхо повезло повстречать. — Мужиков у нас тут много. Никто не приглянулся? — Не-а. Не мой тип, — спокойно отвечает Ли. Чанбин мычит в ответ. — А какой у тебя тип? — Ну, точно не потные мужики в майках, — шутит, но и в этой шутке доля правды. — Правда? Я думал, вам такое нравится, — довольно серьезно отвечает друг, задумываясь. Минхо сдерживает смех. — Да кому вообще может понравится потеющее тело? — фыркает он. — Не знаю, качки не в моем вкусе, короче. Ты в безопасной зоне, — тычет пальцем в очевидно накаченный бицепс. — Больно ты мне нужен, — улыбается Со, качая головой. Молчание короткое. Теплое. Утреннее. — Слушай… а когда ты говорил, что друга нашел, — снова начинает Чанбин, задумчиво щурясь. — Это друг-друг или… Минхо мнется. Улыбается, нервно трогает затылок, потом резко: — Ну, там сложно. — Значит, не друг, — заключает тот. — Если бы был просто друг, так бы и сказал. Я его знаю? — щурится Чанбин. Улыбка Минхо становится шире. Ситуация забавнее некуда. В голову приходит безумная идея, о которой он, на самом деле, думал давно. — Нет. Хочешь познакомлю? Думаю, ты ему очень понравишься. — Думаешь? Ну давай, — неуверенно улыбается тот. Минхо закладывает руки за спину, сворачивает в сторону тени. А сам уже представляет — как он, Чанбин и призрак встречаются в одной комнате.

...

— Минхо, блять, я повторяю: зачем ты вытащил меня ночью?! — Чанбин хмурится, уворачиваясь от очередной паутины в темном подъезде. — У тебя свидание на работе? Ты ебанутый? — Не бубни, — невозмутимо отвечает Минхо, с загадочной полуулыбкой, буквально волоча его за руку вверх по лестнице. — Ты псих. Твой дружок сатанист какой-то что ли? — бурчит Чанбин, запыхавшись. — И какого чёрта мы не могли встретиться где-нибудь… ну, где есть свет?! Или пиво. Или люди. — Вот именно, — ухмыляется Минхо. — Где есть люди — там всё не то. Потом поймешь. — Страшно, — язвит Чанбин. — Надеюсь, ты не принесёшь в жертву мою печень ради великой любви. Минхо тихо смеётся, не отвечая. Тринадцатый этаж встречает всё той же, до боли знакомой, тишиной. У стены — белая дверь с номером 37, словно ждущая. Минхо останавливается, кивает на неё. — Готов? — Я уже не уверен, — вздыхает Чанбин. Три стука. Пауза. Замок щёлкает. Дверь открывается наполовину. — Мин… — Джисон высовывается с сияющей улыбкой, но резко обрывается, увидев второго. Он замолкает, плечи чуть сжимаются, а блестящие глаза становятся настороженными. Минхо успокаивающе поднимает руки. — Все хорошо, это мой друг. Чанбин прищуривается, переводит взгляд с одного на другого. — Прости, это и есть твой… друг? — Угу, — Минхо улыбается почти тепло. — Джисон, это Чанбин. Чанбин — это Джисон. Тот самый. — …Ты не шутишь? — Нет. Джисон молчит. Он всё еще держится за край двери, прячась, будто оценивает: стоит ли доверять. Минхо, сохраняя всё ту же улыбку, поворачивается к нему и протягивает ладонь: — Пойдём, покажу ему фокус. Джисон нерешительно, но всё же кладёт руку в его. Минхо крепко берёт за запястье и вытягивает его за порог. — Эй, ты чего… — начинает Чанбин, но не успевает договорить. За порогом квартиры, посреди коридора, Джисон исчезает. Прямо у них перед глазами — как будто растворяется в воздухе. Не громко. Не киношно. Просто… нет. Остаётся тишина. — …Что за… — выдыхает Чанбин, сделав шаг назад. Спустя несколько секунд Джисон снова появляется у входной двери в квартире. — Что за нахуй происходит? Минхо лишь улыбается, подталкивая друга внутрь.

...

— То есть всё это время ты был тут? — Чанбин выдыхает, облокачиваясь о стену и всё ещё поглядывая в коридор, где недавно стоял Джисон. — И в мои смены тоже? Он на секунду прикрывает глаза, потом выдыхает громко: — Ахуеть. Я сидел с призраком в одном подъезде и не замечал этого… — Ну, я тихий, — спокойно говорит Джисон, беззвучно подходя к Чанбину со спины. — Сука, ты не можешь просто… не знаю, шагать? Как нормальные люди? — А я и не нормальный человек, — хмыкает Джисон, цепляясь пальцами за плечо Минхо, словно прячется от пристального взгляда Чанбина, но без явного стеснения. Просто… держится ближе. Чуть ближе, чем нужно. Минхо не отшатывается, даже наоборот, кладет свою ладонь поверх его. Просто так. Не замечая. Как будто тело уже привыкает к прохладе, к её мягкому покалыванию на коже. — Офигеть, — продолжает бормотать Чанбин. — Я думал, ты прикалываешься. Или что реально сейчас увижу сатаниста какого-то с черепом в руках. Или кто еще по заброшкам шастает? Минхо с Джисоном переглядываются, улыбаясь. — И этот… ну… ты же выглядишь нормально. Не как… ну, ты понял. — Как мокрая девочка из колодца? — Джисон закатывает глаза, притворно фыркает. — Спасибо, стараюсь. Не хочется пугать добрых людей. — Да уж, — Чанбин оглядывается. — Добрые люди. Я чуть кирпич не отложил. Он снова смотрит на Минхо: — Ты реально с ним подружился? Минхо бросает взгляд на Джисона, чьи пальцы невесомо лежат у него на бицепсе, и кивает. — Да. Сам был в шоке, какое-то время. — Так ты теперь что, встречаешься с… — Чанбин морщится, подбирая слово. — …душевной субстанцией? — Мы не встречаемся, — одновременно отвечают Джисон и Минхо, а потом переглядываются, быстро отводя взгляды. — Вообще-то, — задумчиво добавляет Джисон, глядя на Минхо, — он ко мне сам приполз. Первый раз случайно, можно сказать. А на второй принес конфету. — Было дело, — Минхо устало фыркает, но в голосе тепло. Джисон снова улыбается, глядя на него сбоку. Перемещает руки вниз, к предплечью — как ветерок. Минхо вздрагивает, но не отстраняется. Привык. Наверное. Чанбин смотрит на них обоих, хмыкает. — Ладно. Если ты призрак, значит умер? — Ну, да, — кивает Джисон. — Как? Джисон замирает. А потом легко качает головой, улыбаясь чужой прямолинейности: — Не помню. Минхо чуть сжимает челюсть. Он снова чувствует: хочет узнать, но не торопит. Всё должно быть в своё время. А Чанбин лишь поднимает руки, сдаётся. — Ну, как знаете. Только в следующий раз позовите пораньше. А то я, знаешь, люблю, чтобы жуткое происходило при свете дня. — Зато теперь ты тоже часть клуба, — говорит Джисон, поворачиваясь к нему. — Тех, кто знает. Таких немного. — Клуб «Я видел призрака и мне понравилось»? — Именно. Минхо тихо смеётся. В комнате — эхо. Тёплое, человеческое. И призрачное. И всё вдруг кажется чуть менее невозможным.

...

Познакомить Чанбина с Джисоном оказалось одним из лучших решений Минхо. Потому что теперь Джисон — в заботливых, надёжных и слегка грубоватых руках. Чанбин даже притащил в квартиру тридцать семь два удобных стула, один для себя, второй — для Джисона. Просто потому что «так правильно». Потому что уважение — это не о весе тела. Минхо дышать стало легче. Правда легче. Зная, что Джисон теперь не проводит дни в гнетущем одиночестве, не слушает шаги в пустом коридоре, не считывает пыль по минутам. Он с кем-то. С кем-то, кто может отвлечь, поддержать, отвесить шуточку. С кем-то, кто не боится призраков. Плюсом ко всему, Чанбин с Джисоном быстро нашли общий язык — даже слишком. У них появились свои шутки. Часто направленные против Минхо. Лёгкие, дразнящие. Джисон специально пересказывает какие-то фразы Чанбина с подчеркнутой важностью, за что получает хлопок по макушке. Минхо закатывает глаза, но внутри всё улыбается. Кажется, в жизни наконец-то началось что-то тёплое. Что-то, за что можно держаться. Но именно это пугает. Пугает больше всего. Потому что, когда всё становится хорошо — значит, скоро станет плохо. Так было всегда. Минхо это знает. Поэтому он старается просто быть в этом моменте. Стараться не ждать беды. Не слушать, как где-то глубоко внутри что-то уже дрожит. Ничего не происходит. Ещё месяц. И пара недель. Дни тянутся медленно. Ночи пролетают быстро. Джисон всё ещё привязан к пыльной квартире, Минхо — к работе. Они болтают, смеются, спорят. Читают друг другу книги вслух. Иногда играют в настолки, которые Чанбин оставил на подоконнике — «на случай, если загрустите». Пару раз их ночной клуб «Я увидел призрака и мне понравилось» собирался в полном составе. Джисон тогда расплакался. Сильно. Говорил, что не думал, будто вообще возможна такая дружба. Даже после смерти. Минхо сдерживал себя. Очень. Грудь разрывала жалость и любовь, но он молчал, не отводя взгляда от Джисона, который уткнулся в плечо Чонина. В такие моменты кажется, что они настоящие. Они — есть. Что-то живое, настоящее, настоящее до боли. Однажды, во время короткого перекуса, Чанбин снова завёл разговор об отношениях. Сиял, как подросток. Говорил про свидание с их менеджеркой: как красиво она пришла, как остроумно отвечала, как здорово ей шло чёрное пальто. Он был счастлив. А потом спросил про них с Джисоном. Минхо замер. Он не знал, что ответить. Да, Джисон ему нравится. Безусловно. Он — свет. Тепло. Протянутая рука. Дом. Но… как это возможно? Какие отношения могут быть между живым и застрявшим между мирами? Как можно строить будущее, если у одного из вас будущего нет? Он ничего не сказал. И Чанбин понял. — Мне жаль, — тихо произнёс он тогда. Положил тяжёлую ладонь на плечо. Сжал. Минхо отмахнулся. Словно не принял. Но внутри что-то скрутилось. Снова. То самое. Что не даёт забыть — всё хорошее заканчивается.

…

— Ты чего стоишь? — интересуется Чанбин, приподняв одну бровь. Рядом пустует стул. Джисон слегка нервно качает головой: — А чего сидеть? Лучше постою. Джисон выдерживает на себе недоуменный взгляд, но вскоре тот отвлекается, когда приходит очередь кидать кубик. А Минхо не отвлекается. Потому что что-то явно происходит и Джисон плох в сокрытии. Эта ночь началась как обычно, Чанбин заранее предупреждал, что придет с ними провести время. Притащил три банки газировки каждому, даже зная, что Джисон пить не будет. Они как всегда разложили игру на стол и были готовы к увлекательной игре. Но что-то выбивалось из обычного паттерна. Сначала Минхо смутило то, что Джисон его не обнял как обычно, когда он пришел. Только ярко улыбнулся, сказав, что успел соскучиться. Минхо подумал, что слишком привык к воздушным касаниям. Потом Джисон отказался садится на стул, который давно притащил Чанбин. Он остался стоять, переминаясь с ноги на ногу. Когда начали играть, Джисон попросил Минхо кидать за него кубик, ссылаясь на то, что Минхо везет больше. Это несколько странно. В воздухе витала нить напряжения сокрытой катастрофы и это сводило с ума. Внутри Минхо начинала нарастать тревога, обещавшая выйти через край. — Кстати, я же обещал тебе показать ту фотографию с работы, — во время небольшого перерыва от игры, тянет Чанбин, выуживая из кармана джинс телефон. — Какую? — интересуется Минхо, заглядывая в экран, пока друг листает ленту фотографий. — На которой ты в той детской шляпе, оставшейся после поставки детских праздничных атрибутов, — Чанбин хмыкает, наконец-то открывая фотографию. Минхо отворачивается, фыркая. Джисон с явным интересом подходит ближе, но Чанбин резко подкидывает телефон ему в руки. В этом ничего необычного, он любит так делать, даже не задумываясь, что кто-то не поймает. Потому что всегда ловили. И Джисон ловит, с эмоцией ужаса на лице, ловит. Но устройство все равно проходит сквозь его рук, падая экраном вниз. После короткого удара в комнате повисает тишина. Они переглядываются друг с другом, не уверенные в том, что только что увидели. Джисон делает пару шагов назад. На лице накатывающая истерика. — Что только что произошло? — на выдохе спрашивает Чанбин. Минхо поджимает губы. Резко встает, подходит ближе к призраку, который смотрит так испуганно, словно сделай Ли еще шаг — умрет во второй раз. — Джисон, — тихо зовет Минхо. Рука тянется вперед, в попытке успокаивающе схватить чужое плечо, но схватиться не получается. Она проходит сквозь, ощущая холодное покалывание на коже. Минхо испуганно отдергивает руку, пялясь на нее, словно дело в ней. Позади скрипит стул, Чанбин тоже подходит ближе. — Блять, — выдает он, понимая, что дела плохи. — Почему ты сразу не сказал? — тихо говорит Минхо, а у самого глаза на мокром месте. Он еще несколько раз безрезультатно пытается коснуться прохладной кожи, но не выходит. Джисон уже всхлипывает, дрожа. — Я не знаю… — всхлип. — Я надеялся, что это п-пройдет, — утирает слезы рукавом, продолжая сжиматься у стены. — Ты… исчезаешь, — заключает Минхо. Это так больно. Так… неправильно. Так печально. — Стойте, вы уверены? Мы же не знаем наверняка! — почти кричит Чанбин, хватаясь за голову. — Может это пройдет? Или что-то можно сделать? — Как много ты знаешь о призраках? — Минхо еле находит в себе силы говорить. — Даже если можно что-то сделать, откуда мы узнаем — что? Мы даже не знаем, сколько у нас времени. Мертвая тишина в комнате оглушает. — Я не хочу исчезать, — шепчет Джисон. — Хотел раньше, потому что было плохо. Это существование было невыносимым. Одиночество, мысли, которые меня сжирали, все сожаления. А потом появились вы… и стало лучше. Даже лучше, чем было при жизни. Минхо уже не сдерживается, плачет. Тихо, беззвучно. И первый раз ему так невыносима мысль принять судьбу. Не хочется дать всему этому случиться. Хочется идти наперекор. Что-то сделать, найти решение, не позволить миру забрать его.

...

Он не спит. Ни по ночам, ни днём. Точнее, тело иногда вырубается на час или два — но голова всё равно продолжает думать. Прожёвывает одни и те же мысли, снова и снова. Как спасти призрака? Он гуглит. Он спрашивает в анонимных чатах. Он ищет странные форумы, блоги о паранормальном. Ничего. Он ест только потому, что Чанбин следит. На работе он рассеянный, вялый. Иногда едва держится на ногах, но не уходит раньше. А по ночам — в ту же квартиру. Даже если просто сидеть рядом и смотреть, как он мерцает, как сквозь него можно увидеть пятна на стене. — Я просто хочу быть рядом, пока ты ещё здесь. И вот день, когда всё рушится снова. Работа кипит, склад развален, жара, пот. Джинён шутит, носит ящики, хохочет, закатывает рукава — и в следующую секунду что-то падает сверху. Громкий глухой звук. Упавший ящик, не закреплённый на полке. Крик. Кровь. Паника. Минхо бледнеет моментально. Его руки дрожат. Всё внутри будто в вязком меду, замедленное, чужое. Он кричит сразу всем: — Скорую! Быстро!

...

В больнице пахнет перекисью и страхом. Минхо сидит на коридорной скамейке, смотрит в пол. Чанбин говорит с врачами. Его немного трясет. От того, что произошло. От бессилия. От всего. Минхо привык к своей хуёвой жизни, когда единственный, кто мог страдать — он сам. И его это устраивало. Потом все стало лучше, а стоило привыкнуть — все обрушилось. И это в тысячу раз больнее. Он поднимается за кофе. Просто чтобы… встать. Идёт к автомату, достаёт мелочь, нажимает кнопку. Пластиковый стакан шумно падает в приёмник. И в этот момент кто-то врезается в него плечом. Он рефлекторно извиняется. Женщина быстро бормочет: — Простите-простите, я спешу… — и исчезает за поворотом. Дверь рядом с автоматом чуть приоткрыта. Внутри пахнет сном, медикаментами и чем-то кислым. Он случайно — всего на секунду — бросает взгляд внутрь. И замирает. На кровати — человек. Молодой. Бледный. Распущенные тёмные кудри. Худые скулы. Трубки в носу. Бинты по всему телу. Минхо узнаёт. Он знает этот изгиб губ. Эти пальцы. Эти пряди. — Не может быть… — он выдыхает. Голос срывается. Кофе проливается на пол. Сам не замечает, как ноги несут туда, в палату. Все равно, что нельзя. Он об этом не думает. Он не помнит, как оказался у палаты. Руки дрожат, забытый кофе так и стоит в аппарате. Просто идёт — словно за чем-то, что давно у него отняли. Запрещено? Всё равно. Мимо медсестры, мимо взглядов. Он даже не смотрит, кто что говорит. В голове только одна мысль: «Если это правда… если это он…» И вот он внутри. И видит его. На больничной койке — тело. Чужое, но до боли родное. Джисон. Беззвучный. Бледный. С маской ИВЛ, с ссадинами, с перебинтованным носом. И всё же — это он. Минхо узнаёт его даже в этом состоянии. По форме худых рук, по изгибу скул, по теням под глазами, которые он видел лишь в полумраке. Колени подкашиваются. Минхо не падает только потому, что вцепился в металлическую спинку кровати. Он не мёртв. Он жив. И это… хуже. Потому что теперь — реальность. Не призрак, не миф. Не романтика потустороннего, а настоящая боль. Настоящий риск. Настоящая жизнь, висящая на ниточке. И в груди — взрыв. Желание схватить его за руку и разбудить. Встряхнуть, крикнуть, умолять. Желание сделать хоть что-то. Но не из-за любви. Не только. А потому что… это Джисон. Потому что он — такой, каким человек должен быть. Светлый. Смешной. Абсурдно заботливый. Тот, кто умеет делать легче. Тот, кто даёт дышать. Минхо дышит тяжело, как будто воздух в комнате отравлен. Губы дрожат. Он впервые по-настоящему понимает, насколько Джисон важен. Не как «призрак, который делает его жизнь ярче». А как человек, который имеет право на своё второе дыхание. — Молодой человек, вам сюда нельзя! — вскрикивает медсестра, торопясь подойти. Минхо оборачивается, и видит, как та застывает на месте, прикладывая руку к груди. — Вы родственник больного? Видимо взгляд Минхо заставил её сделать такой вывод. Минхо только кивает, снова поворачиваясь к немому парню. Смотрит и не замечает, как слезы капают на больничную простынь. Девушка не уходит, встает неподалеку, опустив руки. Видно, что она прикипела к пациенту. Это плохо. Для неё самой — плохо. — Как же так, — тихо говорит она, смотря на него. — Такой молодой, красивый… что же с ним случилось такого, что заставило хотеть совершить необратимое? — Что? — Вы не знаете? — с сомнением спрашивает она, щурясь. — Он же совершил попытку… уйти из жизни. Минхо замирает. Мир словно глохнет. Всё — шум больничного коридора, шорох халата, биение собственного сердца — исчезает на несколько мгновений. Есть только слова. «Он совершил попытку уйти из жизни.» Воздух превращается в свинец, грудная клетка — в западню. Он не может вдохнуть. Глаза снова падают на Джисона, на его истончившееся тело, на побледневшие губы под маской, на вену под пластырем. Нет. Нет, ты же… ты не мог… В голове крутятся обрывки: «Я просто… хотел почувствовать что-то хорошее» «Я думаю, что стал призраком из-за того, что сделал при жизни…» «Это моё наказание» И всё встает на место. Тринадцатый этаж. Недостроенная квартира. Точка невозврата. Точка падения. Место, где он оставался полностью живым в последний раз. Минхо чувствует, как дрожат пальцы. Он цепляется ими за край простыни, будто хочет удержать Джисона здесь, в этой жизни, хоть за что-то. Как будто можно схватить за руку и вытащить обратно. — Он… прыгнул? — голос хриплый, едва слышный. Медсестра кивает, тихо. — Дерево смягчило падение. Его нашли прохожие. Если бы чуть-чуть позже — не выжил бы. Но так… — она поджимает губы, бросает взгляд на монитор с показателями. — Он держится. Врачи говорят, шанс есть. Хотя состояние… стабильное, но тяжёлое. Слёзы обжигают щёки. Джисон хотел умереть. Джисон был так одинок, так потерян, что решил уйти. И с тех пор он — ни здесь, ни там. Застрял. Застрял в пространстве между, в теле и в квартире. И всё это время он… тянул на себе тяжесть своего поступка. Но что-то держит его между мирами. Это что-то слабеет с каждым днём. Минхо хочет кричать. На мир, на себя, на всех, кто не увидел, кто прошёл мимо, кто не протянул руку раньше. Но он не кричит. Он просто остаётся на коленях, скомканный, с руками, вцепившимися в простыню. Он шепчет, совсем тихо, одними губами: — Мы тебя вытащим, слышишь? Вытащим.

...

Три стука. Громкие, заявляющие о себе. Минхо сам открывает дверь, которая перестала закрываться с тех пор, как Джисон больше не может касаться предметов. Он стоит в комнате. Плечи опущены, но во взгляде еще есть блик, при виде дорогого гостя. Он быстро сменяется на тревогу. — Минхо, что случилось? — эти бровки домиком, надутые губы. Перед ним призрак живого Джисона. Без ссадин и переломов. Минхо еле сдерживается от новой волны слез. А ведь он раньше редко плакал, до знакомства с ним. — Я сегодня был в больнице, — говорит он хрипло. — Я видел тебя там, Джисон. — О чем ты? — на лице искреннее недоумение. — Ты не мертв. Твое тело в коме. Но ты жив, Джисон. Ты жив! — он делает вперед несколько неосознанных шагов. Шок и осознание в глазах появляются так четко, словно он смотрит в экран телевизора. Джисон хватается за голову, не веря. — И я узнал, что с тобой произошло, — звучит каменно. Почти без эмоций, потому что все смешалось в кашу. Джисон дергается. Потом резко отворачивается к окну. — Почему ты мне не сказал? — Потому что… — Джисон сжимает пальцы в кулаки. — Потому что это реальней, чем всё остальное. Если бы я сказал, что знаю, почему здесь — ты бы начал задавать вопросы. А я… не хотел произносить это вслух. Он отворачивается от окна. Прикрывая рукой лицо. Свет преломляется через его существо. — Ты прыгнул, — говорит Минхо, не как обвинение, а как факт, который всё еще невозможно принять. — Прыгнул, — Джисон усмехается, будто над собой. — Хочешь знать как? Не из-за драмы. Не из-за трагичной любви или семейного насилия. А потому что я был… пустой. Я не был никем. Ни в чем. Ни с кем. В меня вложили — и я не оправдал. Все мои попытки быть «кем-то» оборачивались провалом. Я чувствовал, как разочаровываю их каждым днем. Как трачу чужое время, деньги, внимание. Мама все повторяла, что я «молодец», «у тебя всё получится»… — он криво усмехается. — А мне от этого хуже становилось. Потому что я знал, что не получится. Минхо делает шаг ближе. — Так ты ушел… потому что считал себя обузой? — Потому что чувствовал себя ею, — Джисон смотрит на него прямо. — Не потому что мне это кто-то сказал. Я сам себе это внушил. Сам поверил. Сам выбрал уйти, чтобы не мешать. Чтобы хоть как-то… облегчить их жизнь. Чтобы больше не чувствовать стыда за каждый провал, за минуты бездействия. А вышло… — голос ломается, — вышло, что не ушел до конца. И только добавил боли. Минхо подходит ближе, медленно. Протягивает руку — и, на удивление, в этот раз пальцы почти ощущают сопротивление. Легкое, как прикосновение воздуха. Но оно есть. — Ты не был обузой. И сейчас не являешься ей. Ты — человек. Сломавшийся, растерянный. Но живой. И если ты все еще не до конца мертв, значит что-то внутри тебя удержало. Потому что то решение не было твоим искренним. Ты не хотел умереть, ты же просто хотел избавиться от того, что съедало изнутри. Джисон моргает. На ресницах блестит. Плачет, беззвучно. Минхо сжимает губы в полоску, чтобы не выдать всхлипов. — Я… я хочу остаться тут, — дрожащим шепотом. — Хотел. С самого начала я хотел умереть. Чтобы больше никогда не думать. Став призраком — хотел раствориться. А потом… когда мои призрачные дни вдруг начали казаться не такими уж невыносимыми, благодаря вам… захотел остаться в этом состоянии навсегда, — блеклые глаза смотрят на него. Куда-то за душу. Туда, где все живое. — Знаешь, чего не было во всех этих случаях? Минхо качает головой. Джисон выдыхает. На мгновение опускает взгляд, но снова поднимает: — Желания возвращаться. Минхо кажется, что в легких резко закончился воздух. — Потому что я не хочу снова туда. Снова испытывать это все. Снова быть кому-то должным, снова испытывать страх, стыд и ответственность. Я не выдержу. Я не верю, что все будет хорошо. Не теперь. Как я посмотрю в глаза родителям? Легче просто уйти. Чтобы все забыли меня. Я хочу свободы, Минхо. — Легче?.. Это правда — это легче, чем бороться. Я понимаю. Я правда понимаю, как ты устал. И да, это твой выбор — сдаться. Но, Джисон… эта борьба, которая тебя ломает — она только внутри. Она не с миром, не с родителями, не с работой. Она с самим собой. И, может, прозвучит грубо… но если ты уйдешь, ты проиграешь только ему — тому себе, ради чьего одобрения все это время старался. Ты сам себе судья, и сам себя пытаешь. Я не хочу вызывать в тебе вину, ты и так живешь с ней. Но… почему, если ты страдаешь, должны страдать еще и другие? Твои родители, Чонин, Сынмин… я? — его голос дрожит, он выдыхает. — Я даже не знаю, имею ли право это говорить. Но я не хочу тебя терять. Он замолкает на секунду, проглатывая глухой всхлип. — Послушай… Ты можешь попытаться победить. Ты можешь. Последняя битва — это вылезти. Из этой ямы. Из комы. Из боли. Из страха, который говорит, что все повторится. Он соврал тебе один раз — пусть не соврет второй. Жить тяжело. Я знаю. Ты знаешь. Мы оба это знаем, все в этом гребаном мире это знаем. Жизнь — не дар. Это ебаное проклятие, которое каждый день пытается нас убить. И знаешь, что будет твоей победой? Не идеальная работа. Не чьи-то аплодисменты. А то, что ты выкарабкался. Ты просто встанешь. Ты дойдешь до конца этой дороги. И когда-нибудь проснешься — и поймешь, что если смог это… то уже больше ничего не страшно. Самая значимая цель из твоего внутреннего списка — достигнута. Остальное — пыль. Джисон молчит. И Минхо сначала думает, что не докричался. Но потом замечает — тот дышит неровно. Плечи чуть дрожат. Он смотрит в одну точку перед собой, в голосе что-то сломанное, почти детское: — Я боюсь. Я так боюсь, Минхо, — шепчет он. — Мне страшно возвращаться. Страшно снова встать на ту же землю, по которой я уже однажды не смог пройти. Он вдруг сжимается в себе, как в старой ране. — Это как рефлекс, понимаешь? Как только думаю о том мире… — он на секунду замирает, — я просто замираю. Как зверь в капкане. Я не могу шевелиться. Тишина между ними глухая. Джисон смотрит на него снизу вверх, сквозь все страхи, которые в нем живут: — Пообещай мне… Если у меня получится. Если я проснусь… Пообещай, что больше не будет так плохо, как тогда. Пообещай, что все станет… хоть немного лучше. Что я не буду один. Минхо замирает. Он хочет сказать «да», сразу, не думая. Но он не может. Не потому что не хочет. А потому что знает: он не в силах этого гарантировать. — Я не могу обещать, что всё будет хорошо, Джисон. Я не волшебник. У меня у самого жизнь — бесконечное беличье колесо. Я не знаю, каким будет потом, — говорит он тихо. — Я не знаю, смогу ли тебе его украсить, облегчить, сделать правильным. Я не знаю, что нас там ждёт. Пауза. Горло дергает от слишком большого кома. — Но я точно знаю одно. Тебя там очень ждут. Я. Друзья. Твои мама с папой. Даже медсестра из отделения — ты её не знаешь, а она каждый день на тебя смотрит с верой. Представь, как обрадуются мальчишки, когда увидят тебя живым? Тебя ждёт как минимум семеро человек. Он поднимает взгляд, замирает в нём. — Думаешь, семь человек не справятся с несколькими проблемами? Ты не один, Джисон. И никогда не был. Просто ты сам отгородился, чтобы быть сильным, нужным, справляющимся. А теперь, прости, но… Снова тебе выбирать. И если выберешь — дай нам хотя бы попробовать быть рядом. Помочь. Тебе не нужно проходить через все в одиночестве, никто не ждет этого. Наоборот, каждый из нас мечтает тебе помочь и не из жалости. Из любви. Джисон долго смотрит в одну точку, будто всё ещё слышит голос Минхо, даже когда тот замолкает. Руки сжаты в кулаки, плечи подрагивают. Тишина густеет между ними, но не становится враждебной — она выжидает. — Я… — голос тихий, срывающийся. — Можно… можно я немного подумаю? Минхо едва улыбается. Кивает. — Конечно. Сколько захочешь. Джисон смотрит на него, будто в последний раз. Или, наоборот, в первый. Затем, неожиданно мягко, подходит ближе и… его ладони касаются лица Минхо. Холодно. Невесомо. Но они тут. И Минхо замирает, не дыша, не шевелясь. А потом — тонкий свет, пыль, почти незаметное дрожание воздуха. Тело Джисона начинает растворяться, начиная с кончиков пальцев, как будто его медленно смывает ветер. Минхо делает шаг ближе, хочет схватить, удержать, но… не может. Он только шепчет: — Джисон… И тот исчезает, с мягкой улыбкой, которую Минхо так полюбил. В коморке остаётся только воздух. И ощущение призрачного прикосновения, которое ещё долго не уйдёт с кожи. И вместе с ужасом, с пустотой в груди — тлеет одна мысль: Он не прощался. Не на всегда. Ему нужно время побыть где-то вне пространства и времени — чтобы решиться. И Минхо подождёт столько, сколько нужно.

…

В течение следующих трёх ночей Минхо поднимается на тринадцатый этаж, в квартиру тридцать семь, но его никто не встречает. Только гнетущая тишина — и воздух, будто ставший тяжелее. Он старается, правда старается не нервничать. Но с каждым днём это даётся труднее. Чанбин говорит: «Он умный малый. Вылезет». Минхо кивает. Но внутри ничего не шевелится — ни согласия, ни уверенности. Он часто смотрит на телефон. Попросил ту самую медсестру — «если что-то случится, если он… если хоть что-то — позвоните». Она кивнула. Больше он ничего не может. Несколько раз он заходит навестить Джинёна, который до сих пор лежит с сильным сотрясением. Ни разу не осмелился подойти к палате Джисона. Будто вокруг неё невидимый барьер — хрупкий, как стекло, но непроходимый. И, может, дело не только в страхе. Может, дело в обещании. Минхо дал ему время. И собирается это время уважать. Он не знает, сколько пройдёт. Он не знает, чем всё закончится. Но он будет ждать. Минхо долго обдумывал слова, произнесенные в тот день. О том, что ему пришлось пережить и о его мыслях. О том, как ему пришлось это все скрывать. И Минхо искренне его понимает. Понимает желание исчезнуть, выбрав раствориться в небытие. И поймет — не осудит любой из исходов.

...

Ночь. Такая же, как тысячи до неё. Здание дышит трещинами. Пыль в воздухе движется лениво, будто вода. Коморка греется тусклой лампой, от которой в углу всегда чуть темнее. Мониторы тихо потрескивают, показывая те же пустые коридоры, которые он знает наизусть. Минхо сидит, вытянув ноги. На нём старая кофта, на шее — затёкшее молчание. Тело болит. Болят ноги, плечи, спина, но как будто не больше, чем обычно. Как будто боль стала базовой настройкой организма. Усталось затекла в кости, но не жалуется. Сидит там тихо, как сосед по комнате. Он пьёт кофе — крепкий, мерзкий, обжигающий. Сахара нет, молока тоже. Только вода, порошок и немного глупого упрямства. На губах — трещина. Он её не чувствует. Уже не чувствует. На столе рядом с локтем лежит конфета. Тёмная, скромная. Он смотрит на неё минуту. Потом другую. Не как на сладость, а как на память. Он достаёт её из обёртки и кладёт на язык. Пусть медленно тает. Не потому что заслужил. Не потому что праздник. А просто потому что хочет. Мелочь. Но в этот раз он не отказывает себе. Во рту — шоколад. В груди — ком. Не от боли, а от того, как тихо вдруг стало. Тихо не снаружи — внутри. Пальцы трогают экран телефона. Пусто. Тишина. Но он ждёт. Он умеет ждать. Потому что теперь он знает, каково это — быть для кого-то радостью. Потому что теперь он знает, что есть голос, который когда-нибудь снова скажет: «Ты пришёл». И улыбнется ярко.

...

Прохладно. Осень вступает в свою силу — с каждой ночью остужает землю, выжимает из воздуха тепло. Ветер скользит по коже, всё ещё не защищённой курткой, вызывает мурашки. Или это не от холода. А от звонка. — Ало? — почти севшим голосом говорит Минхо. Чанбин рядом смотрит ему в глаза, сигарета тлеет между пальцев.  Минхо слушает, молчит как-то слишком долго. Но уже вскоре бросает короткое: — Едем.  И срывается со ступеньки. Чанбин тоже не медлит.

…

Они едва не вбегают на этаж, расталкивая в коридоре толпу аспирантов. Минхо идет впереди, летит длинными шагами, а Чанбин едва успевает за ним. Но стоит увидеть знакомую дверь, как Минхо резко останавливается. Чанбин замечает, как напрягается его челюсть, как сжимаются кулаки. Как дрожит рука, вцепившись в край футболки. Как он выдыхает через нос, будто борется с чем-то внутри. Он переживает за него так сильно, что собственное сердце на секунду перестает биться. Пока они отсчитывают секунды, дверь палаты открывается, и в коридор выходит медсестра. Чанбин ловит её взгляд, всматривается в лицо, читая эмоции. И там — облегчение. — Вы быстро, — тепло говорит она, прижимая к груди папку. — Могу дать вам буквально пять минут. Пока только так. Минхо глухо вздыхает. Переводит взгляд на дверь, потом на Чанбина — будто ищет разрешения. Тот кивает, твердо. Коротко хлопает его по плечу, будто передавая часть своих сил, и едва ощутимо подталкивает вперёд. Минхо толкает дверь. И замирает. За дверью — Джисон. Лежащий. Бледный. Худой. Но без маски. С живыми глазами, распахнутыми и дрожащими. С дыханием — слабым, но настоящим. Чанбин остается в дверях, не заходя дальше. Это не его сцена. Это их сцена. Минхо делает шаг — такой неуверенный, что сердце Чанбина сжимается от боли. Видит, как Минхо боится подходить ближе, как будто боится, что это сон, что стоит моргнуть — и всё исчезнет. Он отводит глаза. Им нужно это время. Только им. Он выходит за дверь, мягко прикрывая её за собой. Спиной прислоняется к стене и сжимает в кулаки, чтобы хоть как-то выжать из себя остатки выдержки. А в груди — фанфары. Фанфары из облегчения и счастья. За Джисона. За Минхо. За их связь, которая оказалась крепче, чем любая пропасть, любая тьма, любое отчаяние. Тьма тянула их вниз. Душила, разрывала по кусочкам. Но они все равно выбрались. Хватаясь друг за друга до последних сил. Чанбин закрывает глаза. И выдыхает так глубоко, что кажется — с этим выдохом из него уходят все страхи и тревоги. Теперь все будет хорошо. Теперь точно будет. Минхо успевает выйти из палаты буквально за минуту до того, как в коридоре появляются мужчина и женщина. Они почти бегут, держась за руки, заплаканные, но улыбающиеся. Минхо останавливается у стены, переводит дух. Его плечи дрожат. Чанбин, заметив его, тут же вскакивает со скамьи у стены. Вглядывается в лицо — глаза покрасневшие, ресницы мокрые, но… на губах Минхо та самая улыбка. Настоящая. Чистая. Такая, какой Чанбин никогда раньше у него не видел. Минхо, не выдержав, бросается к нему, цепляется за плечи, вжимается в него. Радость прорывается из него, необузданная, горячая. Чанбин без лишних слов обнимает в ответ. Проводит рукой по спине друга — крепко, успокаивающе. И в этой крепости тоже столько тепла, сколько Минхо не чувствовал за всю свою сознательную жизнь. — Он… он реально живой, представляешь? — выдыхает Минхо в самое ухо, отстраняясь чуть-чуть, чтобы смотреть в глаза, но продолжая держать его за плечи, будто боится отпустить. — Я… я даже коснулся его руки… Она теплая, прикинь? Теплая. И твердая. Настоящая… я так давно мечтал почувствовать это. Голос дрожит, запинается, будто не верит сам себе. Минхо словно в сладком, неестественном сне, где всё вокруг потеряло значение, кроме одного: Джисон — жив. Чанбин молча кивает, забирает его холодные, вздрагивающие пальцы в свои ладони и аккуратно тянет за собой, усаживая на скрипучую скамейку у стены. Минхо опускается, тяжело выдыхая, как после долгого бега. — Как он? — шепчет Чанбин, будто боится нарушить магию момента. — Думаю… нормально, — кивает Минхо, улыбаясь широко, почти мальчишески. — Он узнал меня. Посмотрел… чуть кивнул. Он трет глаза кулаком, утирая невидимые слезы, всё ещё смеясь и плача одновременно. — Я так рад, Чанбин-и, — выдыхает он. Чанбин тоже улыбается, широко, легко. — Я тоже. Теперь всё будет хорошо. Теперь уж точно. И в первый раз за долгое-долгое время Минхо ему верит.