Симметрия хаоса

Давид, конечно, вызывался отвезти Лали на съемки сам — да, несмотря на развод, Деймур все еще оставался близким другом бывшей жены и, главное, продюсером. Хорошо, когда отношения удается прервать на мирной ноте и даже завтракать вместе перед важным новым стартом, верно? Жаль, что с другим так не вышло… А ведь в этом январе ровно три года, как они с Владом не виделись. Но по итогу Лали от предложения бывшего супруга отказывается — едет в особняк Стахеева сама на своем нежно-розовом Мерседесе, который, собственно, все равно именно Давид и тюнинговал под бимбо-тачку. После того, как ее покрасили, лично обклеил номера блестящим контуром и даже наклейка на заднем стекле с восклицательным знаком, означающим неопытность водителя, тоже сияла ярко, как кожа вампиров из «Сумерек», а внутри салона использовалось неоново-розовое освещение. Давид сделал своей бывшей такой подарок совсем недавно — сразу, как они вернулись из Японии, где вместе встречали Новый год. Слишком странная привязанность для разведенных, наверное?.. По такой воистину девчачьей машине, что могла бы принадлежать, например, Барби или одной из Братц, и не скажешь, что ее обладательница — не просто известная андеграундная рейв-певица, а еще и… ведьма Хаоса и по совместительству бывшая сержант полиции. Лапина Евлалия Викторовна, будучи заодно и однофамилицей советской ретро-дивы, окончила с отличием Московский университет МВД имени Кикотя. А когда она выпустилась и получила свое первое звание… На одной цели не остановилась. Лали давно постигала не только юридическую, но и эзотерическую сторону мира — и ближе всего ей была философия теории Хаоса. Максимально заумная хуйня, являющаяся самым андеграундом магических течений — Лапина так расширила кругозор, ознакомившись со сложной системой, а вернее — ее отсутствием, что имела полное право петь строки «просто космос, какой ты тупой» на фите со Славой КПСС. И именно с этой темой она в свое время, едва получив погоны, отправилась на «Битву Экстрасенсов». Шел двадцать второй сезон, Лали ютилась на съемной квартире в хрущевке, даже и не подозревая, каких масштабов популярность свалится на нее буквально через год. На ТНТ она запоминалась двумя самыми яркими моментами — отношениями с тогдашней звездочкой, что только зажглась, но, впрочем, не погасла до сих пор, Владом Череватым и… расследованием против Максима Левина. Именно Лали стала той, благодаря кому русский колдун сел в тюрьму. И это так задизморалило девушку, учитывая, что к Максиму, как к человеку, она никаких претензий не имела, что по итогу годы, что были потрачены на не самую простую учебу, оказались смыты в унитаз в угоду третьему увлечению — музыке. Ещё когда Лали и Влад были вместе, она познакомилась с другим артистом темной стороны русской сцены — Давидом Деймуром, известным как GSPD. Чернокнижник ревновал страшно, но Лапина и Деймур действительно на тот момент лишь дружили. Влад и Лали, наверное… Не сошлись характерами, да? Оба ведь достаточно взрывные. Он был на взводе из-за проигрыша в общем сезоне и того факта, что тогда именно личный демон контролировал его, на не наоборот. Она же, в свою очередь, была даже сама удручена тем, что натворила с судьбой Левина. Эмпатия оказалась сильнее чувства справедливости. Разъехались они почти со скандалом. А Давид поддержал разбитую музыкальную протеже столь удачно, что к концу года они с Лали поженились. Даром, что ещё через полтора года развелись. Но это уже совсем другая история. Главное, что сохранили крепкую и теплую дружбу, верно? Пусть и явно немножечко созависимую. Развод случился вскоре победы Лали в первом сезоне «Реванша», что подарил ей заветную синюю руку и путевку в новую «Битву Сильнейших»… где ее ждал другой бывший. Собственно, это и было причиной, почему Давид так настаивал, чтобы ее подвезти. Но Лапина слишком хотела верить, что все пройдёт… гладко, да. Но у другой участницы подобной веры в чудо отнюдь не было. Виола Даффи, друидка ирландского происхождения, тоже пела на сцене, но ее вайб был совсем другим. Она никогда не устраивала диких рейвов, ее концерты проходили с ламповой магической атмосфере, а песни казались такими светлыми, что, если бы уши слушателей могли слепнуть, как глаза, давно бы уже это сделали. Бывали, конечно, исключения, вроде песен «Шапито», «Сирена» и прочих, но… Новый грядущий альбом, что фанаты так преданно ждут после целого года перерыва, будет отличаться кардинально. «Я вырезала свое сердце, чтобы вы его услышали» — так новую работу описывала сама Виола. И это будет… Мрачный рок, так очевидно вдохновленный… Серафимом. Он был ее главным соперником в их общем двадцать четвертом сезоне. Он был ее главной болью. Он был хозяином ее тела против ее воли, но одновременно с этим — и души, пусть о последнем пункте даже и не подозревал. Тогда синюю руку взял именно Серафим. У них не сезон, а собрание успешных музыкантов, хах? А сама Виола осталась без физического приза, удостоившись победы в зрительском голосовании второго «Реванша». Девушки, что через Серафима и познакомились, пересеклись случайно — Лали как раз припарковала свою бимбо-машинку, а Виола вышла из такси. Могла бы поехать и не одна, могла бы греться в салоне чужой BMW, но… Это было, блять, невыносимо, ведь практически каждый раз, когда она оставалась с Серафимом наедине… наружу вылезала Богиня. Морриган ревниво не оставляла ни шанса той, чье тело занимала. И сейчас Виола и Евлалия — почти инь и ян. Даффи приехала в том платье, в котором снималась для обложки грядущего альбома — готическое, бордовое, красиво оформляющее грудь, с вырезом до самого бедра, черным корсетом, затягивающим тонкую талию до предела, и пышными рукавами. Сверху — лишь довольно тонкое пальто. А Лапина куталась в пушистую белую эко-шубку, под которой скрывалось длинное кружевное молочное платье. Прозрачное, блять, абсолютно — лишь со специальными вставками в районе белья. Ее объемная грудь, что сводила с ума в свое время и Влада, и Давида, и всех фанатов, была подчеркнута невероятно выгодно. Только волосы Лали не так давно вернула к родному каштановому цвету — в эпоху брака с GSPD она была платиновой блондинкой. А вот теперь снова выглядит точно так же, как выглядела в своем двадцать втором сезоне. Словно возвращается к истокам. Иронично. А у Виолы волосы прямые, длинные и черные, как крыло ворона, с ярко-красными прядями. Тоже покрасила недавно — хотелось добавить собственной готике… немного крови. Как раз под мрачное настроение. — Хэ-э-эй, — тянет Лали при виде Даффи. — Я все же пиздец рада, что буду тут не одна, а с тобой и Серафимом. Ведь… Но договорить не успевает — на территорию заезжает та самая BMW, заставляя Виолу почти окаменеть. Из машины неиронично долбил свежий альбом Виолы. Серафим, на самом деле, блядский мазохист. У него не было возможности просто поговорить с ней, дотронуться именно ее так, как хотел, улыбнуться ей, потому что любой жест внимания с его стороны приводил к тому, что ярко-голубые глаза затягивало первобытной тьмой. Но он мог безостановочно слушать ее песни, даже слишком хорошо считывая намеки едва ли не в каждой строчке. Мог пиарить ее и поддерживать везде любыми способами. Мог позволить себе… мечтать. Иногда, когда его собственные мысли принадлежали ему. Он знал тело Виолы почти что наизусть, но вместе с тем не знал вовсе, потому что никогда не был близок именно с ней. Раздражение копилось, грозясь в любую секунду переполнить и без того маленькую чашу терпения. Не на Виолу, конечно, ни в коем случае. Она здесь — жертва. Серафим знатно обосрался сам. Еще не так давно он был максимально далек от эзотерики, даже угорал со всех этих гадалок и провидиц. Но он был лучшим другом Давида Деймура и всегда максимально близок с его женой, теперь уже с бывшей. Знатного шороха навел пост Лали о том, что она бы хотела, чтобы именно Серафим лишил их дочь девственности. Потому, когда Евлалия загорелась магией, Серафим присоединился к ней. Он вообще всегда был за любой кипиш, кроме голодовки — так и на наркоту в свое время подсел; и чем безумнее была идея, тем с большим энтузиазмом его погранично-СДВГшное нутро включалось в нее. Здесь пару книг прочитал, тут ритуал посмотрел, там атрибутики прикупил… И в итоге уничтожил не только свою, и без того разъебанную-переебанную жизнь, но и жизнь Виолы. «Мальчик мой, — воркует низкий, томный женский голос, и незримые ледяные руки со стальными когтями сжимают его плечи, — ты же знаешь, что любовь — это смерть». Особенно когда тебя хочет древняя богиня первобытной ебли. Несмотря на нежную любовь к своей BMW, Серафим выходит, хлопнув дверью. На нем — неизменный тотал блэк. Под кожанкой — обычная для него майка, но Серафим как будто не замечал, что на дворе — январь и далеко не летняя погода. Морриган не даст ему умереть ни от воспаления легких, ни в петле, ни даже раскатанным колесами собственной машины. В зубах — сигарета, и Серафима страшно раздражало все происходящее. Он бы не пошел ни на какую «Битву сильнейших». Он знал, что здесь будет Виола, а благой цели помогать людям Серафим не преследовал. Пусть сами себя спасают, блять. Нет, его мотивы были мразотно-эгоистичны. Если занимать Морриган работой, у него есть чуть больше времени вдохнуть спокойно. Естественно, проклятые дома с барабашками не истощали безграничных сил богини, но это немного переключало ее внимание, отвлекая ее от Серафима. От Виолы. — Давид сказал не бить никому ебальники, — хмыкает Кайнов, подходя ближе к девушкам. — Но если до тебя доебется Череватый, разрешил не сдерживаться. И только тогда позволяет себе посмотреть на Виолу. Взгляд задерживается на вырезе на ноге всего на мгновение, но Серафиму он кажется блаженной вечностью. Над их головами пролетает стая ворон с отвратительным карканьем, и Кайнов замирает, провожая их взглядом… А потом ограничивается емким: — Пошла нахуй, блять. Морриган оглушительно смеется ему в ухо, и ее смех так напоминает карканье ее блядских ворон. Скорее всего, потом он об этом пожалеет. Но сейчас Серафим едва ли не до хруста сжимает зубы, страшно рыча Виоле: — Ныряй сюда. Замерзнешь. Даром, что идти непосредственно до входа в особняк не так уж и далеко. Но ему просто… жизненно необходимо коснуться ее. Сейчас. А ей больно, блять. Виола Даффи — девочка из хорошей семьи, почти аристократичной. Лучшие музыкальные школы, скрипка, фортепиано, академический вокал. Отец — директор Третьяковской галереи, мать — дирижер Московской филармонии. И дочь, когда захотела петь на сцене, с радостью демонстрировала перезвон колокольчиков в собственном высоком голоске… А на новом альбоме, что попал в руки к Серафиму по блату, в котором каждый трек был посвящен ему, она отчаянно хрипела и почти кричала. Она была такой хорошей девочкой. Даже единственными ее тату были лишь цветочные переплетения на бедре и запястье… И после явления Морриган Виола набила новые — кинжал на верху ребер, острием указывающий в ложбинку меж грудей — к сердцу, и огромного дракона на левой руке, голова которого покоилась на ее плече. Это создавало иллюзию контроля, что ее тело хоть иногда ей принадлежит. А сейчас… Сейчас сердце болит и кровоточит от мысли, очевидного предположения, что Кайнов зовёт ее в свои объятия лишь потому, что боится, что простынет ее тело. Когда температура чересчур повышалась или понижалась, Морриган не могла им пользоваться. И все же… Упустить драгоценные мгновения близости с Серафимом?.. Какая же Виола, блять, слабая. Она ругает себя, мысленно материт, на чем свет стоит, но ныряет под его куртку. Прижимается к его телу своим, близко-близко. До дрожи. И Даффи даже не понимает, кто из них дрожит — он или она. А Евлалия поджимает пухлые губки. Она ведь винила себя в этой истории. Магия Хаоса — шиза ебаная, порушившая многое в ее жизни. Это эзотерическое направление подразумевало под собой работу на личной силе, практически без обращений к эгрегорам. Это истощало собственный почти не восполнимый ресурс. Это и пугало Давида. Это и разрушило их брак. Деймур боялся за молодую жену, не понимал, почему странная магия, построенная на науке, философии и теориях заговора о масонах, ее не отпускает. И ведь… Именно она затащила во все это Серафима. Стоило видеть глаза Давида, когда однажды он пришел домой, а его Лали с его лучшим другом обнаружились сидящими на полу в очертаниях странных символов, начерченных мелом. Оба игрались в магию. И вот… до чего это довело. Кайнов и сам так увлекся, что… Он винил в случившемся с Виолой себя. Но Лали считала, что катализатором всего плохого была именно она. И потому даже невольно задерживается на месте, мнется, топчется на каблуках своих высоких белых сапожек, смотря этим двоим вслед… И, вздохнув, следует за ними, быстро и суетливо нагоняя. Входят в Стахеева они втроем. Минуют гардероб, направляясь сразу в гримерку — Виола отлипает от Серафима сразу, как они оказываются в помещении. Почти отталкивает его от себя, когда чувствует, что из-за его близости тело изнутри заволакивает черным дымом, как на поле боя, душной гарью, что кровь ее во всех венах и артериях густеет… Нет. Он прав. Пошла Морриган нахуй. Лали же тихонько цокает каблучками, прячась за спинами друзей. Потому что, на самом деле, она не была настолько готова ко всему этому, как божилась Давиду. Она чувствует бесовскую энергетику Влада сразу же. Вот только… Сейчас та ощущается не столь агрессивно и надрывно, как почти четыре года назад при их знакомстве. Но стоит их взглядам соприкоснуться… Лапина замирает, невольно делая шаг к Серафиму, ставшему лучшим другом и ей. В одно мгновение Лали даже жалеет, что оделась именно так — всеми прелестями наружу. Но сможет ли он ей помочь, когда… в это же время к Виоле с улыбкой направляется Олег Шепс. Как же он топил за нее на «Реванше»… — Виола! — тошнотворно широко улыбается ей медиум, подходя ближе, чтобы обнять. На сомнительные нежности Даффи не отвечает, но Серафим видит, что руки Шепса опускаются по ее спине гораздо ниже, чем того требовали бы дружеские объятия в знак приветствия. Кайнова ведет. — Ты отлично выглядишь. Готовилась к нашей встрече? Это должен был быть Серафим. Это он должен был ее обнимать, не боясь, что ревнивая богиня изойдется ядом даже из-за крупиц внимания, уделенных не ей. Это он должен был улыбаться Виоле. Это он должен был разглядывать ее ноги и затянутую корсетом талию. Это он должен был прижимать ее к себе. Это Серафим должен был сказать, что он Виолу, блять, любит. Вот прямо по уши влюблен. В собственной голове у него получается валить эту любовь на выкрутасы его больной башки. Людям с пограничным расстройством личности свойственны гиперфиксации, возведение объектов симпатии в статус «favourite person», когда человек идеален для тебя во всем. Морриган верит. И вовсе не обязательно ей было знать, что если бы дело ограничивалось лишь гиперфиксацией, он бы в Виоле уже давно разочаровался. Такова его больная переменчивая натура. Не зря одно время у него подозревали и биполярное расстройство. В память об этом увлекательном времени они с Давидом даже выдали фит — «Биполярная звезда», и всерьез бухали в профессиональный праздник биполярщиков. Больше всего на свете Серафим не хотел, чтобы Виола имела отношение к этой истории. Сам бы он Морриган как-нибудь пережил. Но из всех возможных девушек она, желая познать новые ощущения с полюбившимся ей смертным, выбрала именно Даффи. И теперь девушка, которую Серафим любил, была уверена, что интересна ему лишь потому, что в нее вселяется блядская богиня. У него внутри — мертвое пепелище, разбитые зеркала и тупая, беспросветная боль, с которой Серафим не мог справиться. У него был один способ. После него не становилось легче. Крошил чужие ебальники, избивая до крови… А хотел бы просто упасть перед Виолой на колени, прижаться щекой к ее ногам, и чтобы она его по голове гладила. Тогда бы ему стало легче, Серафим знал. Нельзя. — Знаешь, я тут подумал, — продолжает Олег непринужденно, — мне сегодня ехать на испытание, но, может быть, потом сходим куда-нибудь? Можно в… — Ты один сходишь. Нахуй. Как будто бы только сейчас Олег замечает его. Серафим Шепса ощутимо ниже, но злее и опаснее. Не зря же по нему сохнет богиня войны, блять. Однако даже Морриган Олег не воспринимал всерьез, о чем громко заявил на финале двадцать четвертого сезона, сказав, что Кайнов — не более, чем плохой актер. — Извини? — переспрашивает медиум максимально снисходительно. — Я сказал, — повторяет Серафим убийственно мрачным тоном, — что ты идешь нахуй. Отошел от нее. Бегом, блять. Кулаки с вечно сбитыми костяшками сжимаются. Олег открывает рот, чтобы выдать что-то язвительное, и это стоило бы ему разбитого носа как минимум, если бы между ними вдруг не встал Влад. Для Серафима он — шкаф и перекрывает обзор на Олега почти полностью, что заставляет Кайнова броситься вперед, но Влад его ловит. — Спокойно, — тормозит его Череватый. — Ты ее напугаешь. Но Виола не пугается. За последний год она вполне успела познать натуру Серафима — сколько раз она тянулась к его сбитым костяшкам и ссадинам на лице после очередной драки, желая их бережно обработать? Хах, столько же, сколько Морриган так по-человечески триггерилась, не желая, чтобы Даффи сама чувствовала касания до его кожи, тотчас перехватывая контроль. Она не нужна богине в другое время. Она не выходит на контакт с Виолой, не помогает, но и не вредит. Просто… Периодами использует, как пустую оболочку. Мясной костюм. Но самое ужасное в этом то, что оболочка совсем не пустая, что она обладает сознанием, чувствами и памятью. Памятью, что воскрешалась в самые рандомные моменты, заставляя Виолу вспоминать, как Серафим ее целовал… Но и не ее одновременно. Как он вжимал ее тело в матрас, как водил кончиками пальцев вдоль темных линий тату… Но все это она все равно познавала смутно. Как в дымке. Это всегда происходило постфактум и ощущалось одновременно и как воспоминания, и как мираж, горькие видения, кадры из сериала, в котором Даффи была лишь актрисой. Морриган избрала ее в двадцать четвертом сезоне, едва они с Кайновым встретились. В крови Виолы текла магия кельтов, а ее певческий псевдоним — FATA MORGANA. Иронично. Из-за того, что семья ее отца была родом из Ирландии, богиня решила, что именно ее тело, способное выдержать древнюю магию, ей подойдет, чтобы… Обладать Серафимом так, как хотела с того момента, как он ее случайно пробудил от многовекового забвения. И сейчас Даффи изнутри истекает ядовитой смолью. Ей так хорошо от мысли, что он ее защищает. Ревнует. Но вместе с тем она понимает, что испытывает он все это к ее телу, а не к душе. Вероятно, ему, как мужчине, будет неприятно, если кто-то иной ее коснется?.. Сколько песен она написала о нем?.. Сначала, когда боль ещё не достигла апогея, это были довольно невинные и мягкие «Успокой меня», «Твои глаза», «Дикий райский сад»… Потом — как по нарастающей. «Чужой среди своих». И вот теперь Серафим эксклюзивно услышал целый альбом под названием «Прощай и люби меня». Из него — «В последний раз», «Дисфория», «Memento Mori», «Петля», «Тернии», записанная про участии его друга Андрея… Все о Кайнове. А с ним самим Виола не фитовалась совершенно осознанно. Она сойдет с ума, если услышит их голоса в одной песне, да?.. И сейчас… — Мне не нужна твоя защита, — огрызается Даффи. — Может, я и сама хотела пойти на это свидание. Разумеется, в ней говорит лишь боль, рвущая душу напополам, как в одной из новых песен. Она не считает Олега привлекательным хотя бы на мизер. Он — полный антипод мужчины для нее. Но эти ядовитые слова вырвались как-то сами собой, против воли… потому, закусив кончик языка почти до крови, теперь Даффи почти вылетает из гримерки, не забыв хлопнуть дверью. Случайно вообще-то, но… Финальный аккорд вышел особенно болезненный. А Евлалия застывает на месте безжизненной куклой. Она же точно Барби — проебала все ради пластиковой, успешной и комфортной жизни. Под «всем» она, конечно, подразумевает Влада. Тогда тоже был январь. Двадцать второй год. С финала общего сезона прошел всего месяц. Они сильно поссорились, кричали так, что посуда в сервизе звенела — особенно от высокого голоска самой Лапиной. Череватый хлестко бросил, что, если с ним так плохо, то она может убираться к своему ненаглядному Давиду. А она и убралась. Больше они не пересекались. Теперь тот взрывной чернокнижник — главная звезда «Битвы», а та шебутная полицейская и не полицейская вовсе. Она собирает целые залы, рассчитанные минимум на семь тысяч человек. VK Stadium в Москве в сердечке. Лали внезапно тоже думает о собственной музыке. В своих текстах она чаще стебалась. Выписывала незамысловатые рифмы — все, как правило, о бывшей профессии, но… «Всего лишь друг», например, — о Давиде. Это был больной укол с ее стороны по отношению к Владу. Она ведь действительно убеждала Череватого, что с Деймуром они просто дружат. «Стань моим продюсером» — тоже о Давиде. О том, как все считали, что он сделал ее звездой через постель — в конце даже прямая отсылка на его трек «1984» имеется. Но при этом всем… «Я смотрю MTV» — завуалированно написала о Владе. Все обернуто так, словно тоже о Давиде, ведь в тексте речь о музыканте и таких же музыкальных каналах… Но на самом деле MTV там стоит заменить на ТНТ. А ещё вспоминается трек «Взрослые» — фит с Просто Лерой. Песня о том, как маленькие девочки… неотвратимо становятся большими. «Все они хотели себе хаты и машины, Если бы они знали то, чего они лишились». Так звучали строки в парте Лали. Она лишилась… понимания, да? Потому Давид, при всей своей идеальности в качестве супруга, действительно оказалась всего лишь другом. А на того, с кем они кричали друг на друга, срывая голоса до хрипа, она сейчас смотрела так… так… — Видишь, да? — тем временем насмешливо интересуется Олег у Серафима. Внезапный побег Виолы из гримерки он действительно расценил не как агонию, а как прямое доказательство лояльности именно к нему. — Не мешай нам в следующий раз, пожалуйста. И он проходит мимо Кайнова, не забыв задеть его плечом, направляясь к выходу из гримерки, словно собираясь догнать Даффи. И от одной только мысли о том, что он сейчас снова ее коснется, Серафима ведет. Он резко бросается вперед, как цепная псина, как будто готовый впиться зубами ему в горло, но его снова ловит Влад. Серафим никого почти не узнает. Из рук Влада вырывается, но смотрит как будто сквозь него. Секунды промедления дают Олегу возможность съебаться, а Кайнов решается не сразу. Мечется по гримерке, сначала как будто собираясь сесть, но потом вылетает тоже, хлопнув дверью так, что она могла бы слететь с петель. Поебать. Ему поебать, если она реально… пойдет на свидание… с этим… Если он будет ее трогать… Целовать… У него от одной мысли красная пелена перед глазами. Хоть и вынужденно, но Влад все же остается в компании Лали. Он смотрит на нее сверху вниз. На губах — исключительно дежурная улыбка, и взгляд — как будто сквозь нее. У него сердце сочится сладким ядом и тоской одновременно, и хочется… коснуться ее. Как раньше. А кольца на пальце нет. Влад намеренно избегал любых новостей об их замечательном и, конечно, исключительно дружеском тандеме, но про женитьбу тогда птичка на хвосте принесла. Решила его не драконить? Или что, лучшие друзья поругаться успели? — Если он разобьет Алэху ебало, я их разнимать не буду, — предупреждает Влад как бы между делом. Таким же тоном, как если бы говорил о погоде. Словно у них… никогда ничего и не было. А ведь глупая Лали в свое время… На волне злости и отчаяния она согласилась на одну вещь. Обычно певица, прославившаяся как BIMBO POLICE, писала свои песни сама. Но самый первый сингл, вышедший вскоре после расставания с Владом, — нет. Ебучий «Мальчик на девятке». Эту песню написал Давид. И все там было так завуалированно, что и сама Лапина не почуяла подвоха сразу. Но строки… «Я кружилась с ним на танцплощадке А ты и дальше будешь одинок Только больше не надо слов Не нужна мне твоя любовь Убегу от тебя и сяду на такси Только дело совсем не в нём Извини, но ты ни о чем Я не буду с тобой и даже не проси» Это Давид написал, да. Так хотел, чтобы это прозвучало ее голосом на всеобщее обозрение? А она, преисполненная обидой на бывшего, согласилась. Они с Владом сошлись не сразу. Вообще-то Лали… была ему до сих пор должна за то, что он вывез из Украины ее двоюродную сестру — Иру Прощину, известную всем как Певчую на похоронах. Она была ученицей Череватого. И именно она подкинула кузине идею тоже принять участие в «Битве». В одном сезоне с ее наставником. Они даже жили в одной квартире, когда ещё финансы не позволяли шиковать. Лали и Влад сближались медленно, но верно. К середине сезона все завертелось — сначала взгляды, потом — поцелуи, итог — секс и отношения. Тогда ей казалось, что она поступает правильно, направляя следствие на Левина. И из соображений, что какого хуя человек в розыске светится на ТНТ, и… потому что тот тогда не нравился Владу. За что боролась, на то и напоролась. А ведь они… Даже не успели признаться друг другу в любви. Ни разу. Больно гордые были, да? Он изменился. Она тоже. Сейчас Лали смотрела на него и видела… Такого взрослого и мудрого мужчину. Не того молодого чернокнижника, что взрывался по поводу и без. У него даже взгляд поменялся. Тон. Вообще все. А она?.. Чего полезного сделала за это время Лапина, кроме того, что обосралась по всем фронтам, вновь вернула девичью фамилию и окончательно загубила жизнь лучшего друга? Ей бы по-хорошему за Серафимом убежать. Но считает, что не имеет права — она всему виной. Да и… Послушал бы он ее сейчас? — Я тоже, — выдыхает Лали, и если тон Влада звучал почти буднично, то ее собственный — нервно. — Знаешь, я ведь… Больше не в полиции. Справедливость — больше не мое дело. И хочется ведь сказать, что больше и не замужем. Но как тогда будут выглядеть все эти подарки от Давида, совместные отпуска?.. Всего лишь друг. Ага. — Не ее дело, блять, — вдруг звучит хрипловатое фырканье со стороны. Максим бы хотел не держать зла — несмотря на работу с дьявольщиной, он не был злопамятным человеком. С годами так вообще стал безмерно отходчивым. Но молчать так и не научился. Да и не хотел. Лали лишила его двух лет жизни. Два чертовых года он провел за решеткой, потому что она обиделась, что он обошел ее капризного чернокнижника. И пусть сейчас Левин относился лично к Владу очень даже хорошо и весьма тепло, эта девушка… Ментовка есть ментовка. До конца жизни. Как клеймо. Как и у него — сиделец. Зэк. За то время, что он чалился, она строила успешную карьеру. Катается на розовеньком «мерсе». Он в окно видел. — А вы, ребятки, снова разговариваете? — вновь вкидывает Максим. — Надеюсь, это не значит, что твоя сержантка снова будет копать под каждого, кто тебя обойдет, а, Влад? — Успокоился бы, — фыркает Ангелина. Эта история — не менее сложная, учитывая все те письма, что Левин писал Изосимовой из своего заключения. Ни на одно она не ответила. Влад и Лали. Серафим и Виола. Туда же, кажется, Ангелина с Максимом. Закрыли Дом-2, чтобы устроить его подобие на «Битве Сильнейших»? — Да брось, — ослепительно улыбается Александр Шепс, отмахиваясь от Левина. — Я весь «Реванш» ее тащил точно не ради Череватого. Да. Когда потасканный медиум сиял искусственными зубами при виде Лали, перекашивало от отвращения даже Викторию Райдос в соседнем судейском кресле. Собственно, как и сейчас. Еще буквально два года назад Влад бы взорвался так, что дело бы точно дошло до драки. Даром, что неугомонный Олег сейчас либо рыщет по всему особняку в поисках Виолы, либо, наоборот, носится от разъяренного Серафима — Череватый бы нашел, с кем сцепиться. И даже если бы не стал махать кулаками, то какую-нибудь порчу точно бы наслал. Чтоб все ноги-руки переломали и обосрались одновременно, и подтереться не могли. Но сейчас он молчит. С лица бывшей взгляд опускается ниже. Кружевное и буквально прозрачное платье не оставляет никакого простора для фантазии, но ему и не нужно фантазировать. Влад и так прекрасно знает ее тело. Знает, потому что так много раз вжимал в матрас, ласкал, целовал… Так много раз оставлял свои следы, которые буквально кричали о том, что эта женщина — его, чтобы никто даже заглядываться не смел. Один посмел. И хотя сейчас внутри все откровенно бесоебит от того, как она сейчас близко, Влада быстро отпускает, когда он представляет, как ее трахает ебучий Давид. Мерзко, что пиздец, и к горлу сразу подступает тошнота, но все хорошее, что у него еще осталось к Лали, как клин-клином вышибает. Она свой выбор сделала. Сам Влад — тоже. Третьего в отношениях не потерпел ни прежний взрывающийся с любой херни Череватый, ни нынешний, преисполненный и по-своему вознесенный. Ебучий Давид же хотел не просто быть третьим — он так очевидно пытался сместить самого Влада своими подарками и поездками, что Череватый искренне не понимал, как Лали, не дура вовсе, могла этого не замечать. Пусть. Счастья им там, здоровья, денег побольше, толпы фанатов. Может, плодиться и размножаться начнут, нарожает она ему маленьких Давидиков. Исключительно в рамках дружбы, естественно. Так все друзья и делают. И потому сейчас он — а далось это и в половину не так легко, как хотелось бы — заставляет себя отвернуться от Лали и переключиться на Левина, самым непринужденным тоном интересуясь: — А шо, есть, за что доебаться? А бабонька-то в курсе? Ангелина-а-а-а… И отходит подальше от Евлалии, даже проигнорировав слишком очевидный подкат от Александра и его сальной взгляд на ее открытую фигуру. Лали вовсе не обязательно знать, каких трудов стоило ему сейчас уйти. Не смотреть. Не разговаривать. Продолжать делать вид, как будто ничего не было. А может, и не было. Просто друг, да? Но вскоре дверь гримерки снова с грохотом открывается — кажется, с таким составом команде ТНТ скоро придется менять в историческом памятнике все двери. Серафим возвращается. Один. С разбитых костяшек сочится кровь, но, судя по общей целостности, разбил он их не об лицо Олега. Тем не менее, Кайнов ревностно влетает перед Лали, закрывая ее собой от Александра. — Съебался в страхе, блять. Отойди от нее, — рычит Серафим в итоге. Он не пошел за Виолой, прямым текстом обозначившей, что нахер он ей не сдался. Не пошел и гонять Олега. Пусть милуются, блять. Просто… на улице в мясо разбил руки об первую попавшуюся стену. Легче не стало. Да и могло ли вообще? А в Александре спеси хоть и много, когда рядом появляется человек, реально способный ее сбить — и не словами, а кулаками, вся его игривость по отношению к большегрудым дамам улетучивается мгновенно. И все равно он позволяет себе фыркнуть и задрать нос, но ретируется все равно как по щелчку пальцев. А Лали взвыть готова. Все это участие в новой «Битве Сильнейших» заранее кажется катастрофой. Магия Хаоса, ага. Гораздо хуже, когда Хаос настигает вплотную, затрагивая максимально личные сферы. И самое ужасное в этом всем то, что в случае с Владом эзотерика была не причем. Они разрушили все сами. — Сим, — Лапина мягко касается плеча лучшего друга. — Пойдем, я тебя обработаю, хорошо?.. Ведь она может спокойно рядом с ним находиться — Морриган никогда не зарилась на тело Лали. Тут все просто — мифология, откуда прибыла конкретная богиня войны, была культурой порядка, несмотря ни на что. Даже кельтский крест — один из символом равновесия, как и инь-ян на Дальнем Востоке. Хаос лучше всего постигли в Древней Греции. Собственно, и слово-то придумали они. Ещё с Хаосом работали египтяне. И да — ебучие масоны, чьим знаком был все тот же треугольник — по сути, пирамида в плоскости. Морриган не могла использовать тело той, чья энергия ей не просто чужеродна, она противоречит всему ее естеству. А вот другое дело — Виола… Родная и максимально подходящая. А Лапиной хотелось лучшего друга поддержать. Серафим всегда делал это в ответ, но сам сейчас выглядел так, будто почти достиг критической точки. И она его понимала. Потому, подав знак молодой администраторше, что явно пребывала в ахуе с развернувшегося перед ней перфоманса экстрасенсов, Лали вскоре забирает у нее бутылек с перекисью и упаковку ватных дисков. Пусть хоть так будет. — Выйдем? — тихо интересуется она у Кайнова. Не хотелось бы, что Влад решил, что у нее появился очередной всего лишь друг, да?.. Серафим кивает совершенно бездумно, не вникая даже, на что соглашается. Он обещал Давиду, что побудет охранной псиной для его бывшей жены, которая сейчас как будто ему даже ближе, чем во времена брака. Если Лали хочет уйти — без б вообще. Он с ней пойдет. Хоть на край света. Его все равно, наверное… только Давид и Лали ждать будут. Выходя из гримерки, Кайнов не забывает страшно зыркнуть на всех представителей мужского пола, но ответным взглядом его награждает только Влад. Так-то именно к Серафиму у него никогда претензий не было. Но сейчас Череватый шутливо отдает ему честь, мол, понял, принял, нахуй схожу самостоятельно. А у самого-то внутри все крутит, вертит, опять ядом сочится. Какая же она все-таки, блять, заботливая со своими просто друзьями. Всем бы такую подругу пожелал. Когда надо — разбитые костяшки обработает, а когда не надо — выскочит замуж и с тобой переспит. А чего бы и нет? Так все друзья делают, разве нет? И в жизни даже самому себе не признается в том, что внутри все равно сидит страх — а было ли все, что происходило между ними, реальностью? Или Лали изначально дружила со своим блядским Давидом, а Влад так, просто внес немного разнообразия? Стал поводом написать еще какую-нибудь песенку. Марбас-Толик смеется, аж заливается. Череватому, хоть он и стебется сейчас над Левиным, не смешно вовсе. А Евлалия и Серафим тем временем просто уходят в соседний с гримеркой коридор, где устраиваются на одном из широких подоконников. Только тогда до Кайнова и доходит, что она затеяла. При соприкосновении с его ободранными костяшками перекись шипит и пузырится, но Серафим не чувствует боли. В этот момент он вообще, блять, ничего не чувствует — только смех вороньей богини врывается в больную голову сверлом, перемалывает все кости и оставляет от его мозгов лишь одни кровавые ошметки. Серафим не хотел, чтобы здесь была Лали. Нет, он бесконечно ее любил, но исключительно как лучшую подругу, всегда защищал, поддерживал, уважал и видел в ней гораздо больше, чем тупенькую бывшую блондиночку на розовом мерсе и с огромными сиськами, которые входят в комнату вперед нее. Лали хорошая. Очень. Серафим ее никогда ни в чем не винил. Но он так… так сильно, блять, хотел, чтобы рядом с ним сейчас сидела Виола. Он бы дал тому же Олегу избить себя до кровавых соплей, чтобы только она была рядом, чтобы дула на пузырящиеся ранки, ворчала, что он придурок, и касалась так нежно, как умела только она. И чтобы при этом Серафима не перекручивало всего внутри от страха, что однажды Морриган надоест, что он испытывает теплые чувства к ее сосуду, и она пожелает Виолу убить. Ее любимый способ — заставить человека взорваться изнутри, но сделать это так медленно, чтобы он успел все осознать. Богиня сама говорила об этом. Серафим ведь всего этого не хотел. Сука, не хотел! Ему просто захотелось… попробовать. Но банальные демоны и барабашки — это слишком просто, так для себя решил великий и ужасный маг и чародей. И тогда вдруг потрепанная книжонка с разными мифологиями, которой зачитывалась Лали, свалилась с ее полки и открылась перед ним именно на странице, посвященной богине Морриган. И у него получилось. Получилось разрушить свою жизнь, разрушить Виолу. Влюбиться в девушку, которая никогда не захочет быть его. Сука, это же надо было так… так… — Неужели она не понимает? — вдруг полузадушенно хрипит Серафим, не отрывая взгляд от того, как Лали обрабатывает его руку. — Неужели не понимает, что я не могу… не могу говорить прямо… Лапина только поджимает губы. Виола никогда не была с ней открыта — впрочем, как и со всеми остальными. Она все держала в себе, выливая боль исключительно в музыке. Но… Однажды был момент, когда Даффи, набравшись красного ирландского эля, кое в чем призналась. Как-то ещё во времена «Реванша» она выпалила Серафиму, что в него влюблена — но сразу же испугалась так сильно, что сделала вид, что сказала это не она вовсе, а богиня в ее теле. Отсюда и родились строки: «теперь проклинаю тот вечер, когда тебе я сказала, что влюблена». Песня «В последний раз» с грядущего альбома. — Слушай, мы… — выдыхает Лали, заклеивая ранки дурацким пластырем со Скуби-Ду. — Мы обязательно со всем разберемся, хорошо? Пока она не имела представления, как, но… Хаос не может быть вечен, верно? Об этом говорила синергетика, об этом говорила теория симметрии Хаоса. То, что на одном уровне не подается ни контролю, ни объяснению, на другом — четко упорядочено. Так британский ботаник Роберт Броун смотрел на движение пыльцы в капле воды. Так австрийский физик Людвиг Больцман говорил о флуктуации, когда молекулы упорядочены, имея четкую структуру из таблицы Менделеева, но в то же время кванты, более низшая форма организации материи, ведут себя хаотично. Так и ураганы представляют собой Хаос, но при в конечном итоге подчиняются определенным законам в своем поведении. Это сложная система. Как снежинки — все это самоорганизация из ничего, из бездны, являющейся началом всего. Так случилась эволюция. Порядок родился из Хаоса. Так считают практически все существующие в мире мифологии. Но многие философы говорят о том, что однажды и Порядок закончится, вернувшись к началу. Сюда же можно отнести прозаичные и привычные всем черные и белые полосы в жизни, да? Ничто не может быть плохо всегда. Фантастические мысли для девушки, что всего лишь хотела быть ментом, а потом запела незамысловатые песенки, рифмуя стрелочки на перестрелочки. — На каждое действие должно быть противодействие, — продолжает Лали, однако, звучит совсем не пафосно, наоборот, почти шепчет, вкрадчиво поясняя: — И на любую силу должен найтись кто-то сильнее. Морриган не сможет доставать вас вечно. В конце концов, несмотря на всю свою изначальную мощь, языческие боги уже не были в таком почете в современном мире. Может… Тот же демон Гоэтии смог бы обуздать воронью королеву?.. Если бы только Влад не ненавидел Лали, хах. Во времена их отношений и общего сезона все было сложно. Лапина помнила, как Череватый и сам мучился оттого, что не мог Марбаса контролировать. Это делало их обоих практически бешеными. И она не знала, как дела у этих двоих обстоят сейчас. И тем более — понятия не имела, вовсе согласился бы ли он помочь ей и ее другу, что так же является другом и Давида. — Она ведь… Знаешь, Сим, ты не слушай все эти бравады про свидания с Шепсом и прочее. Просто, когда все сложно… Есть у нас такое женское… Желание уколоть. Так же было в свое время у самой Лали. Ей сказали съебаться к Давиду — она съебалась. И у них все зашло далеко, да. Аж до замужества. Но вся правда было в том, что даже в лучшие моменты брака она все равно не чувствовала, что все делает правильно. Развод вот… Развод был правильным. Как будто до этого все решения были приняты сгоряча, ведь, на самом деле, касаясь тату Деймура на шее в виде масонского треугольника, Лали всегда думала о кадуцее на том же самом месте у Влада. Еще одна жесткая ирония судьбы. — Женское желание уколоть, — глухо повторяет за ней Серафим. И на смену звенящей пустоте приходит стихийное раздражение. У него вообще всегда были проблемы с контролем агрессии — закипал быстро, остывал очень медленно. И сейчас Лали невольно заставляет его вспыхнуть снова. — Уколоть, блять. Он аж подрывается. Резко, как и всегда. Морриган смеется, чувствуя родную энергию войны, подливает масла в и без того разгоряченную душу, ведет языком по сонной артерии, а ему блевать хочется. От ее существования вообще, от Лали, которая сейчас говорит какую-то херню, от Виолы, которой рядом нет. От самого себя. — Уколоть, блять, — повторяет он еще более нервно. — А когда повыебываться страсть как хочется, нет желания подумать, что есть и вторая сторона? Которой, блять, и так херово, а тут еще эти… желания уколоть. Ну, добьешься своего. Станет еще дерьмовее. И че, хорошо что ли? Ежегодные чекапы врачей, которые Серафим посещал только потому, что Давид настаивал, были однозначны. Его организм работал на износ. Конечно, Морриган не даст ему умереть от суицида или иных причин, но вряд ли ей под силу восстановить невысполняемые ресурсы. Скорее всего, одним днем его сердце тупо остановится, не вывозя постоянного слишком близкого контакта с богиней. Ему в этом году исполнится тридцать один. Трещит по швам он не только физически, но и морально. Серафим ненавидел себя. Ненавидел, блять, весь мир, который допустил такую хуйню с ними. Ненавидел Виолу, которая включила дурочку. Как будто правда не понимает, что не может он, не может, блять, в любви признаться! А больше всего на свете хочет. Просто хочет… рядом быть. Морриган не даст. У него вселенная трещит по швам, и Серафим буквально чувствует, как менталка крошится без шанса восстановления. Он уже не верит ни в какое «все будет хорошо», «мы справимся». Ну, может, и справятся. Когда он сдохнет, Морриган перестанет от него питаться, не найдет себе нового подходящего любовника и, возможно, наконец уйдет в небытие. — Ты вот… ты вот когда к Давиду ушла. Ну, назло. С желанием уколоть, ага. Ты думала, что оставляешь после себя? Что не только тебе плохо? Да нихуя, я уверен, — продолжает Серафим. Его безбожно несет, башню рвет, блять, и весь поток яда и боли, к сожалению, выплёскивается именно на Лали. — А я, сука, тоже себя ненавижу. Каждый ебучий день. Потому что не могу сказать ей того, что хочу. Потому что, блять, хочу с ней быть, а не могу. Потому что я нихуя не могу. И ради чего? Чтобы получить по ебалу вот этим «Мне не нужна твоя защита», «Я хочу упиздовать на это свидание», да? Он же, блять, никогда ее не обижал. Ни словом, ни делом. Морриган, одинаково управляя и им, и Виолой требовала первобытной грубости — он старался быть нежным, насколько мог. Отдать ей свою куртку там, притащить кофе. Анонимные доставки каких-нибудь подарков. Увезти до дома, когда получалось. Сука, песни посвящал! И чтобы что? Чтобы она включила какую-то обиженку? Как будто он не пытался. Как будто он не делал все, что мог, переламывая себя, стараясь быть как можно более аккуратным, чтобы Морриган не среагировала. Впереди меня лишь пустота, неизбежный путь ко дну Я хочу, чтоб ты смеялась, когда я умру, когда я умру Перелёты, туры, поезда, мы разъёбываем всю страну Чтобы ты охуенно жила, когда я умру, когда я умру — Да идите вы тогда нахуй, если уверены, что хуево может быть только вам, — едва ли не рычит Кайнов. Сбитые костяшки, только начавшие подсыхать после перекиси, ноют снова, но ему поебать. — Это не желание уколоть, Лаль. Это ебанный пиздец. У него аж новые пломбы в зубах трескаются от напряжения, кажется. Серафим затихает. От злости его трясет, но забирать свои слова назад он не собирается. Даже не знает ведь, как четко попал и в состояние Влада в том числе. Влада, который не знал, были ли их с Лали отношения хоть когда-нибудь искренними. — Пошли, — по итоге хрипит он. — Скоро съемки. — Пошли, — не менее глухо отзывается Лапина, тихонько сползая с подоконника, на котором до этого сидела, застыв так, словно ее ударили. В большущих карих глазищах стоят слезы, но Евлалия хлопает ресницами, стараясь их сдержать, лицо прячет, чтобы покрасневший нос видно не было. Она ведь… не имела в виду то, что Серафим подумал. Она не пыталась оправдать ни Виолу, ни себя. Лишь… хотела донести, что кто-кто, а Шепс — не препятствие. Да, им была Морриган. Но… Лали ведь искренне хотела помочь, разобраться со всем, эту проблему устранить. И про Даффи она сказала лишь то, что та ведет себя так из-за душевных терзаний, а не потому, что ей плевать на Серафима. Как раз-таки наоборот. А если чувства есть… Значит, должен брать и шанс? Речь ведь шла именно об этом… Но в ответ она получила крики, от которых аж вся съежилась, ее послали нахуй и напомнили о самом болезненном расставании в жизни, в котором она и без того винила себя постоянно. Возможно, сейчас Лали опять жалела себя, да. Как Кайнов ее и упрекнул. Но… Разве не может быть обидно, когда ты стараешься помочь? Может, говоришь вещи неправильные, ненужные, того не осознавая. Но ты стараешься. На его пластырях вновь выступает кровь. Видимо, это она делала тоже зря. — Извини, — только надрывно и чуть гнусаво шепчет Лапина, стараясь случайно не шмыгнуть носом. — Я не хотела тебя обижать. Нет, она не держит на друга зла. Слишком мягкой стала за то время, что прошло с тех пор, как из полиции ушла, наверное. Раньше была такая, что палец в рот не клади. Влад это на себе и познал. А Серафим взрывным был всегда, на это глупо обижаться по-настоящему. Особенно учитывая влияние богини, выпивающей из него последние соки. Тем не менее, сбегает Лали все равно первой — вновь так быстро цокает каблучками, что в достаточно узкой юбке едва не путается. Хотелось уговорить себя не разрыдаться — хотя губы заметно тряслись. Этот день должен был стать новым стартом, но вместо этого ощущался, как похороны. О какой там вере в лучшее она думала, когда сюда ехала?.. Успевают они с Серафимом, действительно, к самому старту съемок — оказывается, на их поиски уже собирались отправлять администратора. Виола тоже обнаруживается здесь, но не похоже, что она проводила время в компании Олега — слишком его сторонится, а аромат ее духов заметно перебивает запах сигарет. А раньше-то не курила, голос берегла. Запускают в готический зал их в вполне очевидной последовательности — первым, как победитель последней «Битвы Сильнейших», идет Влад. Разумеется, закадровый голос подчеркивает весь его длинный, без остановок и передышек, четырехлетний путь на проекте. Далее — Виктория, два Шепса, как ещё одни представители старой гвардии. Лали запускают следом, как первую из реваншисток, и от Левина ее, слава богу, отделает идущая перед ним Ангелина. А вот потом… Виола и Серафим. Разумеется, их ставят рядом — участники одного сезона. Последняя утвержденная экстрасенс, благодаря голосованию зрителей, и последний и действующий победитель. Лали комкает кружевной подол взмокшими от нервов ладонями. Возможно, в самых уголках глаз аккуратные стрелки все же немного потекли, и под осветительными приборами на камерах это все же будет заметно. А руки Виолы, напротив, холодные, как лед. Слишком долго простояла в тени особняка на заднем дворе, выкурив не одну сигарету подряд. Да, она, немного остыв, успела уже пожалеть о своих неаккуратно брошенных словах в гримерке, но… Искренне полагала, что ее извинения никому не были бы нужны. Но на Серафима все равно косится. Поджимает губы, бордовый тинт на которых уже немного поблек, когда видит пропитанные кровью пластыри на его сжатых кулаках. Торжественные речи Башарова сейчас кажутся какой-то насмешкой. Как тосты за здравие на поминках. А когда он заканчивает с неуместными поздравлениями, то не может не уколоть Виолу отсутствием синей руки. — Она мне и не нужна, — ровным тоном подмечает Даффи. — А золотая? — Посмотрим, — она неопределенно пожимает плечами. Участвовала в новом проекте ведь не ради победы. И не ради денег или славы. И даже не ради помощи людям. Просто… пустоту заполняла, да? Повышенная деятельность, работа на износ хорошо помогали. — Я бы другую хотела. — Какую? — немедленно уточняет Марат. Окровавленную вообще-то. Вот ту, что меньше, чем в метре от нее воинственно сжимается и разжимается. — Посмотрим, говорю же, — устало закатывает глаза Виола, явно давая понять — пусть навязчивый ведущий от нее просто отстанет. Но тот, неугомонный, только аж языком цокает, рассматривая то ее фигуру, то Евлалии. И если Даффи держится твердо, то Лапина заметно ежится. — Вы бы слюни подтерли, — самым обманчиво невозмутимым тоном советует вдруг Серафим. — Вам полезно, девушка приятно. Башаров в этот момент хватается за подбородок, но, обнаружив, что он сухой, только страшно конфузится. Кайнов недобро скалится в ответ, а Череватый во главе ряда экстрасенсов ржет, даже не скрываясь. Урыл, получается. Да и пока Влад ловит смешинку, ему гораздо проще было делать вид, что его ни капли не колышат блестящие от сдерживаемых слез глаза Лали. Марбас сыплется, что он пиздабол. Влад в этом плане с ним полностью согласен. Традиционные ссоры экстрасенсов, открывающие сезон, продолжаются. Башаров вспоминает, как Ангелина отпиздила Левина и подарила ему резиновый член, и в честь этого включает режим сводника. Александр сообщает всем, что подготовил подарок для Серафима, но под его тяжелым взглядом затыкается и вдруг передумывает. Ну и славненько. Меньше придется тратиться на новые искусственные зубы. Он и в сезоне-то по праву прославился как самый агрессивный из экстрасенсов, успев ни единожды поцапаться с Левиным, в том числе и за Лали, постоянно цепляться к Сакову и заработать себе целый клуб хейтеров, когда наехал на краша девочек Арти. Другая половина девочек, правда, Серафима страшно жалела, ведь к тому моменту неугомонная Дарси уже слила инфу и про мефедроновую зависимость, и про все беды с башкой. Маленькие пиздюшки вообще очень любят романтизировать стремительно утекающие крышаки и психотравмы, да и тексты песен Серафима были более чем красноречивыми. Сейчас ничего не поменялось. Стало даже только хуже. И ставку во всех грядущих скандалах Башаров делает именно на него. Но пока решает многозначительно поинтересоваться: — Владислав, Евлалия… Я все хотел спросить… как ваше ничего? — Какой же у вас язык поганый, а, — почти что восхищенно вздыхает Череватый. — Нет у нас ничего. И никогда не было. И больше не будет, он в этом уверен. Но Башаров вдруг хватается жа сердце и в притворном изумлении выдает: — Но как же так? Я был уверен, что после того, как Евлалия развелась со своим супругом… — Индюк много думал да в суп попал, — фыркает Серафим. — Ни на что не намекаю. Никак не комментирует это и Влад. Но взгляд, направленный на Лали, теперь… странный. В нем смешивается недоумение, слишком очевидная издевка и вселенская тоска. Развелась, значит. Теперь решила вернуться к другому просто другу? Блять, да был ли для нее Влад когда-нибудь хотя бы другом… Наконец переходят к объявлению троек. Вообще-то, все было известно заранее, но Серафиму, признаться, просто было похер, поэтому то, что на испытание они едут с дражайшим Оледжио, для него становится сюрпризом. Приятным для самого Кайнова, максимально неприятным для младшего Шепса. Третьей с ними отправится Ангелина, сходу заявившая, что разнимать мальчиков она не собирается. Серафим примирительно поднимает руки вверх, но даже не собирается что-либо обещать. В конце концов, его вряд ли кто-нибудь мог бы сдержать вообще. И на этой ноте чуть скомканный готзал наконец заканчивается, и первую тройку провожают на выход, но Серафим задерживается. Тормозит перед снова сбегающей Лали, чуть смущенно бурча: — Извини, Лаль. Я не хотел тебя обидеть. Крышак совсем едет. На замершую так близко Виолу старается даже не смотреть. Сама же сказала. Не нужно ей от него ничего. Кольнуть хотела, обиделась — уже поебать. Кто он, блять, такой, чтобы навязываться? — Все в порядке, — чуть ломко, но мягко улыбается Лапина. — Правда. Удачи тебе на испытании, Сим. На него она действительно не злится. Только на себя. Ведь… сказал-то все по факту. И потому Лали даже делает шаг ему навстречу, чтобы обнять… и в последний момент тормозит, невольно оборачиваясь на Влада. Всего на мгновение, но ей этого достаточно. Он во всеуслышание сказал, что между ними никогда ничего не было. И в этот момент у Лали внутри все рухнуло до такой степени, что она не обмолвилась и словом за весь готзал. Как язык проглотила. Сама виновата, да. Но ведь это все… неправда. Между ними было всё. И все эти чувственные касания, сплетения тел… Любовь. Настоящая. Это Лали поняла лишь по прошествию времени и пиздец, блять, как жалела, что не успела сказать этого вслух. Осознала слишком поздно. Наверное, в день свадьбы с Давидом. На ней было пышное платье, такое прям ретро-ретро, как их мамы в СССР носили. А он нацепил кожаный плащ и темные очки. Этакие бандиты из девяностых. Стильно, да. Во вкусе Лали. Но… Внутри-то совсем ничего не екнуло. Напротив — болью истекало, сочилось прям. Она поставила свою подпись в ЗАГСе, позволила надеть простое золотое кольцо себе на палец, надела и Деймуру в ответ. А ведь… Всю церемонию на двойные двери зала пялилась. Все представляла своим чересчур живым воображением, что могло бы быть как в кино. Они бы распахнулись, ворвался бы ее бешеный чернокнижник, она бы бросила букет на пол, стащила с себя фату, придерживая подол платья, понеслась бы к нему… И так бы и сбежали. Прям как в старой мелодраме, да. Лали не улыбалась ни на одной из свадебных фотографий. Нет, Давид умел ее рассмешить. Всегда. Но только не в тот день. И сейчас она раз за разом пуляет взгляды в сторону Влада. Будто хочет заставить себя не смотреть, а не может. Сама от себя такой реакции не ожидала, когда только ехала. — Ты это… — тихо продолжает она, вновь обращаясь к Серафиму, но продолжая глядеть то в пол, то на Череватого. — Размажь там этого недопевца. Ага. О песнях братьев Шепсов они были наслышаны все, к превеликому сожалению. — Да, — вдруг подает голос Виола, делая шаг вперед вместо Лали. — Размажь, пожалуйста. И… Будь аккуратнее, ладно? Возможно, богиня войны повлияла на ее личность куда сильнее, чем Даффи думала. Да, ей было больно, а боль может заставлять души меняться до неузнаваемости, но… такой язвительной она никогда раньше не была. Я вас никак не потревожу Если пройдусь по тем садам Где наша дрожь плыла по коже И вдруг терялись все слова Я в вас влюбляться впредь не стану Я только лишь тайком взгляну Как кто-то зашивает раны Эта ее песня называлась «Прости». Ласковая, нежная, трагичная. Не такая, как новый альбом. Ее Виола написала во времена их с Кайновым общего сезона. «Пройдусь по тем садам» — такая очевидная отсылка к его «Мертвым цветам». А вот это… «Тайком взгляну, как зашивают раны». В тему сейчас. Поняла же, что руки ему Лали обработала. Больше никто такой детский пластырь налепить не мог. И видно ведь, что она и сама хочет потянуться к его руке. Мнется, губы жует. Но изнутри вновь что-то вибрирует. Глаза почти заволакивает тьма — рябит с глитч-эффектом. Этот момент у них хотят забрать. И потому Даффи делает такой же поспешный шаг назад, как до этого сделала вперед к нему. Серафим бы, может, и рад был подойти сам. Обнять так крепко, чтобы аж тонюсенькая талия захрустела, сгрести в буквально медвежьи объятия. Но он чувствует даже самые мелкие колебания в пространстве, связанные с Морриган, прекрасно ощущает, как она лезет вперед, почувствовав, что сейчас может произойти момент неугодной ей близости. Может, Виолка и на эмоциях ляпнула. Его тоже в такие моменты несло страшно. Но вместе с тем — срываясь на кого-то, Серафим часто говорил то, что не выдал бы в обычном состоянии. Не в спокойном, потому что спокойным он никогда и не был, а просто… чуть менее гневливом, чем обычно. Так что сейчас ему так мерзко кажется, что Виола права. Только ей не от него ничего не надо. Ей его не надо. Вот вообще, как явление. С ним хуже только. Морриган настигает Виолу, когда Серафим рядом. Так что… он уже даже не обижается. Ходячая, блять, руина. — Ага, — рассеянно откликается Кайнов, прежде чем все-таки покинуть готзал, уже не оборачиваясь. В машине Олег задирает свой огромный шнобель и все двадцать пять подбородков, но молчит. Неинтересно маленькому сраться, пока камеры выключены. Серафиму тоже пока не хочется, поэтому он отворачивается ото всех, врубая музыку в наушниках, и впервые за долгое время все-таки переключает треки FATA MORGANA. От песен Лали и Давида тоже отказывается, но зато сказочное душниловство Андрея попадает четко под настроение. Хотелось бы, как Рейнгардт. Наплодить себе сисястых богинь, которые тебя безоговорочно любят и защищают, и жить припеваючи. Серафим уже просил его сделать что-нибудь с Морриган, но Андрюха не взялся. После того, как превратил свою бывшую, раскатанную по асфальту чужой тачкой, в неведомую крокозябру, которая не дает ему жить — сказал, что нет. Серафим не обижался. У него просто уже не было сил. И даже эта злость на весь мир — и не злость в полной мере, а тупо… безнадега. Как он, блять, мог верить в то, что Лали обещала, что все будет хорошо, если с каждым днем все становилось только дерьмовее? Был бы хотя бы какой-нибудь проблеск, может, он бы еще держался. А пока… Такое лютое желание нахуяриться. Ожидаемо, что пиздеть в следующий раз Олег начинает только тогда, когда им включают камеры по дороге к отелю, откуда экстрасенсы уже отправятся на свое первое испытание. И как по команде, Шепс заводит свою шарманку с театрально трагичным: — Я не понимаю, как ты будешь помогать людям, если ты даже себя контролировать не можешь. Хорошо, что между ними сидела Ангелина. Иначе мясо началось бы уже сейчас. — Опачки, — фыркает Серафим. — Че еще интересного расскажешь? — Начинается, — вздыхает Изосимова. — Сижу между панком и медитатором. Серафим, вот ты знаешь, что вся эта агрессия в роке и субкультуры могут притягивать… «Ещё и бесню» — хотела сказать Ангелина, желая увести разговор в другое русло. Разнимать она, действительно, никого не собиралась, но если они решат сцепиться прямо в машине, пока она сидит посередине, придется достать серп, и тогда будет плохо всем… Потому что Ангелина Юрьевна тоже вспыхивала, как спичка. По Левину все заметить успели. К Кайнову она претензий не имела — чувствовала рядом с ним истоки божественного начала, а это значило лишь то, что мальчик он талантливый, пусть и немного буйный. А вот к Олегу колдовка благосклонна не была от слова совсем, чего совершенно не скрывала. Поэтому серпом бы, скорее всего, получил именно он. Но… ситуацию вдруг спасает телефонный звонок. Потому что Виоле дома спокойно не сиделось. Она давно жила отдельно от родителей — доходы позволяли снимать свою квартиру. Да и те… Мягко говоря, не одобряли нового имиджа дочери. Они были и против ее участия в «Битве», а после сезона вечно говорили о том, что она меняется на глазах в худшую сторону. Талант скрипачки загубила, пела на андеграундную аудиторию, делая творчество все мрачнее и мрачнее с каждой новой вышедшей песней. Не нравилась им и компания Серафима. Рокер, матерящийся в песнях, с татуировками на лице. Про рейв Евлалии и Давида и говорить нечего — подобное задирающие носы аристократы вообще за музыку не считали. И потому Даффи навещать их не любила. С Лапиной они общаются, да, но не так уж и близко, с Деймуром — вовсе нет, потому разговоры о них она стерпеть ещё могла. Осуждения Серафима — нет. Вечер после съемок вышел тревожным. Виола металась по квартире, потом обессилено лежала на кровати, снова металась и так по кругу. Энергия то была, то ее не было. То она казалась взрывной, оранжево-огненной, то ресурс исчерпывался до нуля. Диапазон от чистой ярости до тотального опустошения. И все потому, что… Где-то глубоко внутри та девочка, периода до всяких вороньих богинь, ещё трепыхалась. И она осуждала новую Виолу за потерю веры. Лали как-то сказала, что всегда нужно надеяться на лучшее. Черт знает, верила ли Лапина в это сама — особенно после сегодняшнего готзала, но, как бы наивно это ни звучало, прежняя Даффи с ней бы согласилась. А вот эта… не всегда могла ее контролировать. Даже хуже Морриган, ей богу. И за Кайнова она, блять, переживала. Когда боль и ярость ослепляли, было проще — тогда она концентрировалась на собственных чувствах, эмпатия ощутимо снижалась, если не отключалась вовсе. Но… Когда негатив спадал, все ее мысли крутились вокруг его надломленного голоса, сбитых костяшек и ломкого взгляда. Даже то, как он поразительно умел выдать что-то нежное в максимально грубой обертке. Все это ее волновало. И сейчас Виола не сдержалась. Забралась на спинку дивана, как кошка, съежилась, привалившись к стене, и набрала его номер. Понятия не имела, где сейчас тройка экстрасенсов, но примерно предполагала, что они должны были уже приземлиться в Чувашии. Гудки тревожили еще сильнее. Нервы натягивались так, что утончались и были готовы лопнуть. Может, сбросить?.. А Ангелина, сидящая рядом с Серафимом, невольно косит взгляд в его телефон. И вот хер их знает — спасает по итогу звонок ситуацию или нет. Кайнов вот тоже не знал. По его нескромному мнению, Виолка уже сказала ему все и даже больше. Нет, вот сейчас уже и не злился как бы — она же просто сказала правду, он не немного докрутил, вот и получилось все по красоте. Но теперь вот… звонит. Да настойчиво так — скоро дотянет до момента, когда ей в трубку скажут, что абонент не отвечает, пока этот самый абонент тупо смотрел в экран, впервые чувствуя себя по-настоящему растерянно. И это опять происходит. Ну не дурочка же вовсе — сумбурное прощание лишь лишний раз подтверждало мнение Серафима о том, что порознь им лучше. Как минимум, потому, что Морриган наконец затыкается. Может, ему надо было бы сейчас взять трубку, послать ее нахуй, сказать, чтобы не трезвонила, что они в жизни больше не увидятся… И не мог. На Лали — а по сути, на Виолу — разозлился так, что аж орал. А сейчас, блять, не может. Плавится весь внутри от того, что она все-таки звонит. Типа… беспокоится, да? Но когда Серафим все-таки принимает вызов, Шепсенок демонстративно громко выдает: — Передавай Виоле от меня привет! — Я тебе могу только от себя, блять, передать пожелание сходить нахуй, — огрызается Серафим немедленно и тут же бросает в трубку: — Чего? Нет, все по факту сказала, да. Но вот про свидание Серафима цепануло все-таки. Чудом и удержался сейчас от ядовитого «Тут твой хахаль тебе приветы передает». А камеры, конечно, никто не выключает. Ангелина демонстративно вздыхает — только перекреститься осталось. А Виола… так вздрагивает от тона Кайнова, что едва на падает со спинки дивана. Молчит. Молчит, потому что губы дрожат. На расстоянии Морриган в нее не вселялась — какой смысл, если они с Серафимом не находятся рядом? Напеть в ушко богиня ему могла и без присутствия Даффи. Наверное, потому она и решила позвонить. Безопасный способ коммуникации без вероятности нежелательного и неожиданного подселения. И все же… Зря это сделала, да? Судя по всему, он не желал ее слышать, что… лишь подкрепляло мысль о том, что в самой Виоле нужны никакой нет. Ей бы молча бросить трубку, а потом рыдать в голос так, что связки будет драть, а соседи, вероятно, от воя полицию вызовут. Бывало уже. Особенно когда она… в первый раз вспомнила о близости между Серафимом и Морриган. Тогда ей хватило дурости кричать, до хрипа срываясь, прямо в ванной, где акустика самая ебанутая — но все потому, что она пыталась вскипятить себя в горяченной воде, старательно сдирая кожу грубой мочалкой до царапин, словно хотела вовсе снять, чтобы… Избавиться от ощущения тех прикосновений, что предназначались не ей. Пишу сквозь слезы, ты прости мне Что утаила грусть свою Прости меня Да. Все та же песня. — Прости, — извиняется Виола и сейчас. Как будто… за все сразу одним махом. За глухое молчание, за вечную дерзость, за сегодняшние ядовитые слова и откровенные провокации, за сам бессмысленный звонок. — Я не вовремя, да?.. Серафим так отчаянно старался убедить себя в том, что ему похуй. Так клялся самому себе, что им лучше свести контакты к минимуму, что если он не будет постоянно торчать рядом с Виолой, у Морриган будет меньше поводов и возможностей в нее вселяться. Так уверен был, так держался от нее максимально отстраненно все съемки… Что в итоге? Едва услышав этот голосок, хозяйка которого явно была в шаге от того, чтобы разреветься, Серафим рычит уже на водителя: — Машину тормози. Трубку при этом не кладет, и хотя не объясняет ничего, Виола могла слышать всю возню. Одна из администраторов немедленно начинает кудахтать, что им осталось доехать до отеля совсем немного, а ему в преддверии испытания лучше завязать с публичными разговорами с коллегами, на испытании не находящимися, во избежание подсказок. Весь поток ее бреда Серафим перебивает нетерпеливым: — Машину тормози, говорю. Иначе на полном ходу выйду. И хотя водилу явно за это по головке потом не погладят, он все-таки съезжает с дороги. Как раз лесок, красота. Серафим обещает себе, что потом ему приплатит сверху за понимание, и первым вылетает из машины под ворчание Ангелины и этот страшно-испепеляющий взгляд Олега. Прям обосраться как стремно. — Вил, подожди пять сек еще, — запоздало бросает Серафим в трубку — рассеянное внимание не успевало держать в голове столько фактов сразу. По дороге Кайнов успевает стрельнуть сигарету у оператора Коли, которому этот мир уже абсолютно понятен, а потом отходит от всех подальше, ближе к деревьям. Слабак, блять. Не то что бы это было новостью, но Серафим надеялся, что сможет продержаться хотя бы немного дольше. Эта ебнутая хуйня, когда ты вроде и обижен на сказанное, вроде и пытаешься благородство включить, держаться подальше, а вроде и… блять, так зависим, на самом деле. Как завещал Андрюха: Не терять равновесие Мне сложно, мне больно, мне страшно, мне весело А ты в себе разберись, и Каждый от чего-то зависим Располагается Серафим чисто по-пацански — на кортанах. Затягивается и только тогда продолжает, но уже гораздо мягче: — Я не на тебя шваркался, а на Шепса твоего. Мы еще едем, но ты никогда не бываешь не вовремя. Просто тип… — Ну давай, скажи. — Думал, ты мне все уже сказала. — Он не мой, — немедленно возражает Виола. Да, Оледжио весь «Реванш» за ней по струнке бегал, едва не сцену облизывал, по которой она ходила. Это было… мерзко. И потому, что высокие баллы ставил явно за то, что достаточно миниатюрная брюнеточка оказалась в его вкусе, а ещё и певица — однажды младший Шепс, хоть и зачем-то подчеркнул, что больше уважает рэп, заявил, что хотел бы с ней фит. Лицо Виолы надо было видеть — дежурная улыбка с кивком, сделанным чисто для виду, вышла судорожной — уголки губ аж дергались. Но дело было не только в том, что она считала его ходячим куском кринжа на пару с братом. Правда, как она есть — Даффи любит, блять, Кайнова. Своего от души буянящего, дерзкого, местами грубого, но внутри бесконечно нежного Серафима. Простого дворового пацана с кудрявой башкой и вот этими татухами на лице. С вечной сигаретой, зажатой меж зубов до примятого фильтра. И пусть Олег, мнящий себя идеалом элегантности в этих бархатных пиджаках и с залаченной укладкой, не воспринимал Серафима всерьез за конкурента… Виоле нужен был только он. Вместе со своими матерными словечками, грубыми ладонями и потекшей крышей. — Серафим, ты… — а вот она, в отличие от куколки Лали, всегда звала его полным именем… словно подчеркивала это самое ангельское происхождение. — То, что я сказала… Я не думаю так на самом деле, я… А ведь если сейчас Даффи спизданет лишнего, то на Морриган ничего свалить не сможет. Она писала в своем тгк, что вырезала сердце ради альбома. Так почему тогда на его месте, в этой дыре с ошметками, все продолжает пульсировать, как фантомная боль в ампутированной конечности? — Мне нужна твоя защита, — выдыхает Виола, зажмуриваясь так, словно Кайнов мог ее видеть. — И я не хочу никаких свиданий с Олегом. И зачем она это всё несет, зачем оправдывается? Надо ли это ему… лично от нее? — Будет тебе твоя защита, Вил. В лучшем виде. Вот и все. Сдался даже без боя. Вечно воинственная натура плавилась в какой-то сырок каждый раз, стоило ей просто с ним заговорить. Стоило просто сказать… вот это вот, блять. Что он ей нужен. И со своей защитой сраной, и вечной активно-пассивной агрессией, и… С ебучей богиней, которая подарила магию, но лишила возможности нормально жить. С Виолой, блять. Только с ней хотелось. И сейчас у Серафима руки ходуном ходят. Телефон еще держать получается, но вот с сигаретой прямо беда. Но Кайнов упрямый до смерти, а еще ему просто искренне жалко тратить зазря бесценную никотиновую палочку. Чтобы его убить и избавить мир от Морриган, достаточно было просто лишить его сигарет. — Вил. — И правда, тон так очевидно поменялся. Он, наверное, должен был злиться, обижаться? Или вот в благородного продолжать играть. Сам так и не определился, какую цель преследовал. Но сейчас хочется… нежничать. — Ты не слушай меня. Когда чухню несу. Я сегодня вот на Лали наорал. Даже не потому, что, блять, реально злился, а просто… Не вывожу чет. Прям совсем. Никогда не жаловался ведь. Всегда храбрился, что все тащит, можно еще десять ебнутых богинь к нему прилепить, со всеми справится. И за ту же Виолу переживал гораздо больше, чем за себя. Но сейчас как-то само вырвалось. Серафим сам на себя фыркает, но продолжает: — Я в последнее время даже не понимаю, че злюсь. Просто тупо от бессилия, знаешь. Так что ты правда не слушай. Люблю всякой херни наговорить, а потом подумать. Но ведь… «Тот, кто погас, будет ярче светить, чем кометы», да? Нихуевая такая из меня комета должна получиться… А она вдруг по ту сторону улыбается даже. Только что чувствовала себя одним сплошным гнойным нарывом, а тут в один миг как выдавили все, что копилось за день, ласково обработали и пластырем заклеили. Вот со Скуби-Ду, как у Серафима на костяшках, ага. Ее песню ведь процитировал. Старенькую ещё совсем, из тех времен, когда Виола ещё всей такой светлой и нежной была. — Я тебя понимаю, — шелестит Даффи в ответ. — Она… Делает мозги. Виола-то сама после вселений Морриган подолгу в себя приходила. И с каждым разом это давалось все труднее. А он… Она же знает все. Про психику, в щепки разъебанную, про проблемы с наркотиками в прошлом — «Девочка с каре» — это не домыслы какие. Не метафора творческая. Все в лоб. Но он такой, какой есть, и она любит его именно таким. Другого ей и не надо. Но то, как богиня своей похотью его разрушает… Это же даже любовью не назовешь. Любовь — это про другое. Про заботу, про нежность, про беспокойство. Про созидание. Не про вот эту аннигиляцию души ебаную, что творит воронья королева — мата Виола нахваталась именно от Серафима, а заумных словечек от Лали. Морриган же его топчет. Поднимает, прогибает, извилины вкручивает, своим вороньим клювом черепушку до трещин и долбя. Виола не дура. В реальные чувства между ними она и не верит. По крайней мере, он верила, что на любовь способна, говоря словами Андрея, ебучая хтонь. Но… Все равно ведь была свято уверена в том, что Серафим в ответ что-то испытывает. Иначе бы и не клюнул, наверное, когда та соблазняла, используя тело Даффи? Но… Обманется ли все же Виола, если предположит, что дело не в Морриган, а… в ней самой?.. — Серафим, — вновь зовёт она, даже и не зная, что хочет сказать или, может, спросить… в голове всё мысли такие скомканные, как неудачные тексты песен, что вырываешь из блокнота и сминаешь до того, что бумага мягкой и пожеванной становится. — Послушай, я ведь… И вдруг чихает — тихонько, как чихают котята, но тут же ежится, потому что по телу мурашки бегут. Неприятные такие, как от лихорадки. Виола и до этого момента чувствовала жар, но была уверена, что все это — от пролитых слез. А сейчас прикладывает ладонь ко лбу, но так и не соображает — горячий или нет. Ничего понять не может. Только сглатывает на пробу, понимая, что… да, горло-то болит. Вот тебе и платье с вырезом и тонкое пальто в январе. Нельзя Кайнов в свои объятия загонял. Морриган не может ее использовать, когда температура выходит за пределы нормы. А может ли сама Даффи воспользоваться… этим шансом? — Ты просто знай, — все равно упрямо продолжает она, но теперь, правда, чуть гнусавя. — Что со мной всегда можешь поговорить. Даже наорать, если хочется. Не ручаюсь, что не наору в ответ… Но так хоть легче станет. Серафим только головой мотает — как будто бы Виолка его видеть могла. Хотя он, может быть, и не отказался бы, если она за ним магически приглядывать захотела. В себе он не уверен. Давно уже, еще с легендарно-сомнительных времен, когда впервые попробовал мефедрон, и ему, блять, вкатило. Когда из надежды и опоры семьи вдруг получился пиздюк с хитами вроде «Потрахаться и сдохнуть», «Девочки с каре» и прочего, что Серафим уже давно отказывался исполнять, какие бы миллионы ему за это не предлагали. Но когда рядом была Виолка, то мир… как будто не такой дерьмовый вовсе. Как будто бы есть не просто хотелка бороться, а даже силы это делать. Потому что есть повод. Цель. Она. Не явись бы на зов его перемолотой асфальтным катком души Морриган, они бы с Виолкой не заобщались вообще — столько лет вертелись в одной индустрии, общались с одними и теми же людьми, а все равно полноценно узнали друг друга только в рамках двадцать четвертого сезона «Битвы экстрасенсов». На этом все хорошее, что дала ему Морриган, закончилось. Но иногда Серафим… думал всякое. Верилось, что они бы с Виолкой так и так друг друга нашли. И как бы тогда все сложилось? Он был бы пиздатым рокером с женой-ведьмой. Фанатки бы исфыркались — вон, как кости перемывали и Давиду с Лали, и Фараону с его Соней, которую Лалька обскакала на «Реванше». Но Серафиму было бы так похер. У него была бы Виолка. У Виолки бы был он. Никаких третьих лишних. И они были… счастливы, блять. — Ебу дала? — хмыкает Кайнов после чуть затянувшегося молчания. — Я на девочек не ору. Перед Лалькой уже извинился. Это кринжово. Тем более… на тебя бы точно не орал. Но ты можешь. Я ведь… В этот момент он спокойно мог сказать, что ее любит. Последствия бы настигли только его, потому что Виола вне зоны действия божественной сети, а ему Морриган звать для испытания. Но это того стоило бы. У Серафима не было тех терзаний, нужно ли ей это, не нужно, он просто знал, что любит ее, блять, всей своей черной, пропитанной наркотиками и тоской душой. У них бы все получилось. В конце концов, его любви бы хватило и на двоих. А может, он бы даже получил ответ. Положительный. Но сейчас, когда Серафим уже открывает было рот, чтобы сказать те самые три слова… Он резко осекается. Олег высказывается съемочной группе, что Серафим рушит весь процесс. Его мельтешения отвлекают, сбивают с мысли. И только потом до Кайнова доходит, что… — Эй, Вил, я за порог, ты простыла сразу? А я ж, блять, говорил, что замерзнешь, но нет нахуй, мы ж красивыми походить захотели, — ворчит Серафим, но вот это сейчас получается особенно ласково. — Пиздец, конечно. Прилечу с блядской Чувашии и сразу к тебе, поняла? Он-то ведь не в курсе был, что физическое состояние влияет на возможность Морриган захватывать их сознания. Но вот сейчас, если бы это потребовалось, лично бы накинулся на богиню, чтобы она отъебалась от и без того простывшей Виолы. — И хер ты меня выгонишь. Я закаленный. Поняла? — Поняла, — покорно соглашается она, звуча глухо, словно и звонкий голосок вмиг сел, но даже сейчас слышно, что она вот прям… улыбается. Пусть и носом хлюпает. — И, Серафим… я буду ждать. Потому что это будет означать, что с ним сможет поговорить и провести время именно Виола. Не Морриган. А он будет носиться, возиться, суетиться, лекарствами ее поить и в плед укутывать, ворча себе под нос с матом через слово? Тогда она в следующий раз вообще пальто надевать не станет. Вообще никакое. Пусть хоть пневмония ее ждёт, хоть температура за сорок, хоть самая страшная лихорадка. Оно того стоит. Определенно. — И это… — заканчивает Даффи, наконец сползая со спинки дивана на подушки. Больше не хотелось ежиться и прятаться. Хотелось расслабиться… и ждать. — Порви там этого Алеха, я серьезно. Пусть не мнит о себе слишком много. Акцент намеренно под Череватовский подделала — слишком нравилось звучание. А то этот самый Алех ведь и правда решит, что у него есть какой шанс. Смешно даже. Вот сейчас — именно смешно. — Я в тебя верю, — выдыхает Виола напоследок, стараясь вложить в эти слова… далеко не только веру в то, что он разнесет испытание. — Да я ему нахуй его синюю руку в жопу затолкаю! — Серафим аж подрывается. И на губах впервые за долгое время сияет искренняя улыбка. Даже плечи распрямляются и дышится гораздо легче. — И туда же золотую затолкаю, чтобы он себя увереннее чувствовал. И больше не доебывался до… чужих женщин. Те самые слова застывают в горле ледяными камушками. Пока не скажет. Не то что рано, а просто… Признаться в любви, а потом сдохнуть — тупо, наверное. Или признаться в любви, а потом рыдать над ее безжизненным телом — тупее втройне. Нет. Серафим скажет. Он не откажется от своих чувств. Но просто… Ему нужна опора. Уверенность в блядском завтрашнем дне. А для этого надо надрать задницу не только Олегу, но и Морриган. У вороненка впервые за долгое время расправились крылья. — Разорю все аптеки и магазины со вкусняшками. Ты же знаешь, у меня нет чувства меры, — продолжает Серафим. — Главное — звони-пиши там. Если что, я тут на все хуй забью, принесусь, пешком притопаю, и… Блять. Ты поняла. Все, для тебя всегда на связи. И разговор заканчивается традиционным звонким чмоком, который он обычно посылал всем своим подписчикам в кружочках. А потом Серафим с утроенным энтузиазмом несется надавать пиздюлей своему ненаглядному Олегу под ворчание Ангелины. И на душе-то так прямо… хорошо. *** Но не всем было так же хорошо в это время. Лали — точно нет. Со съемок она вернулась в крайне подавленном состоянии — квартира казалась особенно давящей и пустой, стены сжимались и пульсировали в такт с болью в висках — голова раскалывалась от слез, что все же пролились в пути. Вести машину, когда перед глазами туманная пелена — такая себе идея, но не даром на заднем стекле мерцал восклицательный знак, верно? Сейчас Лапина всерьез задумалась о том, что ей бы пригодилась и эта блядски сексистская наклейка с каблучком. Дама за рулем и все дела. Ещё и телефон ведь достала — Давиду звонила, как своей палочке-выручалочке. Правда, объяснить не смогла нихера совершенно — ревела, задыхалась и просто сообщила, что у нее очень сильно болит голова. И потому… Пустой квартира была недолго. Лали успела посидеть в оцепенении на кухне не больше пятнадцати минут, когда раздался звонок в дверь. Шмыгнув покрасневшим заложенным носиком, она поплелась в прихожую, прекрасно понимая, кто мог нарушить скорбную тишину ее одинокого жилища. Макияж поправить даже не попыталась. Так замки и отворила — с черными разводами туши на щеках и ошметками подводки подводки вокруг глаз. Стрелки не расплылись, а словно потрескались. Херовая подводка. — Нимесил?.. — гнусаво смеется Лали, в первую очередь замечая излюбленное лекарство от мигрени в руках Деймура. У нее не было никакой надежды, какой она была преисполнена ещё утром. Только смиренное принятие. Ведь надежда бы означала ожидание хоть какого-то сигнала от Влада… А принятие сразу сообщило о том, что в стороне не останется именно Давид. — Естественно, — шутливо ворчит он в ответ, проходя в квартиру почти что по-хозяйски — конечно, сам же здесь всем и занимался. Закрыв дверь на замок, вопреки своему обыкновению, Давид приобнимает бывшую жену за плечи, а не за талию, и продолжает: — Ты знала, что меня в твоей аптеке уже узнают? Я только зашел, а она мне уже коробку нимесила готовит. И аккуратно ведет ее на кухню. Лали и не сопротивляется вовсе — Давид вообще не уверен, что она понимает хотя бы часть того, что он сейчас несет. Но он говорит. Всякую околесицу. Только чтобы не плакала больше. — И та бабуля пихнула мне еще ворох гематогена и просила пожелать тебе здоровье. Но я поменял их на розовые и клубничную аскорбинку. Она чуть не заплакала и сказала, что я отличный муж. И вовсе сердобольной бабуле, явно ждавшей их уже за тестами на беременность, не надо было знать, что муж объелся груш, потому что он уже бывший. Хотя для Давида все равно ничего не изменилось. Да, они сняли кольца, заимели свидетельства о разводе. Но Лали все еще оставалась принцесской. Принцесской, которую надо было возить в красивые места, покупать ее любимых кукл, тратя целое состояние на винтажные экземпляры, и новые коллекционные сумочки. Смотреть на то, как она пищит, собираясь скупить все вкусы чокопая, которых нет в России, и восхищается цветущей сакурой. Делать ей сто миллионов фоток с одного и того же ракурса, чтобы она потом выбрала, где лучше всего падает свет… Но точно не доводить до слез. По экспертному мнению Давида, чтобы заставить Лали так рыдать, надо было быть редкой мразью. И походу, он нашел предводителя всех тварей мира. А пока он садит ее на стул, кипятит чайник, разводит чудо-порошок в теплой воде. Единственное, что в последнее время реально помогало ей от мигрени. Давид запомнил. Только вот когда возвращается к ней с кружкой, начинает невольно сомневаться, что Лали ее сейчас удержит. А потому ласково-ласково предлагает: — Подержу, пока пьешь? Это, вообще-то, мелочь. Он бы и звезду с неба достал. Только бы попросила. Но она больше не просила — в том и была проблема. Принимала заботу с такой очевидной неловкостью, но… Просто не могла отказаться от его тепла, правда, теперь действительно исключительно в дружеском ключе. Деймур был идеален в качестве мужа — со всеми его странностями и порой весьма спорными текстами песен, он всегда был джентельменом. И не только с Лали. Не говорил плохо о своих бывших, помогал ее подругам, заботился одинаково и о своей маме, и о маме своей жены. Даже после развода. Не даром та была в таком ужасе, когда дочь ей сообщила, что они расстаются. Давид мог написать тысячу и одну песню вроде «1984» и «Переходного возраста», но осуждал насилие над женщинами и детьми даже в кино. И потому Лали ощущала себя… особенно неблагодарной. Тогда, три года назад, ситуация была абсолютно такой же, как сегодня. Прям… дежавю ссаное. Когда они с Владом ссорились, при нем, собирая свои вещи, она не плакала, но стоило сесть в такси — фонтан прорвало. Тогда она приехала именно к Давиду, и тот тоже отпаивал ее нимесилом. Даже вот точно так же кружку держал. Аккуратно, что пиздец, чтобы случайно не подавилась и не облилась. И сейчас Лали вновь выпивает лекарство из его рук. Дыхание окончательно переводит — уже больше не плакала, слезы на щеках высохли и теперь неприятно стягивали кожу солеными дорожками. Их телефоны одновременно разрываются от уведомлений — у них даже профиль в тик-токе до сих пор был один на двоих, где сочетались его бесоебные видосы, где Давид устраивал дома сальтухи, сбивая слетевшим тапком айфон с подставки, и целые обзоры Лали на то, как она ходила оценивать столовую в Государственной думе, или на мерч от ее любимого ЛДПР. Снимал, кстати, ее тоже Давид. Вот такие неразлучные. По сей день. И сейчас продолжаются сыпаться лайки на видео, что они вдвоем сняли с утра для пиара его нового трека «Спаси и потуси». Комментариев тоже было много — фанаты почти рыдали, недоумевая, почему они развелись. Строили целые теории, что расставание — какой-то пиар-ход, ведь иначе бы они не ездили вместе за границу в Новый год и не одевались в парные образы Рассказчика и Тайлера Дердена на Хэллоуин. Но расставание было настоящим. И после него Лали задышала легче, пусть Давид никогда ее и не душил. Душила она себя исключительно сама, когда совершала ошибку за ошибкой. Может, даже ее увлечение магией Хаоса, исчерпывающий ее внутренний ресурс до нервных срывов, было своего рода селфхармом? Неосознанная ментальная аутоагрессия. Это-то Давид и осуждал. Всегда говорил, что не может смотреть, как она себя убивает. Даже к психиатру водил, и тот ставил сезонную депрессию, выписывая легкие антидепрессанты. Но не что бы помогало. По итогу Лапина просто выключает звук на своем розовом айфоне — она сомневалась, что поздним вечером с ней захочет связаться кто-нибудь… с кем она хотела бы поговорить сама. А второй самый важный человек уже рядом. И сейчас Лали, смотря, как бывший муж отставляет кружку на стол, устало откидывается на спинку дивана. Взгляда от Давида не отводит, но в чем читается вселенская заебанность и почти олений испуг. — Меня никто не обижал, если что, — спешит уточнить она, когда он садится рядом, и кладет голову ему на плечо. — Только я всех. И сама себя. «Нет у нас ничего. И не было никогда». Да, в голове все звучит невозмутимый голос Влада. Он так легко отрицал их отношения перед Башаровым, что… Чувство вины вновь начинало душить. И перед Череватым, и перед Давидом. Лали-то думала, что самая умная. Вон, полицейская с красным дипломом. Следачкой стать хотела. Магию Хаоса со всеми ее безумными теориями и объемами информации постигла. А на деле — она простая глупая девчонка, что только и могла рушить все на своем пути. Влада. Серафима с Виолой. Давида. — Прости, пожалуйста, за этот звонок, — ее по-детски мягкий голосок сейчас звучит чуть хрипло. — Я не хотела тебя пугать или утруждать. Ты не обязан… со мной носиться. Просто я… Я не знаю, с кем ещё говорить, когда мне плохо. Но и у него на шее сидеть, ножки свесив… это откровенный пиздец. — Лаль, — качает головой Деймур. Не обижал ее никто, как же. Просто сходила на свою «Битву», просто решила наплакаться вдоволь, аж до мигрени. Ничего необычного. Каждый день такое происходит. — Прекращай взваливать на себя все грехи мира, ладно? В конце концов, лично он ее ни в чем виноватой не считал. Ну да, развелись. Но как бы… и что? К тридцати годам понимаешь, что брак — это не про любовь великую, а чистая формальность. Документально оформить, что вот ты муж, а она — твоя жена, а то, видимо, все страсть как сомневаться будут. Ну и что? Жить можно и без этого. И любить… тоже можно без этого. И сейчас Давид ее обнимает, как и раньше, привлекая к себе еще ближе за талию. Пощекотал бы, чтобы хоть засмеялась, но пока — лишнее. Когда Лали начинает самобичевание, отвлекать ее надо по-другому. — Ты меня не пугаешь, — а вот тут все-таки припиздел, потому что его их с Серафимом история с магией пугала до усрачки, — и не утруждаешь тем более. Мне нравится, как ты говоришь, с тобой носиться. Только я это называю не носиться, а заботиться. И я сам хочу это делать. Мне ж под сраку лет, Лаль, сам думать умею, а ты у меня с ножом у горла не стоишь тут. Да, шутка все-таки не удалась. Но и про то, что именно произошло на съемках, Давид все же не спрашивает. И больнее делать не хочет, и… как бы понятно все. Владик продолжил играть в обиженку. Только почему-то в итоге плачет она из-за своего совсем не благородного чернокнижника, а рядом с ней — Давид. Вот как жизнь сложилась-то, да? — И я хочу и буду тебе помогать. Даже если не будешь сознаваться, что тебе плохо. Я все равно рядом буду. Пока сама не прогонит. После этих слов в комнате воцаряется тишина. Какое-то время они молчат, но долго беспокойная натура Давида не выдерживает. И тогда он продолжает, как будто бы только что едва ли не в любви ей опять признался: — Хочешь, мейк смою? Глазки разболятся, невесело будет совсем. — Ты слишком хороший, — поджимает искусанные губы Лали, поднимая голову, чтобы на него посмотреть. А пока он не успел возразить, совсем тихо добавляет: — Давай… В такие моменты раньше он не всегда в лоб целовал. На мгновение кажется, что сделает это и сейчас, но видно, что сдерживается — взгляд-то все равно бросил. А пока Давид встает и идет в ванную за всеми ее многочисленными средствами по уходу за кожей, многие из которых они купили в Токио, сама она… Понимает, что… екает внутри ведь. Но совсем не так, как надо. Ей просто за него больно. Давид — хороший человек. Слишком. И муж потрясающий. Той, что смогла бы полюбить его так, как он заслуживает, очень бы повезло, а пока… Слишком несправедливо везло Лали. Она не могла отделаться от чувства, словно просто пользуется бывшим мужем. Нет, не намеренно, разумеется. Но просто… Лапина знает, что романтически к нему не вернется. А он… надеется ли?.. Но и заставлять себя — не вариант. Не вариант и держать Деймура… кем? Запасным планом? Нет. Даже если Влад будет ненавидеть ее до скончания времен, то и одна она останется ровно столько же. А самое поганое в этом всем то, что… Она ожидала сегодня иного. Да, верила в лучшее, но так и ждала, что Череватый на нее сорвется, накричит. А он даже сам заговорил. Да, парой дежурных фраз… Но это ощущалось, как… оттепель?.. Думать о том, что, может, он оказался так спокоен рядом с ней лишь потому, что больше ничего не чувствовал, как и сказал в готическом зале Марату, не хотелось. Давид возвращается в гостиную, где они и сидели, а Лали вдруг подрывается на ноги, едва он оказывается на пороге. Почти мчит к столу, чтобы схватить первую попавшуюся бумажку, газету какую-то, что вечно подкладывали в почтовый ящик, и ручку. А пока Деймур стоит в недоумении, она еле находит свободное пространство на дешевой мягкой бумаге, начиная записывать пришедшие в голову мысли так быстро, как может, пока врассыпную не пустились. Вдохновение — оно такое. Приходит тогда, когда считает нужным. Катализатор — боль, отчаяние, надежда. Взрывоопасный коктейль, но такой продуктивный. А закончив, Лапина оборачивается к бывшему мужу, с чуть маниакальным блеском в глазах напевая: — Даже русская тоска Плачет от романтики Пока ты в мои косички Заплетаешь бантики Вдруг ползёт густой туман Ну и где же ты теперь? На тайгу идёт весна Наступает оттепель На самом деле — все здесь предельно ясно. Русская тоска — их вечный вайб, и ей есть смысл плакать — все, что происходит с Лали и Давидом, со стороны всегда было предельно романтично. Но вдруг ползет густой туман, да? Чувства к бывшему парню, что она так и не отпустила. Ее пугающая магия. И затем на тайгу идет весна — та самая оттепель, метафора теплящейся надежды. Где же Деймур окажется теперь?.. А она, тем временем, продолжает: — Рождена я в ночь метельную В лесу глухом Волки мне выли колыбельную Всё об одном Не видала я людей Кто мои родители? Не ступай на тонкий лёд Не выйдешь победителем И не пей ты сок берёз Не бери у неё слёз Ты себя побереги Лучше от меня беги Обычно она не писала даже около-фолковых текстов, но… один конкретный чернокнижник со своими лесами и кладбищами вдохновлял. А не ступать на тонкий лед Лапина, по сути, Давиду и советует, да? Тонкий лед — это она. Во плоти. И из такой ситуации победителем не выйти. «Не бери у нее слез» — буквально о том, как он эти дорожки с ее щек постоянно стирает. А стоит себя поберечь и от нее бежать… Импровизировать Лали тоже умела не всегда. Этот навык вырабатывала все последние три года, но именно супруг, давно варящийся в музыке, учил, вдохновлял и направлял. И правда в том, что сам Давид импровизировал блестяще. Она уже собирается спросить, что он думает об этом тексте, но никак не ожидает, что он… продолжит то, что фитом и планировалось, когда пришло в голову. И это будет самый печальный рейв, что они когда-либо вместе выдавали. — Не знаю, где очнулся, кто я и пришёл откуда Следы растаяли, цветы растут, теплеет будто Ты говоришь бежать, что этот лес меня погубит Так подари бронежилет из своих поцелуев И все эти шальные, на коленке придуманные, пока она пела, строки были пропитаны такой очевидной надеждой. Ведь да… Давид, по сути, взрослый дядька, умный, всякого в жизни повидавший. Серафим вечно стебался, что Деймур — его духовный батя, который и совет жизненный даст, и развеселит каким-нибудь отвратительным древним, если еще повезет советским, анекдотом. Но Лали была его слабостью. Она отталкивала — он уходил, но ждал. Ждал как псина, выброшенная на мороз, и вилял хвостиком. Если нужен был — прибегал по первому зову. Если она в нем не нуждалась, всегда был рядом. Готов был сделать все, что попросит, любые слезы стереть, любого обидчика — в клочья, ведь… Давид все еще ее слишком любил. Нельзя так, блять, любить. Это буквально противозаконно. Но у него получалось. Он был поразительно слаб перед Евлалией и, если честно, не собирался с этим ничего делать. Он просто надеялся. Придурок, да? И самым забавным было то, что вот сейчас ему в голову приходят и другие строки. Два предложения, а горечи столько, что дурно становится. Может, это будет исход их истории. Непонятный для Давида, обидный, паршивый, максимально переживательный, ведь он уверен на все двести процентов, что со своим Череватым Лали счастлива не будет. Но если она решит, что будет счастлива без него, совсем без него, то… Как он может ей помешать? Как может быть против ее счастья? Любит же. — Накидать наш биток и будет вообще песня, — деланно беззаботным тоном заявляет Давид. — Но твои куплеты можно разбавить прям фолком. Что думаешь? Их биток. У них было много фитов — в то числе GSPD часто появлялся в сольных треках BIMBO POLICE и наоборот. В туры всегда ездили вместе, как неразлучники, и каждый раз это было так предсказуемо — кто же будет приглашенной звездой на концерте одного из них? Творческий процесс кипел так же, как раньше. За исключением того, что закипающая масса в этот раз выходила максимально горькой. — Давид… — выдыхает Лали, прекрасно считывая его такую очевидную надежду в придуманных на ходу строках. — Это… это… Но, не найдя слов, она просто делает несколько порывистых шагов вперед, чтобы его обнять. Бронежилет из поцелуев Лапина явно ему уже никогда не подарит, но… Если понадобится, от любой опасности своей спиной закроет. *** А на следующий день съемочная группа приступила к испытаниям. Самым первым, к своему недовольству, шел Олег — и недоволен он был не зря, учитывая, что ничего толкового так сказать и не смог. Передал традиционные «приветы с того света», не несущие в себе информации по самому делу, впустил в себя душ местного алкаша, напился колодезной воды, ею же и проблевался… Так и уйдя без версии — лишь с нечеткими видениями. Проблему в воде почувствовала и Ангелина. Ее почти первобытное колодство взволновало местную скотину, заставляя посреди белого дня мычать коров и заливаться петухов. Изосимова поведала о девочке-утопленнице Рае, ставшей мавкой, после того, как ее дух не успокоился. Наблюдатели поняли, о чем говорит колдовка, но связи не уловили. Пока. Потому что из темноты к ним уже приближался третий экстрасенс — Серафим Кайнов. Илья Ларионов тут же расплылся в добродушной улыбке, приветствуя: — Серафим! Рад видеть! Действительно — рад. Во время пути они так толком и не пересеклись в общей суматохе, а Илья всегда был к эпатажному рокеру более, чем благосклонен. Потому что мужик он хороший. — Задание сегодня такое… — продолжает ведущий, прося рассказать все, что Кайнов сможет почувствовать на этом хуторе. А утром-то… Ему снова Виолка звонила. Отчитывалась, что заказала из аптеки на дом заварные пакетики от простуды, но позволила себе чуть покапризничать, намеками напоминая, что очень ждёт его возвращения с испытания. Припиздел бы, конечно, Серафим знатно, если бы сказал, что после такого у него мысли были о делах хутора, а не о разболевшейся Даффи. Но пролетевшая в опасной близости над головами людей воронья стая буквально вынуждает переключиться. Оглушительно хлопают крылья, шумное карканье разбивает черепную коробку на мелкие острые осколки. Илья, в которого чуть не влетела одна из птиц, ругается, тревожно шепчутся люди, увидевшие в этом дурной знак. Не вздрагивает только Серафим. Он провожает задумчивым взглядом стремительно удаляющихся птиц… и в итоге чертыхается, качая головой. Понял, блять. Можно было и менее толсто намекать. От того, чтобы заявиться прямо с самолета к Виоле, она его все равно не остановит. — Ща посмотрим, — отзывается Кайнов наконец с наигранной небрежностью, щелкнув пальцами. — Только это… я могу всякого наговорить. Имейте в виду. Бабульки и девульки вокруг кивают, как китайские болванчики — Серафим даже прыскает от смеха, вопреки своей страшно серьезной мине. Но долго хихозить не получается. Уже в следующее мгновение он прикрывает глаза, позволяя себе очистить сознание. Илья еще чего-то объясняет героям, насмотревшись за весь двадцать четвертый сезон, но Серафим уже не слышит. Слышит только, как шелестит по земле тяжелая ткань. Сколько бы раз он не снимал это блядское платье с накидкой, он никогда не мог описать материал. То ли тяжелый, то ли легкий, как парча, то ли мягкий, то ли раздирающий кожу. Только цвет — черный-черный. Чувакам из Эппл еще стараться и стараться, чтобы добиться такого глубокого черного. Так ощущается сама тьма, да? Ледяные руки с длинными птичьими когтями обнимают его со спины. Заостренные, как лезвия, они ощущаются даже сквозь ткань толстовки, когда Морриган ведет ладонью по его груди. Трется об лопатки, как кошка драная, едва не мурлычет, и со слишком очевидными спизженными интонациями говорит: — Я обиделась. Неповторимый оригинал — жалкая пародия. Счет, очевидно, не в пользу Морриган. Но сейчас Серафиму легче, потому что попытка сыграть в Виолу делала ему легче. Если представить совсем другие руки, совсем другие губы… — Но мы можем блеснуть сейчас, моя госпожа. Пиздит, как дышит тоже, но Серафиму не стыдно вовсе. Крупица внимания с его стороны, обманчивая мягкость, и вот он уже чувствует, что тяжелая, давящая энергетика древней богини превращается в мягкую, как зефирка. Ему бы мразью себя почувствовать, а? Ну, что так очевидно манипулирует женщиной. Хера с два. У него появился шанс. Впервые за долгое время впереди блеснула надежда. Впервые за долгое время Виола была буквально на расстоянии вытянутой руки, и ему… так хотелось бороться, блять. Так хотелось поверить, что у них есть шанс. На свободную жизнь, без древней богини. Он будет просто рокером, она — его ведьмой. У них будет яркое будущее, какая-нибудь красивая свадьба, а потом фанаты разрыдаются, когда они дропнут какой-нибудь совместный альбом со своей историей любви. Только борись, Серафим. Только поживи еще немного. Когда Кайнов открывает глаза снова, за его спиной раскрываются незримые вороньи крылья. Великая госпожа воронов никогда не принимала прямого участия в боях, но всегда присутствовала на поле и использовала свое могущество, чтобы оказать помощь той или иной стороне. Сейчас ее фаворитом стал Серафим. От божественной мощи подрагивают руки, как у заправского алкаша. Потом герои испытания будут судачить, что у него даже взгляд изменился. Радужку заливает темным золотом, он по-птичьи склоняет голову к плечу, когда выцепляет взглядом из толпы наблюдателей нужного человека. И манит к себе так хищно. От него шарахаются, пока Серафим совершенно своим тоном не бросает: — Епт, вы на «Битву экстрасенсов» пришли или че? Тут положено быть криповым. О да, располагать к себе Кайнов умел. Он тоже реагирует на Олега-алкаша, но исключительно потому, что и сам раньше бухал по-черному. Сейчас как-то поспокойнее; кроме того, теперь выработалась склонность пьяненьким трепаться, поэтому все дни с бухлом можно было проследить по постам в его телеграм-канале, с которым дед Серафим до сих пор еще не разобрался. Но, в отличие от Шепса, Кайнов быстро понимает, что его спившийся тезка — так, фон. Морриган тянет дальше. На ходу Серафим сыплет какими-то пиздец личными фактами, заставив всех, кто не разрыдался при Олеге, буквально выть. Не вдупляет ни слова из того, что произносят его губы, опасаясь отдаться во власть Морриган полностью. Только нахваливает довольную богиню в мыслях, а сам все думает… Да про Виолу он, блять, думает, про кого еще? Про то, что она в него верит. Про все эти тончайшие намеки, что она ждет, когда он приедет. Реальность не ускользает, как песок сквозь пальцы, хотя в испытание он так и не вникает. Серафиму просто так… прямо хорошо. Даром, что затишье точно только временное, даром, что главное дерьмо еще никуда не делось. Когда все отстойно, каждую секунду спокойствия ценишь страшно. В итоге он тоже нападает на след Раи. Но вердикт Морриган однозначен — она не просто утопленница. Девочку зацепили ритуалом из некромантии, но древняя магия в руках неумелого практика вместо почившего алкаша превратила несчастную Раю в сущь. Сущь, которая тут всех и подъедает. — Морриган ее сожрет, — просто говорит Серафим в итоге. А то, что кровь из носа пошла от божественного вселения — это хуйня. В мефедроновые времена и не такое было. — Магию, то бишь. Она такое любит. И люди, которым ничерта не говорит имя вороньей богини, безоговорочно выбирают именно его помощь. Но Илья решает, что нужно сообщить это и Ангелине с Олегом, поэтому приходится выждать еще появления коллег. Только консилиум по пизде идет с самого начала. У них была секунда промедления. Совсем немного времени, пока осветители настраивали приборы, потому что к тому моменту на улице уже была срань господня, а операторы выбирали лучшие ракурсы. Но этого хватило Олегу, чтобы пиздануть гениальное, смотря Серафиму в глаза: — Я все равно свожу ее на свидание. Я знаю, что я ей нравлюсь. Ты мне не помешаешь. И вот тогда весь дзен, который Серафим копил после разговоров с Виолой, исчезает в мгновение ока. Он знает, что Даффи ебучий Шепс не нравится. Знает, что ни на какое свидание она с ним не пойдет. Но… Сука. Он реально собрался трогать его Виолу? — Извини, кстати, — начинает Серафим обманчиво мягко, подходя ближе и потрепав Шепса по плечу. — Забыл сказать, что я быдло ебанное и ебашу всех подряд без разбора. Беги, нахуй. Хруст чужого носа звучит музыкой для ушей. *** Ира всегда мечтала о спокойной жизни — в этом они с кузиной не сошлись, когда Лали избрала путь рейва девяностых, даже несмотря на то, что до этого, даже живя в разных странах, они оставались близки. Певчая и Череватого встретила первой — он стал ее магическим наставником незадолго до переезда в Москву. Но отношения между ними сложились исключительно хихозно-семейные, а Лали… Ира ведь сразу заметила, как Влад на нее ещё при первой встрече посмотрел. И ладно, когда она ментом была, на «Битву» по совету двоюродной сестры пошла… Но когда вышла замуж, по мнению Иры, не за того, они заметно отдалились. Нельзя сказать, что Певчая выбирала в конфликте сторону, но… получилось как-то само собой. С Владом они дружили до сих пор, в двадцать четвертом сезоне она спокойно заявляла, что является его ученицей, а потом, уже вместе с Саковым, вела совместные эфиры. Косилась все на Серафима, зная, что он — лучший друг того самого Давида, на концерте которого Ира даже ни разу так и не была. Даже с учетом присутствия там Лали. А на «Реванше», пока Олег пускал слюни на Виолу, Влад тянул на только Ангелину, но и Сашу. Как же горько-забавно было слышать, как Башаров зовёт Сакова его родственником, будто Череватый и Лапина до сих пор вместе. Саша, простой деревенский парень, кстати, всего этого рейва тоже не понимал. Он не любил всю эту нарко-тему, в которой явно были завязаны Давид и Серафим. С Лалькой Ира все равно уже мужа, разумеется, познакомила, но на свадьбу не звала — к счастью, кузина оказалась занята и сама. В тот день у нее был развод. Иронично, что пиздец. Сейчас Певчая на сносях — рожать в конце января. Саша все рядом суетится, пока его жена воинственно долбит Владу в дверь: — Череватый, але, мы оба чувствуем, что ты дома! Саков, сам по себе чуть неловкий и переживательный, тоже робко подаёт голос: — Да, Влад, впустил бы… Ире прям срочно стрельнуло его навестить, даже несмотря на то, что с пузом ей было тяжело даже ходить. В телеграм-каналах GSPD и BIMBO POLICE весь день строчилось посты от обоих, как они весело проводят время в студии звукозаписи. Проходит несколько мучительно долгих минут, прежде чем замки квартиры наконец отпираются. Влад делает вид, как будто все так и было задумано, и старательно прикидывается, что спал, а буйная Певчая его просто разбудила. Как будто бы вовсе… и не шкерился ото всех, не желая никого видеть. Ну вот по факту. Не его же дело, а? Не его. Но когда в чате, который именно сегодня Влад вдруг решил полистать, начали мелькать посты с канала, от которого он давно отписался, стало как-то прямо… мерзковато так. Зная о том, что уже отсняли первый готзал, поклонники строили теории, не связана ли новая слащавая бредовая песенка со встречей с Владом. Про слащавую и бредовую — это Череватый так себя успокаивал. Ну, правда легче становилось, если убеждать себя в том, что Давид — пидорас, Лали — блядушница, которая крутила за его спиной со своим Деймуром, а песни у нее тупые. И как будто бы сразу… и болит не так уж и сильно. Вполне терпимо. Че вот дома не сиделось? Или в студии. Зачем вот… пришла? Разводом блеснуть своим? Да только не видно его чего-то. Радуются все так же вдвоем… — А если она прям тут разродится, в честь меня назовете? — сверкает белозубой улыбкой Влад. Первый же сказал, что микро Саков — это мальчик, и Матвеев всяких отрицал принципиально. В мире столько прекрасных имен, например, Влад, а они — Матвей… — Саков, ну ладно этой дома не сидится, но ты-то куда! И все-таки отступает в сторону, чтобы сначала мог зайти пузожитель, а потом беспокойная Ирка. Сашку, бедного, скоро удар с ней хватит. А еще в Реброво свое забирать собрался после родов. — Че хотели? — интересуется Влад все так же беззаботно. — Могу даже кипятка налить. Все для дорогих родственничков. Даром, что никогда не породнятся уже. — Хуячь кипятка, Череватый, — только смешливо фыркает Ира. — И побольше. Можешь дальше сахара бахнуть. Ложек шесть. А Саков тяжело вздыхает. Он тяжело все это переносил. Даже тяжелее Иры, привыкшей, кажется, даже к знамениям самого апокалипсиса. Но Лали и Влад были особенной темой. Прям… такой драмой, какую обычно в Реброве по парочке доступных каналов смотрели. — Ей нельзя много, — щебечет он. — Но она постоянно хочет КФС… — Твой сын требует, — контрит Певчая. Но на самом деле… Ире было за Влада больно. Да, они с кузиной проводили вместе не так много времени, но каждый раз, когда встречались, выходило редко, но метко. Певчая намеренно не рассказала Владу о разводе рейв-голубков — ждала, что Лали скажет сама. Но случилось ли это?.. учитывая затворничество ее бессменного наставника. — Она решила, что ты захочешь лезть в петлю, если мы не приедем, — в лоб сообщает Саша. — Но я считаю, что все дело в гормонах. — Какие гормоны, Саков?! — возмущается Ира. — Если моя сестра творит хуйню, я ей это скажу при любом исходе. Она с говорила. Все те мертвяки, что она удачно отпела при помощи бабки, твердели из раза в раз одно и тоже — Лали просто бесится, но любит Череватого. — Дура она, — бросает Ира, откидывая волосы. — Недавно, когда мы впервые за полгода увиделись, налакалась розового игристого и рыдала мне, что глупая. Я с ней согласна, даже отрицать не стала. Тебя она любит, Череватый, блять. — Соглашусь, — неловко мнется, но все же кивает Саша. — Они, Прощины, такие… — Что-то не так? — немедленно интересуется Ира, демонстративно поглаживая живот. — Нет, конечно, нет… — лепечет Саков. — Череватый, ты знаешь, что эта дуреха как-то сказала мне, — переключает внимание Певчая. — Что твою фамилию примеряла? Правда, ей понадобилось больше четырех шотов… Отсылка к ее же песне, да. — Я не рассчитывала родить раньше Лальки, — продолжает бухтеть Ира. — Но у нее такие вайбы умереть с тобой в один день… Чтоб она еще на похоронах спела, ага. — Так, блять, — фыркает Влад. — Помедленнее. Начнем с кипятка. Больно, блять. Проявляя чудеса гостеприимства, Череватый уходит на кухню, предоставляя незванным гостям возможность расположиться самостоятельно. И Саков, выше всех ожиданий, носится вокруг Ирки, как курица-наседка, осталось раскудахтаться только как раз. Наливая воду в чайник, Влад косится на них исподтишка и не замечает даже, что воды налил уже сильно больше необходимого. Может, он тоже бы хотел так хлопотать. Из него, конечно, в жизни не получился бы такой гиперзаботливый батяня, как Саков, потому что у Влада был только отрицательный пример перед глазами. Но он бы научился. Сначала стал бы заботливым мужем — стебущим, конечно, как черт, но хорошим. Потом бы и отцом научился быть. Но… Влад матерится себе под нос, сливая лишнюю воду и наконец ставя чайник кипятиться. Даже неугомонный Марбас впервые за долгое время притихает, никак не комментируя его поведение. Ведь стеб-стебом, а когда становится так больно, неуютно становилось даже адскому губернатору. Ну примеряла его фамилию. Евлалия Череватая — звучит. Ну хотела бы умереть с ним в один день. И что дальше? Влад хоть и мог сказануть что-нибудь этакое, его слова никогда не расходились с делом. Примерять фамилию, а потом слишком близко дружить со своим ненаглядным Давидом — противоречие немного, нет? Злиться было проще. Когда злишься — тебе как будто чуть менее погано… и тоскливо. Ведь как бы он не злился, как бы не пытался плеваться ядом и завуалированными оскорблениями, как бы не убеждал себя в том, что все между ними было чистой воды пиздежом, Влад так сильно по Лали скучал. По итогу кружку перед Иркой он ставит с грохотом — даже расщедрился на чай, но вот сахара сыпанул все-таки меньше. Сакову было одними глазами передано, что если он чего-то желает, где кухня он и сам знает прекрасно. И тогда Влад снова начинает говорить… Но у него и близко не получается быть таким же невозмутимым, как раньше. — Ну вот ты мне это все вывалила. Я в петлю лезть не собираюсь. — Даже повеселила тем, что всерьез решила, будто Влад опять пойдет вешаться из-за трагичной истории любви. — Дальше че, Ирка? — Побеспокоиться за тебя что ли нельзя? — бурчит Певчая. — Кто ещё, если не я, ты ж как брат мне вообще-то… — А я говорил, что все нормально, и можно просто позвонить, — вздыхает Саков. — Дураки вы оба, — фыркает Ира вновь. Ценили бы, между прочим. Но вообще-то… да, с беспокойством она немного перегнула. Нестись на последнем месяце беременности через всю Москву было весьма проблематично, но Ира сердобольная, и, как человек, смотрящий на всю ситуацию со стороны, она ещё преисполнилась в желании за всех все исправить. Раз сеструха сама не может. А казалось-то, что у выученной ментовки яйца должны быть. — Ты хоть расскажи, — продолжает она, помешивая сахар в кружке так, что ложка аж звенит. — Как все прошло-то? Очевидно, сейчас Влад выдаст что-то вроде «никак», но… Для него ж старалась, а не просто душу вынуть хотела. — Че прошло? — совершенно наигранно прикидывается дурачком Влад. Но потом ловит на себе совершенно несчастный взгляд Сакова, вид которого так и кричал «Пожалуйста, поговори с ней, иначе мы никогда отсюда не уйдем, а я хочу домой». Да и перспектива того, что Певчая может захотеть разродиться прямо у него дома, не радовала. Влад же не акушерка, а Олег пока явится… — Встреча с сестрой твоей? А что он мог сказать, кроме пресловутого «никак», которое Ирка от него и ожидала? Ну, узнал про развод. По чистой случайности, кстати сказать. И если на какую-то долю секунды в голове еще мелькнули совершенно безумные мысли, то они быстро рассеялись в момент, когда ему на глаза снова попались эти посты, где Давид и Лали весело проводят время. Для них ничего не изменилось. Самое страшное, что и для Влада тоже. Он Лали любил. Такой… странной любовью. Не как раньше. Раньше прямо горел, плавился, с ума сходил. Цеплялся за каждую крупицу внимания, а если оно доставалось не ему, то взрывался мгновенно. Сейчас Влад повзрослел, наверное. И любовь его повзрослела. И мысли-то вот всякие, про женитьбу и детей, появились не так давно. Да только что толку? — Я утихомиривал ее «просто друга». Ну, Серафима. Потом мы обменялись двумя предложениями. А потом я сказал, что между нами ничего не было, — вдруг неожиданно легко делится Череватый. Пожимает плечами, откидываясь на спинку дивана, и интересуется: — Но разве не так? Если все время она тусила с этим. Они даже сейчас общаются не как разведенки. Не? «А что ты хочешь услышать — согласие или отрицание?», — спрашивает молчавший все это время Марбас. И самое смешное, что ответа на этот вопрос у Влада тоже не было. — Я не понимаю, — говорит он в итоге. Да, наверное, пожалеет. Ирка, хоть и типа на его стороне, треплуша. Захочет, как лучше, и расскажет все. — Ее не понимаю. Хочешь мутить с Давидиком — без проблем. Но когда я ее отталкиваю, она ревет. Почему, блять? — Я уже сказала, что дурочка она та ещё, — пожимает плечами Ира. Но то, что Череватый разговорился — это прям хорошо. Певчая была уверена, что раскалывать его придется долго и упорно, но несчастные глаза ее мужа буквально творят чудеса. — Она может иметь хоть сто своих ментовских образований, сколько угодно говорить об истории СССР, роли ЛДПР в современной политике и разбираться в любой магии мира, — продолжает она. — Но увы, эрудиция не добавляет эмоционального интеллекта. — Как и общение с наркоманами, — добавляет Саков. Да, его эта тема волнует прям больше всего. Влада Саша иногда даже почти побаивался, но с Серафимом и этим Давидом контакт не мог найти вовсе. Разные вселенные. — Любила бы она его, у меня было бы ноль претензий, — хмыкает Ира. — Но тогда гордая такая была. Ну вот, когда вы расстались. Видимо, ждала, что первый шаг к примирению сделаешь именно ты. Не дождалась, психанула ещё сильнее, а дальше не знала, что делать, и выбрала плыть по течению. Сдалась, проще говоря. Не такая уж Лалька и сильная, какой хочет казаться. Ст временем так вообще в творожный сырок превратилась. Или скорее — тревожный. Бойкая такая была в подростковые времена, Ира же помнила. Да и когда на мента училась, когда только работать пошла. Умная, твердая и принципиальная. Та самая кузина, которую Певчая всегда за родную сестру считала. Но стоило ей вступить в серьезные отношения, что оказались не такими простыми, преломилась на раз-два. Влад тоже в те времена был взрывной совсем. Нашла коса на камень, как говорится. Два упертых барана друг друга встретили. Один психовал, вторая — не меньше. Но Ира считала, что это не про «не сойтись характерами». Это про именно про страх, неуверенность и вместе с тем нежелание уступать. Это сложно, да, но… реальной любви не противоречит. Вон — с Давидом брак у них был идеальный до блеска, но полюбила ли Деймура ее сестра по-настоящему? Ответ очевиден. Но про треплушу Череватый ой как прав. Певчая с Лапиной ещё поговорит. Найдет подходит — потому что правда в том, что упертость — черта у них семейная. Не будет же Лали спорить с беременной сестрой? Потому сейчас Ира не может не спросить так, как умела — прямо в лоб: — Ты ее сам-то любишь ещё? И вот он и прозвучал. Тот самый вопрос, на который Череватый боялся отвечать самому себе. Одна часть его буквально вопит о том, что он должен подстебнуться, что выходить замуж за своего просто друга, из соображений «плыву по течению» — это сильно. Вот эта вот мразотность, которая в глубине Влада все-таки сидела, говорила, что Лали — балбесина та еще, раз выбирает решать проблемы таким образом. Но вместе с этим… Влад, если и не вырос, то поменялся точно. И третья, совершенно иррациональная его часть, говорит, что блядский ответ должен прозвучать. Хотя бы немного устаканить весь тот мрак, который творился в его голове с самого триумфального камбека ведьмы Хаоса, которую он… Ну давай, блять. Скажи сам себе, что не ждал. По сути, что мешало Владу отказаться от участия во вторых «Сильнейших»? Рука у него есть. Официальным победителем первого сезона стал он. Незакрытый гештальт, вопросы совести — блять, да с этим и побороться можно. Не страшнее демонов, с которыми Влад сталкивается постоянно. Скажи, что не знал, не ждал, не хотел. Самого себя наебывать уже неприлично как-то, да? — Если об этом разговоре узнает хоть одна живая… или мертвая душа, — а то ходят, блять, тут всякие, на похоронах поющие, хотя как пузом стараниями Сакова обзавелась, практиковать перестала, — клянусь, я сделаю все, чтобы у вас родился Саков Владислав Александрович. Чтобы, блять, до смерти меня помнили. В итоге Влад, естественно, не отвечает на вопрос прямо, но вместе с тем — для Ирки все должно было быть более чем очевидно. Да и для него самого. Зубы скрипят, аж холодом инфернальным пробирает, когда Влад в мыслях произносит однозначное слово. Да. Бесился бы он так вообще, если бы ему было похер, как сам же громко говорил? Ничего подобного. Влад не склонен был херней маяться. Забил бы — забил бы на полном серьезе. А его всего аж корежило изнутри, выворачивало, и даже попытки в мерзкие выпады в адрес Лали — это ведь тоже демонстрация внимания, того, что ему не плевать вовсе. Только что это изменит? Влад в себе разберется. А Лали? — Хоть на испытание не вместе едем. В этот раз, — фыркает Череватый в итоге, как будто бы и непринужденно совсем. — Я бы не выдержал. А вот это Ирка уже пусть понимает, как хочет. — Владислав… — как и всегда, официально обращается Саков, строя такую абсолютно несчастную мину, словно больше всех от это истории страдал именно он. В Сашке-то, на самом деле, сочувствия дохуя и больше. Череватого боится и уважает, да. Но если б Ирка так же от него съебалась… Он бы точно в соплях сидел. А Влад, вон, держится. — Я тебя услышала, — хмыкает Певчая гораздо менее мягко, чем ее муж. Отвечает разом на все — и что про любовь поняла, и про запрет на обсуждения — тоже. Вот только Ира не была бы Ирой, если бы не скрестила пальцы. По-детски пиздец, но но такова она. Ну ничего же он не сделает в самом-то деле. А если она не вмешается, уверяет себя Певчая, то потеряет и сестру, и наставника. Чертовы гормоны. *** На самом деле, разумеется, Виола не заказала ни одного лекарства — она безбожно Серафиму солгала. Но ей не было стыдно ни на мгновение. Не-а, ни капельки. Потому что чем дольше она болеет, тем дольше Морриган не сможет им помешать. Потому Даффи не лечилась совершенно — даже окно открывала, чтобы под ним и лежать. Схватит воспаление легких, и хуй бы с ним. Главное — заботливый и взволнованный Кайнов, что точно будет ругаться, когда поймёт, что в ее квартире чересчур свежо и даже морозно. И в итоге… к моменту его возвращения из Чувашии ее градусник показывает ебучие тридцать восемь и четыре. И поебать. Горло дерет так, что Виола может только шептать, ее ведет каждый раз, когда она хотя бы слегка поворачивает голову, ходить вообще почти не может… но так хорошо от мысли, что ему не все равно. На нее. Именно на нее. «Встаю, словно Феникс» — так она пела на фите с Андрюхой. Ебучие «Тернии». «Мне все равно, если тебя нет». Правда же. Чистейшая. И когда раздается заветный звонок в дверь, Виола едва не путается в тонком пледе — еле доходит до прихожей, шатаясь и по пути хватаясь за каждый косяк. Аж в глазах темнело. Но когда она отперла… Он стоял такой милый и взъерошенный, как птенчик. Прямо с чемоданом. Действительно… прям из аэропорта сорвался?.. — Серафим, — с блаженной улыбкой умирающего лебедя хрипло лепечет Даффи. — А я почти выздоровела. Честно. Запах пиздежа в воздухе был физически ощутим даже без использования магии. Вид-то у нее — бледнющий, губы сухие, а щеки красные от температуры. Лоб взмок, руки трясутся, а сама-то аж стоять на месте ровно не может. Того глядишь, и в обморок шлепнется от счастья. Но Серафим бы опять напиздел, если бы не сказал, что у него все внутри разнежилось опять просто от того, как Виола на него посмотрела. Чемодан с грохотом валится на пол. Серафим закрывает все замки — как будто бы, блять, их главный враг не припирается сквозь время и пространство, а реально мог бы вломиться через открытую дверь, — а потом снова оборачивается к Виоле. Легкая же, как пушинка. Он уже не единожды примерялся. Но сейчас все как-то… по-особенному. — Ах ты ж маленькая засранка, — ворчит Серафим своим самым страшным, но при этом умильным тоном. — Пиздюшка ты, Вил. Вот ты кто. И одновременно с этим… просто закидывает ее себе на плечо, пока Виола, насколько может, визжит. Взвизгнуть ее заставляет и то, что Серафим даже не пытался сдержать себя и успел несильно — естественно, че он, говнюк что ли какой-то? — шлепнуть ее по ягодицам. — Потому что нехуй мне пиздеть. Я ж переживаю. — И пусть звучало грубо, но… он же реально переживал. И реально заявился, как и планировал, с самолета. Не поспав, не пожрав, прискакал из ебеней — сразу к ней. Как говорится, минусы будут? Но идет Серафим не в гостиную. Виолу он сгружает с плеча только в спальне, на мягкую кроватку — чтобы удобнее было. Пока, сгоряча, холода в квартире ощутить не успел, но зато почувствовал, что она пиздец горячая. Не то что бы это было новостью, но вот сейчас — в неприятном смысле. Снова головой качает, ворчит, мысленно прикидывая, что из лекарств когда давать… Но хочется-то нежиться. В пространстве не ощущается никаких колебаний, только приторно-сладкое божественное разочарование, и Серафим позволяет себе тоже забраться на кровать. Голову кладет ей на живот, обнимает ноги и только тогда выдыхает спокойно. — Ща встану, — заверяет ее Кайнов невпопад. — Просто чет прям… хочется. А она… задыхается буквально. Потому что Морриган не чувствует. Ни намёка. У нее все внутри прям замирает, но одновременно с эти трепещет настолько, что крылья далеко не пресловутых бабочек бьются о все возможные внутренние органы. Потому что Серафим прижимается к ней… так. И Виола позволяет себе запустить всю пятерню в его отрастающие кудри. Он вечно их остригал, и ей нравился в любом виде, но… Когда их можно было вот так перебирать, ей нравилось больше всего. — Просто… — вдруг срывается с ее губ признание. Аккуратное и даже опасливое. — Она так не может. Она не может вселяться в меня, если с телом есть проблемы. И сама же так глупо пинается, чтобы сползти ниже — на один уровень с Кайновым. В песне «Дикий райский сад» она пела, что больше не хочет видеть его глаза и видеть его со снах… Но все это — пиздежь чистой воды. Прям как про болезнь. Вернее — чудесное излечение. И сейчас она, больная вся, во всех смыслах, лежит с Серафимом нос к носу. Заразит, возможно, да?.. — Это такие драгоценные минуты спокойствия, да? — продолжает она, улыбаясь, несмотря на прожигаюшую насквозь температуру. — Когда я могу побыть с тобой. Серафим… Может ли она повторить то, что уже говорила однажды, но выдала за слова богини?.. — Серафим, я тебя люблю. И вот это то самое мгновение, когда мир останавливается. Кажется, что сейчас произойдет взрыв уровня того, при котором вселенная и зародилась, и все опасливо замирает, ожидая своего конца. Серафим даже не моргает. Через пару странно долгих мгновений понимает, что и не дышит. Он ждет Апокалипсиса, но ничего не происходит. Морриган не заставляет Виолу взорваться изнутри. Она не сворачивает самому Кайнову шею в приступе истинно божественной ревности. Но ничего не происходит. Серафим вообще не ощущает присутствия своей вороны драной рядом. Как будто, перейдя порог квартиры Виолы, он попал в какой-то параллельный мир, где богини просто нет. Серафим хлопает глазами, как дурак. Виола тоже смотрит. И глазища у нее такие… Кайнов только сейчас вдумался, какие они у нее голубые-голубые. Видел-то чаще черными. Видел не Виолу. Ты не та, ты не ты — пел он в своей любимой «Днями-ночами», фите с Андрюхой. Если бы фанаты знали, сколько отсылок напихано во все его тексты, они бы сдохли. Но сейчас… Сейчас с ним совершенно точно говорила Виола. Морриган не было. И ведь… и ведь… — Блять, — в сердцах выдыхает Серафим. В моменте аж дурно становится. — Тогда… тогда ведь тоже была ты. Это была ты, Вил. Как он мог, блять… как он мог всерьез поверить, что Морриган стала бы говорить ему именно о любви? О страсти — да. О похоти — да. О своих обидах и ревности — да. О том, как уничтожит всех его близких, как сделает больно Виоле — да. Она много всякого говорила, дерьмового исключительно. Но она никогда не трепалась о любви, потому что Морриган на нее не способна. Виола говорила о чувствах уже тогда. А он, как дурак, отмалчивался. Сомневался в чем-то. Боялся. Не отсутствия взаимности, потому что про это, почему-то, не думал вообще. А просто… всего, блять, боялся. У Серафима в венах вместо крови течет абсолютнейшая паранойя. — Я еблан, Вил, — качает головой Серафим, бездумно совершенно утыкаясь носом в ее плечо. Так непривычно, что можно… с ней… — Но я… Вил… — В жизни, наверное, никто не видел его таким глупенько-растерянным. — Я тоже, Вил. Я тебя тоже. А полноценно-то сказать все равно не может — опасается этот миг спокойствия прервать, привлечь Морриган. Но сам факт того, что смог хотя бы так… И услышать… — Люби меня днями-ночами, да? Все про тебя же, Вил, про тебя одну, я… Да я, блять… И пока он захлебывается словами, Даффи внутри истекает всеми возможными оттенками эмоций… исключительно положительных и светлых, а не как обычно ломких и болезненных. Вряд ли бы Виола решилась вновь признаться, если бы не лихорадка, но… сейчас, получив… реальный ответ… Она улыбается, даже не обращая внимания на то, что температура выжигает изнутри при любом касании до кожи. Вместо этого Виола берет лицо Серафима в свои ладони, заставляя отлипнуть от ее плеча, и позволяет себе коснуться губами его скулы — ткнулась куда-то в паучью татуировку. В губы цолватт боится. И заразить может, и… Никогда же не делала этого сама. Только обгладывала остатки воспоминаний за Морриган. А теперь она слышала такие важные слова именно в свою сторону. Была с ним наедине… действительно одна. И все, что он говорит или делает, предназначается ей. Это — то чувство, от которого, кажется, можно взлететь, не имея никаких блядских вороньих крыльев. — Я… — выдыхает Виола, продолжая его всего аж тискать. — Я думала, что… Тебе важно, что она… Да вообще важна именно она. И никогда, слышишь, никогда я не была так сильно рада ошибаться… — Какое «она важна»? — Серафим аж подрывается. Да, вспыхивал мгновенно, да, остывал мучительно медленно. Вот и взорвался сейчас от одной только мысли, что она все это время была уверена, что ему реально… нравится, блять. Как такое вообще может нравиться? Однако вся волна праведного негодования стихает снова, стоит ему только посмотреть в эти огромные голубые глазища, которые сейчас глядели на него в ответ совершенно по-особенному. И вот уже Кайнов, едва не вскочивший на ноги, валится обратно, почти что подминая под себя горячую, как печку, Виолу. И пыхтит ей воинственное куда-то в шею: — Ебанный пиздец, Вил. Мне неловко, смешно, бесяво и стыдно одновременно. Нет, изначально его цель была более чем прозаической. Прикольно же быть… одаренным. Видеть больше, чем другие, всякие тонкие миры и прочее, с духами разговаривать. Или вот, магия Хаоса, как у Лали. Прикольно? Прикольно. Ему всегда было интересно посмотреть на мир по-другому, потому что Серафим во всю эту шнягу верил. Ну, и в жизнь после смерти, и в перерождения всякие, и в призраков, и в альтернативные реальности. Довызывался, блять, на свою голову. Это сначала было забавно, а потом быстро стало понятно, что вместе с магией Морриган принесла с собой несколько мешков проблем и щедро насыпала их на кудрявую голову Серафима. Он в душе не ебал, как будет без магии. Как опять будет обычным. Но при этом Серафиму уже тридцатник, и мозгов у него гораздо больше, чем даже пять лет назад. И сейчас-то он понимает, что ни одна магия не стоила того, во что превратилась его жизнь в последнее время. Ни одна магия не стоила того, чтобы Виола так долго думала, что она — не более, чем мясной сосуд для богини, которая страсть как желает потрахаться. И вот в этот момент Серафим понимает еще и то, что они, скорее всего, пожалеют. Он не может навечно оставить Виолку болеть, чтобы дело не дошло до какого-нибудь воспаления легких, которое ее хрупкое тельце и подкосит. Значит Морриган напомнит о себе. Рано или поздно. Бесспорно, что лучше, конечно, поздно, но… Блять. Да он бы пожалел больше, если бы этого не сказал. И если бы… не услышал. — Вил, мы долбоебы. Но ты не переживай, ты хотя бы красивая, а я вот просто обдолбан, — продолжает Серафим. И хочется вот… прям сейчас губами ее шеи коснуться. Просто чтобы узнать, как это — целовать вот так именно Виолу, целовать по любви, а не то, что обычно происходило у него с Морриган. — Я просто… Блять. Глупо сказать, что я что-нибудь придумаю, да? Ведь сколько бы он книжонок и сайтов в интернете не листал, о призывах говорили много, а вот о том, как изгнать — хуй там плавал. Видимо, только его одного не устраивала вызванная ебучая хтонь. — С другой стороны, я обдолбан, мне можно, — хмыкает Серафим, приподнимаясь на локтях. На лицо ее смотрит, смотрит… — Федос говорит, что главное — просто захотеть. А у меня желания бороться… если честно, давно не было. Пока не услышал это «я тебя люблю». Выросший в военном закрытом городе, отслуживший по контракту, повидавший все прелести зависимостей, последнее, во что верил Серафим — сила любви. Но оказывается, что если услышать эти пресловутые три слова именно от того человека, которому тоже давно хотел их сказать — сразу мир можно перевернуть. — Я тебя сейчас поцелую, — внезапно предупреждает Кайнов, так и не закончив предыдущую мысль. — И только попробуй, блять, увернуться. У нее все внутри крутит от одного только вот этого его тона. Приказывает. Так, словно Виола могла бы отказаться сама. Ей плевать. Плевать, что воронья сука будет в бешенстве, что захочет убить ее сразу, как вселится вновь. Виола готова даже умереть — лишь бы слышать вот такие хриплые, грубые и ломкие признания Серафима, адресованные только ей. Лишь бы он целовал именно ее. Так, чтобы она могла чувствовала это в моменте, а не лишь в смутных воспоминаниях. Так, чтобы в животе трепетало и сжималось. — А что сделаешь, если попробую увернуться?.. — не может игриво не поинтересоваться Даффи. — Что, м-м-м? Ей не хочется его заражать — у самой-то горло дерет так, что даже тихий смех похож на приступы микро-клинических смертей. Но… Когда Кайнов говорит ей такие вещи, она слаба. Когда он сам хочет ее целовать, она просто беспомощна. И потому не находит в себе сил дождаться — вновь тянет руку, чтобы погладить его по щеке, и тянется первой — он ее намерение считывает мгновенно, тут же подаваясь вперед, чтобы их губы могли найти друг друга, поймать каждый самый краткий вздох. И это… Такая ебаная эйфория, блять. Антипод самой агрессивной песни с ее нового альбома с говорящим названием «Дисфория». С ее стороны — поцелуй нежный, с его — бешеный настолько, что они едва не стукаются зубами, но со стороны обоих каждое движение губ — бесконечно жадное. Виоле кажется, что она дух готова испустить уже сейчас, без помощи каких-либо блядских богинь. Голова сладко кружится, и кажется, что все происходящее — не более, чем яркий сон при высокой температуре. И вот-вот она проснется, а Серафима рядом не будет. Только жаркая лихорадка и приступы тахикардии, бессменно сопровождающие все ее истерики… посвященные ему с каждой строчкой песен. — Я тебя люблю, — растворяясь в чувствах, повторяет Даффи хрипящим шепотом. — Так люблю, что я просто… Не верит. Не верит в реальность этого вечера. И едва выдыхает не законченную фразу ему в губы, тут же вновь к ним тянется. Позволяет себе самым шальным образом углубить новый поцелуй, а затем — нагло наползти на Кайнова сверху. Кажется, температура поднимается выше, потому что Виолу буквально колотит мелкая дрожь. По коже бегут колючие мурашки, и ей так чертовски холодно. Но Серафим и его любовь, искренняя, настоящая, она стоит самых чудовищных болей. Ей все равно, что на лбу проступает испарина, что тело аж трясет. Он ее согревает. Согревает так, как не способен никто другой. И ради того, чтобы мочь сидеть у него на бедрах и вновь и вновь терзать его губы отчаянными поцелуями, Виола и умереть готова, и убить. И это было совершенно взаимное чувство. Серафим матерится, когда на языке остается солоноватый привкус крови — то ли он перестарался и цепанул, то ли она, потому что у него вечно губы сухие. Руки трясутся, как у запойного алкаша, а в голове такой туман… впервые — приятный. Легкий дереал — он касается ее бедер, сжимает тонюсенькую талию, а все никак не может осознать, что это именно Виола. Что это реальная Виола, которая ластится к нему кошкой, а не вороной гребаной, крикливой и требовательной. И жадной слишком. И в итоге он и сам упускает момент, когда идет дальше. Руки движутся как будто сами по себе, когда Серафим пробирается под ее футболку, отстраненно успев подумать, что… нахуй ей свои шмотки, если можно спиздить и у него? Красиво было бы. Пальцы пробегаются по талии, ребрам, за которыми слишком быстро билось сердце, идут к позвоночнику, и в моменте Кайнов снова чертыхается, потому что даже малейшее соприкосновение с тканью дерет руки со свежими корочками на ссадинах так, что неприятно пиздец. Боль и нежность одновременно — вот это про них с Виолой. Потому что было и больно, что пиздец. Даже вот когда она ему сказала, что ему не нужна ее забота. А сейчас — нежно. Вот эти блядские бабочки, разряды тока, мурашки — все и сразу. И места-то на его излюбленную ебучую пустоту не остается. Но когда Серафим почти тянет ткань вверх… тормозит все-таки. От губ ее отстраняется с мучительной неохотой, руки достает, хотя не отказывает себе в искушении устроить ладони у нее на бедрах. Очевидную проблему Виола, все еще на нем сидящая, должна была чувствовать прекрасно — затраханный, сука, вороньей богиней вусмерть, а с ней просто от поцелуев дело до стояка доходит и перевозбуда. Потому что мысли вернуть в прежнее относительно адекватное русло — это целый квест. — Нет, Вил, — на выдохе шепчет Серафим, а сам, вопреки словам собственным, опять ластится к ней. Губами мажет у нее за ухом, по шее — на обычно бледной, но сейчас болезненно краснеющей холодной коже остается росчерк, кажется, все-таки его крови. — Я ссусь. За тебя. Ему-то Морриган без своего непосредственного участия подрочить не давала — сразу лезла. Потом обзавелась Виолкой, и энтузиазма сразу втройне прибавилось. Так-то секс — это лютый обмен энергиями и вообще ее выплеск. Морриган не почувствовать такое не могла — приперлась бы сразу. А он Виолку-то… хотел. В самом романтическом смысле этого слова. Не из соображений похоти, а именно по любви. Но блять… Он не мог позволить ебучей Морриган испортить именно этот момент. Я не гадаю, когда уже ты Когда ты умрешь Боги ведь тоже могут умирать. А он случайно Морриган от этого спас. Но он же может ее и погубить, да? — Явится ведь. Не хочу. Чтобы тебе хуево было. Опять. Из-за меня. — Это же ведь факт. Виолке без него точно жилось гораздо лучше. — Прости. Говорю же, обдолбан. Но я хочу! Только блять… не сейчас. Хуевенько, получается, доктор Серафим справляется со своими обязанностями, которые сам на себя же и возложил. А у нее прям такой… разочарованный вздох вырывается. Но вместе с тем — блядски понимающий. Виола бы могла возразить — сказать, что ей просто насрать на все, что с ней может сделать эта ворона. Что угодно даже за самый краткий миг с ним. Но… Вместе с тем у нее так сладко щемит сердце от осознания, что, если Серафим ее тормозит… Значит, он все же верит, да? Верит в то, что у них есть будущее. Что от Морриган можно избавиться. Он ее любит. Черт возьми, он ее любит — эта мысль пульсирует в ее сознании, воспаляясь и наливаясь кровью. И потому даже такое очевидное возбуждение, когда хочется к нему жаться, блядской мартовской кошкой тереться, она сдержать сможет. Долгожданно? Да. Но она может дать им столько времени, сколько нужно, если Кайнов просто… верит. Верит за них двоих, даже несмотря на то, что проблемы с психикой были именно у него. Она тоже с ума, наверное, сошла? Безумие, должно быть, заразно. Через поцелуи передается. — Хорошо, — сипло выдыхает Даффи, целуя его в уголок окровавленных губ, смакуя этот соленый привкус. Совсем крыша поехала. — Я тебе верю. Только тебе. Его руки на бедрах ощущаются, как самое настоящее испытание, но Виоле приходится заставить себя с него слезть, чтобы вновь целомудренно уместить голову у него на груди — но так, чтобы мочь видеть лицо. Дыхание восстановить пиздец трудно, и потому, чтобы себя отвлечь, она вновь тянется к его волосам — перебирает завитки и сама тает от того, как он большим котом ластится к ее руке. — Но поспать со мной останешься? — и все равно спрашивает так робко и ломко. — Я тебе гарантирую, что без тебя снова лягу под окном. Это шантаж. — А я, как будто бы, куда-то собрался съебывать и так, — уже привычно бухтит Серафим. В макушку ее целует — получается одновременно и естественно, как будто он это делал всю жизнь, и вместе с тем… Он целует Виолу. Его, блять, Виолу! Виолу, которую можно трогать, еще больше целовать, а главное — взаимно любить… Даже если вскоре между ними снова раскроются огромные вороньи крылья. — Ты меня за кого принимаешь, женщина? Но перед этим он все-таки лезет в телефон. По-хозяйски берет Виолин, потому что он ближе, и открывает доставку, продолжая гладить Даффи по талии. — Но сначала, пиздюшка ты этакая, я тебя лечить буду, — ворчит Кайнов. — А то приехал лечить, а в итоге почти в лучших традициях всяких фильмов немецких… *** Как бы гримеры не пытались скрыть уже черный нос Олега, на съемки готзала он сегодня придет очень красивым. Получилось спрятать только ворох свежих ссадин, которые заставили Сашу раскудахтаться и едва не словить сильный приступ эпилепсии. Собственно, именно поэтому на съемки оба Шепса прибыли в весьма мрачном настроении. Разнять сцепившихся на консилиуме Олега и Серафима получилось не сразу. Ангелина предпочла самоустраниться, мужчины с хутора разумно решили не лезть. Илья еще попытался стащить Серафима, но Кайнов, сбивший Шепса с ног, вцепился в него намертво. Как бы Олег не уворачивался, как бы не пытался вырваться, Серафим, державшийся на чистой ненависти, был упорен. Растаскивали их почти всей съемочной группой. Но Олег же — тоже принципиальный, да? Тем более, ради Виолы стоило постараться. И именно поэтому, когда дверь гримерки открывается, пропуская в нее Даффи, Олег подрывается с места и бросается ей наперерез. Останавливается перед ней, сходу начиная: — Представляешь, на съемках такое было… Он вообще адекватный? Я… По его настоятельной просьбе, момент с дракой стерли из записей. По крайней мере, ему так сказали. Но Олег хотел… пожаловаться, что ли? Просто вывалить все на Виолу, цинично собираясь выставить перед ней Серафима в негативном ключе. Повлиять на нее, да. Только в итоге Шепс аж до крови прикусывает язык, когда дверь открывается снова с уже традиционным грохотом. Серафим появляется, как и всегда, эпично — задержался, потому что докуривал. И к слишком очевидному недовольству Олега, он закидывает руку Виоле на плечи, приобнимая ее и привлекая ближе к себе. У Виолы температура — чуть за тридцать семь. Самая мерзкая, но Морриган все еще мешающая. Серафим и пользуется. Даже приехали ведь вместе. — Че, опять утырок доебался до тебя? — фыркает Кайнов, одними глазами уже испепеляя Олега. Виола же, учитывая остатки постепенно спадающей лихорадки, не сразу вообще вкуривает, что Шепс имеет в виду. Шестеренки в голове вертятся очень медленно, скрипят и аж искры метают от того, насколько тупят. Нос. Даже под слоем грима он кажется фиолетовым, значит, на самом деле, и вовсе абсолютно чёрный. Олег несет какой лютый бред про кого-то там неадекватного… И учитывая то, как на него смотрит Кайнов… Наконец — щелк. Подрались мальчики, да? — Серафим! — вдруг по-прежнему хрипловато из-за остатков першения в горле взвизгивает Даффи, тут же из-под его руки выворачиваясь. Он смотрит на нее недоуменно, а Олег явно растягивает губы в предвкушающей улыбке — походу, оба ожидают, как она сейчас смачно будет Серафима ругать. Но на самом деле… Вывернулась она для одной цели — чтобы тут же обхватить его татуированную руку своими бледными ладошками и начать пристально рассматривать костяшки пальцев. — Синяка нет? — обеспокоенно интересуется Виола. — Ты бы хоть сказал, у меня мазь от ушибов дома была… И одной это фразой она так очевидно палит Олегу, что ночевали они вместе. Лицо Шепса принимает непередаваемое выражение — что-то среднее между брезгливостью, недоумением и отчаянием, наверное. Он даже не сразу может оторвать взгляд от того, как Виола хлопочет вокруг этого неадекватного, как будто бы это он пострадал, а не сам Олег со своим черным носом, который, между прочим, страшно болел. — Да че со мной будет, ты че переживаешь? — интересуется Серафим. И аж вечно агрессивный тон меняется — ласковый-ласковый, едва ли не мурлычет, хотя и звучит при этом фраза пассивно-агрессивно. — Так, чутка поцарапался. Об этого твердолобого же… И теперь снова на Олега смотрит. Даже подмигивает ему, языком цокая — у Шепсов так раньше отец любил делать. Чисто такой батин жест. Но потом Серафим ему мстит. Откровенно так, нагло, потому что в открытую спрашивает: — Ты же сказал, что вы все равно на свидание пойдете. Что я тебе не помешаю. Ну так че, где? — Я все объясню!.. — вяло вскидывается Олег, когда Виола оборачивается уже к нему. — Прости?.. — а она, несмотря на всю миниатюрность и в данный момент болезненность выглядит и звучит не менее угрожающе, чем… получается, ее парень, да? — Алеж, позволь тебе кое-что прояснить. Мне казалось, что люди силы должны заодно уметь тонко чувствовать… И понимать чужие мотивы. Свидания не будет. Ни в этой жизни, ни в других. У меня просто было плохое настроение, но сейчас… — она демонстративно берет Серафима под здоровую руку. — Сейчас, как видишь, все прекрасно. И я была бы благодарна за твои десятки на «Реванше»… Если бы сама не понимала их подтекст. Можешь смело ставить мне единицы. И задирает свой маленький, тоненький и чуть курносенький носик, отводя Кайнова в сторону, пока Шепс слишком медленно осознает смысл сказанных ею слов. Зато в этот момент наконец прибывает Евлалия. На ней — тотал нежно-розовый костюм, состоящий из классических брюк, жилетки с глубоким вырезом, надетой на голое тело, и кардигана в цвет. Александр бы позволил себе очередной сальный комментарий по поводу декольте, если бы не был слишком оскорблен тем фактом, что его брата вероломно побил ее лучший друг. У меня лучший друг Главный рыцарь на Руси Он меня защитит Он работает во ФСИН Так же Лапина пела про него в песне «Режим облавы», кажется? И пусть тот был контрактным военным, а Федеральная Служба Исполнения Наказаний — это немного другое и было использовано чисто для рифмы, легло оно более, чем красноречиво. Одной Шепсопроблемой меньше. И взгляд Лали, разумеется, в первую очередь цепляется именно за Виолу и Серафима. Несколько дней назад она на него кричала, требовала оставить в покое, а когда Лапина сказала, что Надежда есть, он накричал уже на нее. И какую эмоцию она должна юзануть, видя подтверждение своим словам? Вот только у самой нее была очевидная проблема — она всегда верила, что все может сложиться вот у них, а у нее… — Это я так много пропустила?.. — ломко улыбается Лали, подходя ближе к очевидной парочке. — Не так уж и много, — лукаво возражает Даффи, продолжая нежно гладить кожу вокруг сбитых костяшек Серафима. Болячки не задевала, но старалась в любом случае сделать так, чтобы не болело точно. А что? Секса не было. А вот признания в любви — да. Лапина продолжает улыбаться. За них она рада. Искренне. Просто… вот ну совсем капельку завидно — этого не отнять. Но ее настроение все же было не таким плохим. После того, как они с Давидом провели все эти дни в студии звукозаписи и даже почти закончили первую демку, он смачно повеселил ее своим постом в телеграме — Лали, вдохновившись ныне популярным «Бомбардиро Крокодило», решила написать мемную песенку, и Деймур, все еще периодами выкладывающий по десять ее фоток с милыми подписями, сравнил ее недавний снимок рядом с новой бимбо-тачкой именно с розовеньким ИИ-шным крокодильчиком. Но все это веселье, как бы она не выплясывала на кружочках на его канале, было абсолютно напускным. Потому что едва стоит войти в гримерку Владу в этой белоснежной рубашке с вышитым «Череватый В.В.», ее тоскливый взгляд приковывается именно к нему. Взгляд, который Влад демонстративно игнорирует, проходя мимо, чтобы атаковать своей любовью Ангелину, которая явно к такому была не готова. Серафим, провожая его, демонстративно цокает языком, но от комментариев воздерживается. Только к Виоле ластится, снова ее целуя… пока еще может. На таком вайбе они и появляются в Готическом зале. Серафиму приходится оставить Виолу, чтобы встать рядом с Олегом, униженным дважды — он побил, а его прекрасная женщина филигранно уничтожила словами. Ангелина разлучать их и не торопится, явно слишком впечатленная перфомансом на консилиуме до сих пор. Вопреки ожиданиям, во вступительной речи Марата не звучит ни слова про драку. Он, будто и не видя синяка на лице Олега, дежурно переходит к выставлению оценок от наблюдателей. Олег зарабатывает обидные девять и шесть, заработав две девятки. — Ну, Оледжио как всегда, — сочувственно вздыхает Серафим, похлопав его по плечу. А Олег так дернулся, как будто током шибанули. — Все дела только на полшишечки делает. Ангелина получает восемь и два. И лишь Серафим получает золото — все наблюдатели единогласны в своих восторженных отзывах, каждый ставит ему десятку. Лицо Олега по цвету сливается с его носом. — Серафим, поздравляю! Первый выслий балл в сезоне! Но все могут изменить оценки ваших коллег, которые не будут так милосердны. Особенно к нашему… главному провокатору, — многозначительно протягивает Башаров. Теперь становится понятно, что он просто перепоручает обсуждение драки в руки остальных участников. — Предлагаю с Серафима и начать. Уважаемые экстрасенсы… По команде все достают фотографии Кайнова. Десятка от Левина красиво контрастируют с единицей от Александра. Влад ржет, выставляя свою десятку, но вдруг… Весь процесс останавливается на Виктории, которая не спешит демонстрировать свой балл. Вообще-то она поставила десять. К работе Серафима у нее не было абсолютно никаких претензий — работа была выполнена слаженно и четко. Как личность Райдос его до этого не знала — на финале его сезона ее не было, а судить по телевизору жрица культов предков любила редко. За исключением случаев, когда задевали триггеры… И сейчас, видя оценку Саши, к которому у нее самой было весьма неоднозначное отношение за счет длинной общей экстрасенсорной работы, она решает сперва уточнить: — Саш, почему? — Я не считаю, что психически неуравновешенному человеку есть место на проекте, — пафосно излагает он. — Это прецедент! Почему никто не говорит о том, что этот Кайнов сделал с моим братом? И одновременно с этим машет фотографией Серафима в сторону носа Олега. — Это он сделал?.. — ужасается Виктория. — Да его еле оттащили! — продолжает бурные возмущения старший Шепс. — Я считаю, это просто вопиюще… И пока он разглагольствует о морали, с которой, честно говоря, сам знаком не был, Райдос все же достает фотографию Кайнова вместе с белым маркером и… Меняет высший балл на восьмерку. — Серафим, я не могу поставить ниже, — чуть кривится она. — Работа блестящая. Но нужно знать границы. До рукоприкладства никогда прежде не доходило. — Он меня защищал, — вдруг выступает Виола, стоящая следом и тут же демонстрирующая десятку с сердечком. — И именно он поступил достойно. Думайте, как хотите. Лали, ничего не знающая об этом случае и даже смотревшая отснятые материалы с Давидом все в той же студии, чуть удивлённо вскидывает брови, но тоже являет высший балл с россыпью маленьких нарисованных корон. Ее его характером точно не поразить… Но теперь их с Даффи положение становится чуть яснее. — Четкие пацаны решают вопросы по-своему, — вбрасывает и Левин, и не собираясь менять собственную оценку. — И судить их за это просто глупо. — Я постоянно вижу комментарии, — высказывается все же и Евлалия. — Что мы должны прощать поведение определенных экстрасенсов просто за то, что это их характер, — камень в огород Шепсов, особенно Саши. — Так почему с остальными это не работает? — Потому что это рукоприкладство! — у Александр аж голос на пару тонов повышается. — Это нарушение закона! Лали, от тебя, полицейской, я не ожидал! И она аж стушевалась в ту же секунду. Как объяснить, что «Закон и Порядок» — это больше не про нее? Она променяла все на рейв, слэм и сам Хаос. Однако, взгляд Левина прямо перед тем, как он делает такой очевидный «фэйлпалм», красноречив до пизды. — За некоторые моменты получать по лицу, — хмыкает Виола, аж невольно поглаживая фото Серафима в своих руках. — Это вполне закономерно. И ей плевать, что яблоком раздора стала именно она. Прежней Даффи было бы стыдно. Но только не той, что на душе имеет отпечатки вороньих лап и шрамы на сердце от когтей. — Так давайте тогда попиздим про то, что кое-кто катит яйца к моей женщине и игнорирует то, что его послали, — предлагает Серафим сходу. И Олег опять свой черный еблет кукурузит, заставляя Кайнова фыркнуть: — А че, это уже вдруг не про закон и мораль, а? Двойные стандарты у вас какие-то, товарищи. Тем более, если бы Олег не поперся сам, Серафим бы на него и хуй забил, окрыленный разговором с Виолой и накопленным дзеном. Но Шепсу не сиделось на месте — получил по ебалу, а теперь воняет еще. И потому остаток съемок Серафим смотрит только на Виолу. Гордый, что пиздец. Поглядывает и на оценки Лали иногда, чтобы испытать еще большую гордость, когда Виола Олегу выкатывает три, а Лапина — пятерку. К Ангелине они очевидно более благосклонны — Изосимовой прилетает по девятке от обеих. И по итогу, несмотря на пиздеж про мораль, именно Серафим становится безоговорочным лидером первого выпуска. Башаров подытоживает тем, что зрители могут изменить ход голосования, и камеры выключаются, однако экстрасенсам не дают разойтись. — Уважаемые экстрасенсы! Хочу сообщить вам, что в честь старта второго сезона «Битвы сильнейших» наш телеканал организовывает интересное мероприятие…