Stay Dead.

Стены палаты за дверью выкрашены в белый, на тумбе у кровати — неизменно зарядка для телефона и обертки от съеденных шоколадок, которые ребята таскают ему пачками. Медсестры иногда ругаются, но скорее для вида, чем всерьез. На спинке кровати болтается атласная ленточка, оставшаяся от какой-то коробки с подарком. Кто-то из ребят завязал бантик — просто чтобы хоть немного разбавить эту стерильную белизну. Интересно получается: последние больше полугода жизнь постоянно окружает его белыми стенами. — Стой, стой, стой! — верещит Джисон, пока ветер взлохмачивает его короткие прядки. Волосы он недавно обрезал — сильно отросли после комы. Медсестра Сана и Минхо, по просьбе, устроили ему выездной салон красоты. Получилось немного неровно, но ему нравится. Это было что-то новое. Это было его решение. — А-а! — только и успевает вскрикнуть Чонин, когда коляска Джисона влетает в искусственный папоротник у стены. Джисон шипит, хватаясь за колено. Чонин тут же наклоняется, ставит цветок на место и, виновато скалясь, помогает другу. — Хочешь меня обратно на тот свет отправить? — Джисон прищуривается, но губы выдают: он не по-настоящему зол. — Извини! — тянет Чонин. — Честно, не рассчитал скорость. —Извиняющийся взгляд буквально через секунду становится озорным. — Поехали на первый этаж? Хочу Киткат. Мама денег дала, — уже на ходу спрашивает Чонин, хватаясь за ручки коляски. — Поехали, — легко соглашается Джисон. — Только дашь укусить. — Щас, размечтался. Ты свою Милку доешь, на которую Чанбин раскошелился! — Можете ее с Сынмином разделить, я не хочу,  — бубнит себе под нос Джисон, хмурясь. — Что за щедрость? — присвистывает парень. — Она с орехами. Не люблю орехи. — В смысле? Я же видел, как ты уплетал коробку конфет от Минхо! — Потому что это было от Минхо. Что непонятного? — с видом вселенской усталости закатывает глаза Джисон. — А, вот какая логика, — смеется Чонин, нажимая кнопку лифта. Пока тот спускается, он не удерживается: начинает вертеть Джисона на месте. — Я не инвалид, слышишь?! Встану и как дам! — возмущается Джисон, но без настоящего гнева. — Сначала догони, — фыркает Чонин. — Ты вообще как со старшими разговариваешь? Напомнить, как ты у моей кровати ревел? — Ой, завали, — снова фыркает Чонин, отчего Джисон едва не давится смехом, смешавшимся с возмущением. Лифт звякает, двери раскрываются. Когда они катятся по коридору, и Чонин уже жует купленную шоколадку, он вдруг спрашивает, откусывая: — А почему ты им не скажешь? Что орехи не любишь. Джисон мнется, ковыряя край пледа на коленях. — Не знаю. Неловко как-то. И… не хочу расстраивать. Особенно Минхо. Он же думает, что мне всё нравится. Чонин косится на него с таким выражением лица, словно только что увидел перед собой абсолютного идиота. — Ну ты и тупой, конечно. Но Джисон даже не слышит окончание фразы — взгляд выдергивается вперед, в сторону поворота. Там. В проходе. Минхо. Стоит, прислонившись плечом к стене. И улыбается кому-то.  У Джисона на мгновение сбивается дыхание — как тогда, в самую первую ночь. Только теперь всё иначе. Теперь сердце стучит от того, как много в нем жизни, а не тоски. Красивый — думает Джисон, когда тот замечает их в коридоре и улыбается еще шире, быстро прощаясь с собеседницей.  Минхо навещает его почти каждый день, но каждая встреча всё равно ощущается как первая — колени чуть подрагивают, дыхание сбивается. Джисон давно принял: он ведет себя как восьмиклассник в свои двадцать три. И его это совсем не смущает. — Вы чего тут? — спрашивает Минхо, подходя ближе. На нем длинный халат, под которым синий свитер и темные джинсы. В руках зимняя куртка — из рукава торчит скомканная шапка, а с края свисает шарф. Всё небрежно, но тепло. — Гуляем, — коротко отвечает Джисон, чувствуя, как щеки заливает теплом. Он чуть привстает, навстречу, когда Минхо склоняется к нему — чтобы быстро чмокнуть его во влажные губы в приветствии. Рядом Чонин издает демонстративный звук тошноты, но кому есть до него дело, когда рядом чуть лохматый, милый Минхо, от которого вкусно пахнет? — Ты с работы? — уточняет Джисон, нервно теребя край пледа. Глаз отвести не получается — слишком родной взгляд напротив. — Типа, — ухмыляется Минхо, перекидывая куртку на другую руку. — Забежал домой помыться, чтобы не вонять вам тут потом. — А мне нравится, как ты пахнешь… — срывается с губ Джисона шепотом, и он тут же смущенно опускает взгляд. Минхо на секунду замирает, а потом прыскает от смеха — слишком громко и заразительно, особенно на фоне Чонина, бормочущего: — Вы противные! Джисон смеется тоже, хоть уши горят жарче костра. Минхо, всё еще смеясь, легко перехватывает ручки коляски у мелкого. — Эй! — возмущается тот, но беззлобно. — Я вообще-то его катал! — Ты слишком опасный водитель, — фыркает Минхо, посылая ему взгляд через плечо. — Без прав и без тормозов. Форсажа пересмотрел. Теперь я отвечаю за жизнь пассажира. Джисон, прижав кулак к губам, старается скрыть улыбку, но глаза его предательски блестят. Минхо без лишних церемоний наклоняется ближе, шепчет, чтобы слышал только он: — Расслабься. Ты в хороших руках. От этих слов внутри всё перекатывается сладкой волной — так сильно, что Джисон машинально вцепляется в плед на коленях, лишь бы не заржать или, что хуже, не расплакаться от счастья. Он снова живой. По-настоящему. И с ним по-настоящему здесь Минхо. По пути обратно к палате они переглядываются, словно впервые — с новыми, еще более глубокими чувствами. Время будто размывается. Есть только шум шагов, запах зимы от куртки Минхо, и легкий скрип колес под тяжестью тела, которое теперь снова теплое, настоящее и осязаемое. Они вскоре заезжают в палату. Чонин, судя по всему, вовремя прочитал атмосферу и не стал идти за ними. Пусть изучает информацию про инфаркт на постерах. Ему полезно будет. — Ну что, шеф, — спрашивает Минхо, наклоняясь так, что их лбы почти соприкасаются, — доставил вас целым и невредимым. Пожелаете ли ещё что-нибудь? Джисон смотрит на него, долго, внимательно. — Просто будь здесь, — тихо просит он. — Пока я снова не научусь ходить нормально. И дальше… если не передумаешь. Минхо улыбается так, что Джисону опять хочется плакать. — Ни на секунду не передумаю. И когда дверь за ними захлопывается, за тонкой стеной обычной больничной палаты, остаются две души несущие в себе самое настоящее чудо: желание жить. Ради себя, ради друг друга, чтобы бороться за возможность дышать и передвигаться, плакать, улыбаться, кушать сладости, учиться, работать, узнавать новое. Чтобы оставаться живыми.  Минхо помогает ему пересесть на кровать, которая слегка скрипит от веса. Джисон здорово поправился на всех этих шоколадках, но не переживает об этом совсем.  Минхо подкладывает ему под спину подушку, чтобы удобно опереться на стену и вытянуть слабые ноги, требующие реабилитации после падения. Он чуть задерживает на них едва грустный взгляд, но вскоре снова смотрит в глаза, не переставая мягко улыбаться. Горячая ладонь ложится на коленку, обжигая даже сквозь тонкие домашние штаны.  Он гладит чуть выше, переходит на бедро и снова вниз. Джисон прикрывает глаза, расслабляясь.  Каждый раз он буквально упивается прикосновениями, которые не мог почувствовать так долго, но так желал. Минхо тоже — это видно с тем, как его рука в любой ситуации найдет свое место на Джисоне. Они связаны — физически, морально, духовно… и это просто что-то правильное в их жизнях. — Как на работе? — звучит тихо, расслабленно из-за непрекращающегося массажа, перешедшего на другую ногу. — Ты подумал о предложении моего отца? — Я… да, — Минхо не останавливается, но опускает взгляд. — Я очень много об этом думаю, но… не уверен, что могу согласиться. — Почему? — Это как-то… не знаю. Разве я похож на того, кто может сидеть в офисе за компьютером и тыкать кнопки на клавиатуре? У меня же образования никакого нет. Джисон все же открывает глаза, смотря на парня. Своего парня, кстати. — Образования тыкателя на кнопочки? — фыркает он. Но быстро находит чужую ладонь своей, накрывая сверху. — Мы же об этом говорили, Минхо. Тебя всему научат.  — Да, но…  — Тебе просто сложно принять помощь, — мягко говорит Джисон, обнимая чужую ладонь своей. — Я понимаю. Минхо моргает медленно, будто обдумывая каждое слово. Его плечи чуть опускаются, и вся усталость последних лет становится видна в одной этой мелочи. — Знаешь, кто меня научил принимать помощь? — чуть наклоняется Джисон, его лоб почти касается чужого. Минхо беззвучно спрашивает глазами: Кто? Джисон улыбается. Такой родной улыбкой, которую нельзя спутать ни с одной другой. — Ты, — тихо, но твердо. — Когда протянул руку там, где я сам бы ее давно опустил. Так что давай, — он слегка прижимает чужую ладонь к своей груди, к тихо бьющемуся сердцу, — не порть мою гордость ученика. Принимай помощь. Принимай шанс. Ты заслужил его, как никто другой. На несколько секунд мир вокруг словно замирает. А потом Минхо без слов тянется вперед и их губы встречаются. Не спешно, не жадно, а так, будто всё, что они когда-либо искали, наконец, найдено. Тепло проникает под кожу, наполняет грудь до краёв. Джисон вздыхает в поцелуй, проскальзывает пальцами в чужие волосы, сжимая мягко, будто боясь, что это всё ему только снится. Но это не сон. Это их жизнь — полная боли, страхов, сражений и, наконец, — любви. Настоящей, живой, упертой. Такой, которая, может быть, и не спасает от всех бед, но делает их хотя бы терпимыми. Чужая ладонь сжимает бедро, заставляя задрожать. Минхо на мгновение отрывается, только чтобы в губы прошептать:  — Спасибо. Люблю тебя.

ЭПИЛОГ

— Да куда ты клеишь! Не внахлёст надо, а встык! Пустая комната чужого детства глухо отзывается эхом. Пахнет клеем и сыростью, потому что окна плотно закрыты: так велели, чтобы новые обои не пошли пузырями. Сынмин, в одном тапке, с перекошенными очками, стоит на шаткой табуретке и ругается на Чонина, который опять не так всё понял. — Да не получается! — обиженно тянет тот, с комком клея на пальце. — Руки у тебя из жопы, а не не получается, — шипит Сынмин, отдирая край, чтобы попробовать снова. Минхо, лениво мешая клей в ведре карандашом, слушает их спор с усталой улыбкой. Рядом на полу Джисон и Чанбин раскатывают рулон, примеряясь к следующей стене. — Держи ровно, — командует Чанбин, ловко режущий по намеченной линии. Джисон, сосредоточенный, придерживает край, который всё норовит свернуться. — Капец, я так не умею ровно резать, — восхищённо шепчет Джисон. — Я знаю, поэтому и не ты это делаешь, — коротко говорит он, откладывая рулон подальше. — Ну что там с клеем? Минхо подходит с валиком и аккуратно промазывает клеем обратную сторону полотна. Джисон отодвигается, чтобы не заляпаться, хотя уже поздно — на его старой футболке влажные пятна противной жижи. Минхо окидывает взглядом комнату, которая теперь кажется совсем другой. Он прожил в ней всю свою жизнь, видел столько ужасных вещей и так мало хороших, эти стены слышали всё и впитывали в себя горе и отчаяние. А сейчас, вдруг, она кажется совсем другой. Идея с ремонтом пришла внезапно, Джисон пробросил её вскользь, но Минхо ухватился. Почему раньше он даже не думал, что можно что-то изменить, хотя бы в этом крошечном пространстве? Почему привык к серости — принял её как судьбу? Оказывается, можно было иначе. — Нравится? — шепчет Джисон, обнимая его со спины, утыкаясь подбородком в плечо. — Очень, — коротко и честно отвечает Минхо, и сердце сразу теплеет. — Буду постепенно менять и остальные комнаты, — продолжает он вслух. — Кухню… может, просто перекрасить шкафы? Новый гарнитур слишком дорогой. Джисон, навалившись сильнее, смеётся тихо и целует его в щеку. Минхо чувствует этот поцелуй кожей и где-то глубже — там, где теперь живет надежда. Минхо меняется. Уже не так боится будущего, уже не шарахается от перемен. Он делает маленькие шаги вперёд — как сделал, когда согласился на работу в маленьком семейном бизнесе отца Джисона. Теперь у него нормальный график, пусть и зарплата пока невелика. Зато больше не убивается тасканием мешков и не тратит здоровье. А Джисон — Джисон растёт тоже. За полгода восстановился после травм, вернулся в родительский дом, а потом — к учёбе. Иногда ему бывает страшно, иногда — больно. Но теперь у него есть терапевт, друзья, Минхо — и каждый день он выбирает идти дальше. Чанбин, между прочим, давно уже не просто грузчик и теперь он гордо рассказывает про свою любимую женщину, ту самую, которую когда-то боялся позвать на свидание.  А Чонин с Сынмином, чертыхаясь над обоями, краем уха обсуждают репетиторов и будущие вступительные экзамены. До выпускного остался один учебный год. Они все двигаются вперёд. Не идеально, не бегом — но двигаются. Мир всё ещё остаётся тяжёлым местом, где борьба не заканчивается никогда. Жизнь не превратилась в райский сад, и побед у них не больше, чем у других. Но теперь они знают: когда падаешь — можно подняться. И когда темно — вскоре обязательно загорится свет. Жизнь — всё ещё война. И однажды они проиграют. Но до того — успеют пожить.