Слёзы в тишине

Кабинет Нёвиллета озарил лунный свет. Бумаги, папки и прочие вещи судьи были небрежно разбросаны по столу, отбрасывая причудливые тени. Они ложились на девушку, сжавшуюся в кресле для гостей, будто пытаясь укрыть её от посторонних глаз. Фурина свернулась в нём и её взгляд был прикован к собственным коленям, и лишь изредка она бросала короткий, дрожащий взгляд на остывшую чашку чая. Слёзы скатывались с её щёк и тут же испарялись в воздухе, как маленькие пузырьки. Такой её не видел никто. Это была она, настоящая Фурина без всей этой фальши и игры́ в маскарад. Без масок, без наигранных улыбок, без театральных жестов. Та, что давно сдалась, но всё ещё боится признаться в этом даже самой себе. Она не может предать своего Архонта, а потому каждый день играет роль — смеётся, кокетничает, разыгрывает спектакль. Но ночью… ночью тьма накрывает её лицо. И никто не мог её разглядеть. Дверь кабинета скрипнула. Девушка немного вздрогнула от неожиданности, но решила не издавать ни звука и претвориться спящей. Фурина не должна показать свои истинные чувства. Но Нёвиллет уже знал. Он видел следы её ночных визитов: недопитый чай, смятое одеяло, нетронутые сладости. Каждое утро он находил эти маленькие свидетельства её незримого присутствия и спрашивал себя: почему? Почему та, что всегда смеётся громче всех, чей голос звенит, как колокольчик, приходит сюда? От чего же такая весёлая девушка, сейчас, дрожит в одиночестве. Она приходит в мой кабинет каждую ночь из-за одиночества? Одиночество... Так вот в чём дело. Она приходит сюда… потому что здесь было безопасно. Потому что здесь, среди его бумаг, никто не ждал от неё улыбок. Она ищет кого-то здесь, каждую ночь, неужели меня? Или лишь моего присутствия. Первый шаг в кабинет Нёвиллет сделал со всей осторожностью. Дверь закрылась за ним с едва слышным щелчком, и его взгляд непроизвольно потянулся к луне, застывшей в оконном проёме. Полнолуние залило комнату холодным, почти неестественным светом. И тогда он увидел её. Фурина сжалась в кресле. Её обычная горделивая осанка была сломлена. Лунный свет скользил по её щекам, выхватывая из темноты мокрые дорожки слёз - они струились беззвучно. Каждая слеза отражала лунный свет, превращаясь в крошечное, дрожащее зеркало её боли. Нёвиллет замер. В его груди что-то сжалось - неожиданное, почти забытое чувство. Он знал эти слёзы. Не те театральные, что она демонстрировала на публике, а настоящие, горькие, которые нельзя остановить по приказу. Те, что текут, когда никто не видит. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Сколько раз она приходила сюда? Сколько ночей провела в этом кресле, прячась от всего мира? В голове пронеслись воспоминания - её неестественно громкий смех на приёмах, преувеличенные жесты, нарочитая весёлость... Маска, за которой никто не разглядел эту хрупкую девушку. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его тень накрыла её, но она не подняла головы. Нёвиллет увидел, лишь как она вздрогнула от внезапной темноты, её плечи сжались ещё сильнее. Нёвиллет медленно опустился на колени перед креслом, скрип паркета прозвучал неожиданно громко. Он протянул руку, но остановился в сантиметре от её плеча. Что он мог предложить? Слова утешения? Они казались такими пустыми. Политические интриги, судебные дела - вот что он понимал. Но эти тихие слёзы... Фурина наконец подняла на него глаза. В лунном свете её зрачки казались бездонными, полными такой тоски, что он невольно отвел взгляд. В этом взгляде не было привычного блеска, только усталость и вопрос, на который он не знал ответа. -Нёвиллет?... — тихо прошептала Фурина, приподнимаясь. Медленно, будто сквозь воду, она спустила ноги вниз. Теперь его голова оказалась рядом с её коленями, и он смотрел на неё снизу вверх — так близко, что видел, как дрожит её нижняя губа. Этот ракурс казался ему кощунственным — будто он, недостойный, осмелился поднять глаза на божество. Лунный свет струился по её профилю, очерчивая бледную кожу, почти прозрачную в этой тишине. Нёвиллет не мог отвести взгляд — он должен был запомнить каждую деталь: как тени играют в углублении её ключицы, её высокомерный взгляд и чудесные глаза, которые смотрят прямо на него. —Кажется я увидел то, чего не должен был видеть? Мисс Фурина, мне стоит уйти? Оставить вас одну? - голос его звучал приглушённо. Всё, чего он желал сейчас — чтобы ей было хотя бы немного легче. —Нет, прошу... Останься. - Фурина всем телом выражала потребность в объятиях, но боялась даже попросить о таком. Принцесса, не умеющая просить о ласке. Нёвиллет понял без слов. Он опустил свою голову на её колени и принял позу полного покорения. Его пальцы осторожно скользнули по её бёдрам, нежно, но крепко обвив их. —Хорошо - он прижался лбом к её коленям, закрыв глаза. В этом жесте не было ни капли унижения — только преданность, чистая и безоговорочная. Как рыцарь, сложивший меч к ногам своей повелительницы. Как грешник, ищущий спасения у единственного алтаря, в который верил. Фурина замерла. Затем её ладонь, дрожащая и неуверенная, коснулась его волнистых волос. А потом — уже крепче, запутывая пряди в своих пальцах. Слёзы снова скатились с её щек. Её пальцы скользнули вниз, наткнувшись на его руку, сжатую в перчатке на её бедрах. Медленно она приподняла её — ладонь Нёвиллета. Перчатка соскользнула легко, будто сама просилась прочь. Кожа к коже. Тепло к теплу. Её пальцы были холодными, но там, где они касались его кожи, разливалось невыносимое тепло. В груди что-то сдвинулось с места, увлекая за собой все разумные доводы. "Это ошибка", — пронеслось в голове мужчины. Но когда её взгляд упал на его губы, он понял, что уже не сможет убежать. Она соскользнула с кресла, почти неслышно, и их тела оказались рядом. Он не пошевелился, лишь поднял взгляд. В его глазах было столько тепла, что она невольно замерла. Их руки всё ещё были сцеплены вместе и она просто потянула его за собой. Невиллет поднялся, не разрывая контакта. В кабинете было всё так же тихо. Он не повёл её — он пошёл рядом, их шаги были зеркальны. К дивану. К мягкому пледу, который она когда-то сама приносила сюда в очередную ночь одиночества. Она опустилась первой — медленно, словно в полусне, и только тогда разжала пальцы, отпуская его руку. Кожа, где касались их ладони, всё ещё горела. Невиллет сел рядом, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем осмеливался когда-либо. Их плечи почти соприкасались, но он не решался закрыть эту последнюю щель между ними. Она должна сделать это сама. Он ждал. Фурина повернула голову, взглянула на него. В её глазах не было былого надлома — только тишина, глубокая, как омут. Без страха. Просто... она. Настоящая. — Ты ведь знал, — прошептала она. — Всё это время. Он кивнул. Медленно. — Я не хотел нарушать тишину, в которой ты чувствовала себя в безопасности. И тогда она склонилась к нему ближе. Очень медленно. Дала ему время отстраниться, если бы он захотел. Но он не отстранился. Он просто смотрел на неё, дышал вместе с ней. А потом — чуть, едва — наклонился вперёд. Их лбы соприкоснулись. Его ладонь легла ей на щёку. Первый поцелуй был едва ощутимым. Тонким, как лепесток. Он не требовал, не уговаривал — он просто был. Её пальцы сжали его запястье. Она закрыла глаза и коснулась его губ ещё раз — чуть увереннее. Он ответил, и в этой мягкой, полной молчаливого принятия близости, вся её усталость наконец дала трещину. Поцелуй стал глубже, но всё ещё оставался медленным — будто и Невиллет, и Фурина боялись спугнуть эту хрупкую близость, что наконец возникла между ними. Их дыхание смешивалось, руки будто сами находили дорогу друг к другу. Её пальцы прошлись по его щеке, по линии подбородка, замирая у горла. Невиллет прижал её к себе, осторожно, как держат что-то драгоценное и легко ранимое. Его губы коснулись её щеки. Он не торопился. Он давал ей время, чтобы отступить, если захочет. Но она не хотела. Фурина опустила голову ему на грудь, на секунду просто затаившись. Она слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, и всё же быстрее, чем обычно — Мне страшно, — выдохнула она. Совсем тихо. — Мне тоже, — признался он. — Но я здесь. И буду рядом, если ты позволишь. Она подняла голову, снова взглянула ему в глаза. А потом — медленно, не отводя взгляда — сдвинула одежду со своего плеча. Её кожа светилась в лунном свете, и он словно забыл, как дышать. — Я не умею быть собой, — прошептала она. — Только здесь... с тобой... мне не нужно притворятся. — Тогда будь собой, Фурина. Не ради меня. Ради себя - Нёвиллет склонился к её оголённому плечу, оставляя осторожный поцелуй там, где кожа была особенно чувствительной. Её дыхание сбилось, когда его губы коснулись плеча — неуверенно, сдержанно. Как будто он спрашивал разрешения. И она ответила без слов — лёгким поворотом головы, открывая шею, подставляя себя свету и ему. — Ты не осудишь меня… даже если увидишь всё? — голос выдавал её смущение. — Я уже вижу, — мягко ответил он. Фурина закрыла глаза. Её руки сами нашли его — скользнули под ткань, дрожащими пальцами ощущая живое, тёплое дыхание кожи под ладонями. Терпение покинуло её — и, поддавшись порыву, она принялась расстёгивать пуговицы на его жилете очень дерзко. Когда ткань соскользнула с его плеч, обнажая мужской торс, она не отвела взгляда. Без стеснения, с затаённым восхищением, Фурина смотрела на него, будто пыталась запомнить каждую линию, каждый изгиб. Фурина не сразу заговорила. Она просто смотрела, будто слова застряли где-то между дыханием и биением сердца. Пальцы всё ещё касались его кожи — едва заметно скользили по ключицам, по линии грудной клетки. — Ты… — её голос дрогнул, но не от неуверенности — от слишком сильного чувства. — Ты правда невыносимо красив. Нёвеллет слегка нахмурился, будто не до конца понял, зачем ей это говорить вслух. Он взял её ладонь и прижал к своему сердцу. Оно билось ровно, сильно — и всё для неё. — Мне никто никогда не говорил этого так, — наконец произнёс он, почти шёпотом. Фурина улыбнулась — не кокетливо, а печально. — Мне тоже никто никогда не смотрел в душу, когда я раздеваю не только тело, но и себя. Её губы коснулись его груди — чуть ниже ключицы. Не страсть, а благодарность. Её губы коснулись его груди — робко, с затаённой нежностью, — и в этот момент что-то в нём дрогнуло. До этого он держал себя в железных рамках, контролируя каждый взгляд, каждое прикосновение… Но её слова, её хрупкое восхищение, её беззащитность перед ним — сорвали с него последние нити сдержанности. Он перехватил её взгляд — резко, глубоко, так, что она на миг замерла. В этом взгляде уже не было сдержанности. Только желание. — Фурина… — в его голосе дрожала глубина. — Ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь. Он накрыл её ладони своими, опустил их вниз, а затем резко притянул её ближе — так, что между ними не осталось и воздуха. Его губы нашли её шею — не робко, а решительно, с голодной, почти ревнивой жадностью. Он больше не прятал то, как сильно её хотел. Его руки уже скользнули по её спине, снимая ткань, прижимая её к себе, и она не сопротивлялась. Напротив — её тело отозвалось, словно ждало именно этого: чтобы он взял инициативу, чтобы дал ей почувствовать, что она нужна. — Я слишком долго сдерживал себя, — прошептал он, скользя губами к её уху. — Но сейчас… позволь мне не быть судьёй. Позволь быть мужчиной. Только для тебя. И когда он вновь поцеловал её, в этом поцелуе было всё: нарастающее напряжение, тоска, сдержанная сила, и — главное — глубокая, безмолвная просьба: остаться, быть рядом, до конца. — Не отпускай меня, пока я не поверю, что всё это — правда. — Фурина отдалась ему полностью. — Я не отпущу, — прошептал он. — Пока ты сама не скажешь: «достаточно». Нёвеллет вскинул голову, как будто вдох обжёг лёгкие. Его руки сжались сильнее на её бёдрах, и в его взгляде теперь не было ни капли сдержанности. Фурина была уже на его ногах и прижималась своим пахом к его выпуклости на брюках. Она, чувствовала тесный контакт их тел. Он молча наблюдал за каждым её движением, но Фурина уловила, как его кулаки невольно сжались, когда её пальцы коснулись пуговицы на его брюках. Ткань под пальцами была плотной, тёплой, и он весь словно напрягся, ожидая, что будет дальше. Он наклонил голову, дыхание стало более хриплым, сдержанным — и в этом дыхании читалось напряжение, терпение, на грани. Когда она расстегнула его брюки, реальность вдруг сбилась с ритма. Фурина замерла, не убирая руки, её губы приоткрылись, а в глазах отразилось то, что можно назвать только искренним изумлением. — Два?... — она сглотнула, пытаясь подобрать слова, но они упрямо не шли. Только взгляд, который метался — с непониманием, с восхищением, с ошеломлением. Ей потребовалось несколько минут, чтобы полностью поверить, что это не её воображение: точно два члена. Он молчал, давая ей время. Не торопил. Только смотрел — сдержанно, но внимательно. Словно не только позволял ей осознать всё самой, но и готов был быть принятым или отвергнутым — каким бы он ни был. Она, всё ещё в лёгком смятении, подняла взгляд на него — медленно, будто в поиске подтверждения, что это не её воображение. И он мягко кивнул. — Всё в порядке, — прошептал он. — Если ты не хочешь… я остановлюсь. Но в её глазах уже не было страха. Только пылающее любопытство, разгорающееся желание — и неосторожное, но искреннее принятие. Её пальцы сжали его запястья с внезапной силой, прижимая их к спинке кресла. — Ты думал, это меня испугает? — голос Фурины звучал низко, почти хрипло — так не говорила ни капризная Архонт, ни сломленная девушка из кабинета. Это был новый тон. Вызов. Она наклонилась, и её дыхание обожгло его губы: — Я пятьсот лет правила народом, который считает меня богиней. Ты действительно верил, что две причины обрадовать меня — это слишком много? Её зубы легонько впились в его нижнюю губу. Рука скользнула вниз, обхватывая сразу оба члена, и Нёвиллет резко издал стон, прямо ей в рот, подавшись вперёд. — Нет-нет, — она отстранилась, удерживая его на расстоянии одного дюйма, — я веду. Ты же любишь мои спектакли, правда? Игривый свет в её глазах сменился чем-то тёмным, ненасытным, когда она медленно опустилась на него. Фурина приняла только один, нижний, оставив второй твёрдо пульсировать у себя на животе. — Вот видишь... — её бёдра дрогнули, адаптируясь — ...я всегда играю главную роль. Фурина намеренно медлила, двигаясь с дразнящей неспешностью — вверх, вниз, оставляя второй член обжигающе мокрым от её соков. Её ногти впились в его плечи, когда она внезапно сменила угол, и оба члена разом скользнули вдоль её промежности, вызывая у неё сдавленный стон. — Ах, вот оно... — её голос звучал хрипло, будто разрываемый между наслаждением и вызовом. Нёвиллет не выдержал. Его руки, до этого сжатые в кулаки, вдруг охватили её бёдра, помогая задать ритм. — Ты сказала... «вести»... — он прошипел, — но не говорила... что я не могу помочь. Фурина засмеялась — низко, почти животно, и резко наклонилась, чтобы поймать его губы в поцелуй. Их зубы стукнулись, дыхание смешалось, и в этот момент она протолкнулась вниз, принимая второй член глубже, чем ожидала сама. Оба замерли на грани боли и восторга. — Нечестно, — она дышала часто, лбом прижавшись к его виску. — Ты первая... начала игру... — он стиснул зубы, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг него. Фурина выгнулась в дугу, когда второй член наконец вошёл в неё полностью. Воздух вырвался из её лёгких резким, сдавленным звуком — ни крик, ни стон, а что-то среднее между мольбой и торжеством. Её ногти оставили красные полосы на груди Нёвиллета, когда она попыталась адаптироваться к непривычному заполнению. Он замер, но его тело дрожало от напряжения — каждая мышца была напряжена, как струна. — Двигайся, — прошептала она, кусая его плечо. - Или я сама... Но когда он наконец подался вперёд, Фурина вскрикнула по-настоящему. Глаза её расширились, в них отразилось чистое, первобытное потрясение. Так вот как это - быть разорванной на части и собранной заново. Нёвиллет, обычно такой сдержанный, теперь стонал открыто, его пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать ей об этой ночи. — Здесь... — Фурина внезапно схватила его руку и прижала к месту ниже живота, где их тела соединялись. — Чувствуешь? Под пальцами пульсировала горячая, влажная плоть, растянутая до предела. Он мог ощущать каждый дюйм себя в ней, каждый её спазм. — Чувствую и это чертовски возбуждает. — Простонал Нёвиллет. Фурина откинула голову назад, обнажая горло, покрытое каплями пота, и Нёвиллет не удержался – впился зубами в эту нежную кожу, чувствуя, как её внутренности судорожно сжались вокруг него в ответ. — Медленнее... – её голос звучал хрипло, но в нём не было прежней уверенности. Он послушался – на один тягучий, мучительный толчок, заставивший её выгнуться всем телом. — Нет, не так! – Фурина застонала, когда он начал выходить почти полностью, оставляя лишь головку его члена. – Чёрт возьми, Невиллет, не дразни... Но он продолжал – методично, неумолимо, заставляя её тело запомнить каждый миллиметр. Когда он входил, её внутренности дрожали, словно пытаясь втянуть его глубже; когда выходил – она непроизвольно сжимала бёдра, пытаясь удержать. — Ты... – её слова оборвались на полуслове, когда он сменил угол, и один из членов скользнул по тому чувствительному месту внутри, от которого у неё потемнело в глазах. – Да! Вот... вот там... Её голос сорвался на высокую ноту, когда он повторил движение – уже целенаправленно, с хищной точностью. Фурина закусила губу до крови, пытаясь подавить крик, но это не помогло – её тело вздрогнуло, и тёплая волна смазки залила его бёдра. — Не останавливайся... – она умоляюще сжала его плечи, когда он замедлился, давая ей передохнуть. – Я не... я не сломаюсь... Нёвиллет знал, что это неправда. Он видел, как дрожат её ресницы, как прерывисто поднимается грудь, как пульсирует её перегруженное удовольствием тело. Но он также видел огонь в её глазах – тот самый, что горел в ней на сцене, когда она бросала вызов самой судьбе. И потому он продолжил – уже без жалости, вгоняя в неё оба члена с такой силой, что диван заскрипел в такт их движений. Фурина кричала – то ли от боли, то ли от наслаждения, – её ноги обвились вокруг его поясницы, заставляя его двигаться ещё глубже. В воздухе витал запах секса, пота и чего-то ещё – горьковатого, металлического. Возможно, это была кровь от её покусанных губ, возможно – слеза, упавшая ему на грудь. Они падали – в пропасть, в безумие, в нечто большее, чем просто физическое соединение. И где-то на дне этой пропасти Фурина наконец поняла – — Я... я не могу... – её голос звучал как последний аккорд разрушенной симфонии. — Можешь, – прошептал он, целуя её сведённые судорогой пальцы. – Для меня... ты всегда сможешь. И она разбилась – не о его тело, а о собственную уязвимость, которую так тщательно скрывала все эти годы. Нёвиллет резко поднялся с дивана, держа её в своих руках. Фурина едва успела перевести дыхание, когда он внезапно перевернул её, прижав лицом к прохладной деревянной поверхности стола. Бумаги с шуршанием разлетелись по сторонам, чернильница опрокинулась, оставляя на документах тёмные, похожие на кровь пятна. — Ты забыла, кто здесь судья, — его голос, обычно такой размеренный, теперь звучал низко и хрипло. Она попыталась оглянуться, но его ладонь легла между её лопаток, мягко, но неумолимо прижимая её вниз. — Нет, — протянул он, и она почувствовала, как один из его членов скользит между её бёдер, обжигающе горячий и влажный от жидкостей. Фурина закусила губу, когда он мучительно медленно провёл вдоль её ног, не входя, лишь слегка надавливая на её чувствительный клитор, от которого у неё подкашивались ноги. — Нёвиллет... — её голос дрогнул, когда он повторил движение, на этот раз чуть сильнее. — Я слушаю, — он наклонился, и его губы коснулись её позвоночника. — Может ты сделаешь мне приятно своим ртом? Нёвиллет внезапно опустился на колени. Его пальцы впились в её бёдра, резко раздвигая их шире, прежде чем она успела что-то понять. Язык Нёвиллета провёл одним долгим, плоским движением от самого низа до чувствительного бугорка наверху. Он знал, что делает — этот проклятый судья всегда изучал всё до мелочей. Фурина задыхалась, пальцы впиваясь в разбросанные бумаги, когда он повторил движение, на этот раз кружа языком вокруг её клитора. Невиллет поднял на неё взгляд, не прекращая работы. Его серебристые ресницы бросали тень на скулы — Ты хотела вести? — он прошептал прямо в её влажную кожу, и горячее дыхание заставило её дёрнуться. — Тогда повелевай. Скажи, чего ты хочешь. Её грудь вздымалась, капли пота скатывались между грудями. — ...Сделай это. — Что "это"? — он наклонился, губы в сантиметре от её клитора. — Будь точна. Фурина чувствовала, как горит лицо. — Лижи меня, чёрт возьми! — она почти крикнула, и в тот же момент его рот накрыл её, язык вонзаясь внутрь с такой силой, что её сознание помутнело. Он не ласкал — он пожирал, как мужчина умирающий от жажды перед источником. Одна его рука поднялась, большой палец надавил на её клитор, в то время как язык продолжал свою методичную работу внутри. Фурина завыла, её спина выгнулась дугой. Она больше не была богиней, архонтом, актрисой — только женщиной на краю, цепляющейся за стол, который вот-вот разлетится вдребезги под её хваткой. — Я... я... — слова терялись в потоке нечленораздельных звуков, когда он добавил два пальца, растягивая её ещё больше. — Кончаю, Нёвиллет... Когда волны удовольствия отступили, Фурина лежала на столе, дыша как загнанный зверь. Первое, что она увидела, открыв глаза — его самодовольную ухмылку. Он наклонился, слизывая с её внутренней поверхности бедра последние капли её жидкостей. Фурина медленно сползла со стола, её ноги дрожали, но в глазах загорелся новый огонь. Она толкнула Нёвиллета в грудь, заставляя его опуститься в кресло. Дерево скрипнуло под его весом. — Моя очередь, — её голос звучал хрипло. Он хотел что-то сказать, но она закрыла его рот ладонью. — Ни слова. Ты лишил меня дара речи — теперь помолчи. Её пальцы обхватили оба его члена разом, и Нёвиллет резко вдохнул через нос, впиваясь пальцами в подлокотники. Фурина усмехнулась, чувствуя, как они пульсируют в её руке — горячие, твёрдые, совершенно беспомощные. Она опустилась на колени, но не стала торопиться. Сначала — лёгкий поцелуй на внутренней стороне его бедра, заставляющий его дёрнуться. Потом — язык, скользящий вдоль длины, но не касаясь самых чувствительных мест. — Фурина... — его предупреждающий тон заставил её улыбнуться. — Что? Ты не выдержишь? — она дышала на его кожу, наблюдая, как мурашки бегут по его животу. — Судья Фонтейна, размякший от пары ласк? Её зубы слегка сжали основание головки, и он застонал, запрокинув голову. Только тогда она взяла один из его членов в рот. Нёвиллет взвыл. Его пальцы впились в её волосы, но не направляли — просто цеплялись, как утопающий за соломинку. Она работала медленно, одной рукой стискивая то, что не помещалось в рот, языком вырисовывая круги под головкой. Она напитывалась каждым его звуком, каждым вздрагиванием бёдер. Когда его дыхание стало совсем прерывистым, она отстранилась, оставив его на грани. — Нет, — прошептала она, видя его мольбу в глазах. — Не так быстро. Её пальцы скользнули вниз, к его яйцам, нежно массируя, в то время как большой палец провёл по всем чувствительным местам, которые она только что изучила. — Ты... — он пытался говорить, но слова терялись. — Я, — согласилась Фурина и снова взяла член в рот, на этот раз глубже, быстрее, без пощады. Когда он кончил, она приняла всё, не отрываясь, пока его тело не перестало дёргаться в переизбытке ощущений. Поднявшись, она вытерла рот тыльной стороной ладони и улыбнулась: — Приговор приведён в исполнение. Нёвиллет, обычно такой собранный, сидел распластавшись, с полузакрытыми глазами, волосы прилипли ко лбу. Лунный свет струился по их телам — её бедрам и его голому торсу. — Завтра... — начала Фурина. — Завтра ты снова будешь Архонтом, - закончил за неё Нёвиллет. - А я - Судьёй.