Симметрия хаоса

Под интересным мероприятием, разумеется, подразумевался целый настоящий корпоратив от ТНТ в стенах все того же особняка Стахеева — родной готический зал в этот вечер послужит не только местом, где выносят эзотерические приговоры, но и целый площадкой для выступлений тех популярных артистов, что принимают участие в проекте. Под популярными артистами имели в виду отнюдь не братьев Шепсов. Евлалия, a.k.a. BIMBO POLICE; Виола, a.k.a. FATA MORGANA; Серафим Кайнов a.k.a. МУККА — от каждого ждали по шесть песен на их выбор. Зря. Потому что, как минимум, Лапина выступать без Давида GSPD не собиралась. Только с ним она чувствовала себя по-настоящему стабильно, комфортно, спокойно и, главное, безопасно. В Деймуре Лали ощущала опору. Ту самую, какой ей никогда не хватало в самой себе. Да и в конце концов… Какое ее выступление проходило хоть раз без него и наоборот, хах? Вот только… Выбрала она, склонная к все той же импульсивной драматизации, что и у ее кузины Иры, песни в таком порядке, что у знающего человека была возможность отследить буквально весь ее путь от двадцать второго сезона к новой «Битве Сильнейших». Потому и выбор наряда был соответствующим — простое черное мини, подчеркивающее тонкую талию, округлые бёдра и все тот же внушительный бюст… Но в качестве верха Лали отрыла собственную старую форменную куртку полицейской. Вот прям со всеми соответствующими значками. Не носила ее ни разу с тех самых пор, как посадила Левина… и рассталась с Владом. А вот Давид, охотно согласившийся ее поддержать и сопроводить, иронично остановил выбор на ее мерче — большой розовой футболке с номером тринадцать и надписью BIMBO POLICE, сделанной под стиль американских спортивных команд. Рядом они всегда выглядели, как парочка чертовых маргиналов. Чего только стоили их концерты в халатах и домашних тапочках — у нее всегда были бордовые на платформе и с пушком, а у него — бесформенные мягкие волчары. Лали сегодня выступает первой. За ней — Серафим, а завершит импровизированный концерт Виола. Тем не менее, Лапина и Деймур прибывают последними — все гости уже собрались за большим застольем в готическом зале. Не даром его в прежние исторические времена особняка использовали в качестве столовой. А вот у камина, у которого Башаров традиционно объявляет оценки в эфире, организовали целый диджейский пульт с мощными колонками по бокам. Стахеева и так требуется реставрация, а что будет после этой ночи?.. Освещение приглушено — видеть блеск витражей в свете неоновых огоньков было непривычно. Но несмотря на полумрак, появляетесь Евлалии, державшейся за локоть Давида и почти что испуганно сжимающейся, не остается незамеченным. Как и сама Лапина сразу выцепляет взглядом Влада, по правую руку от которого рядом с бесконечно светящейся Виолой сидит Серафим. Серафим, что, стоит Череватому залипнуть на сцепленные руки Лали и Давида, тут же… хуярит, блять, водку из пузыря в его бокал шампанского. Поймав непередаваемый взгляд подруги, Серафим только разводит руками. Спасибо бы, блять, сказала. Ведь и дураку понятно, что Влад бы свалил в ту же секунду, как Лали додумалась притащить на этот корпоратив Давида. Естественно, против Деймура Серафим ничего не имел, да и в этом негласном противостоянии был однозначно на стороне друга, но ебаться-то с одним из них все-таки Лали. Поэтому, пока Лалька не может выбрать, чей хуй симпатичнее, он завоюет ей немного времени. Лучший друг он или кто? А Влад, с трудом отведя взгляд от парочки, хватается за бокал… и буквально в пару глотков его опустошает, с такой скоростью, очевидно, да в расстроенных чувствах не замечая, что содержимое «немного» изменило свой вкус. По подсчетам Серафима, с трех замечательных коктейльчиков уплывет даже такой шкаф, как Влад. А там уж Лалька пусть сама разбирается. И именно поэтому Кайнов демонстративно громко зовет: — Давид, Лалька, пиздуйте сюда! Иначе я ща сам все сожру и выпью и вам ничего не оставлю. И снова подливает Владу, который рефлекторно снова посмотрел на Лапину, в уже обновленный бокал. Замечает это и Давид. Тянется к Лали, совсем немного наклоняясь, потому что разница в росте у них была минимальной — просто поближе хотел быть, — и шепчет: — Ему ж потом очень плохо с этого будет. Со стороны смотрелось, как будто он ее как минимум целовал в висок. Давид это прекрасно осознавал. Еще один бокал в руках Влада опустел даже слишком быстро. А она только вздыхает. Вот так вот громко, как обычно вздыхала в конце длинных голосовых сообщений, что записывала на канал Давида с его телефона, в которых в течение, как минимум, двух минут пыталась пояснить, что общаться с Серафимом можно в личных сообщениях и совершенно необязательно обмениваться информацией, что Кайнова не пригласили на пиво, на сто сорок четыре тысячи подписчиков. За Влада она переживала. Знала, что из-за насилия пьяного отца в детстве он крепкий алкоголь не любил. Не позволял себе ничего, кроме пива или шампанского. Технически, безумный коктейль, смешанный Серафимом — все еще игристое, но одновременно с этим… это ебанное «Северное сияние». Вон те зеленые хуевины, что бывают в небе у полярного круга, обеспечены. Только, сука, прям в голове. И, тем не менее… Череватый же ясно дал ей понять, что между ними ничего нет. Не ее это дело, да?.. И потом Лали, в поисках привычной защиты, только крепче хватается за локоть Давида, когда они подходят к общему столу. По иронии судьбы Влад, Серафим и Виола оказывается ровно напротив них. Захочешь — под столом пнешь. Левин сидел в одном конце, Ангелина — в другом. Вот уж кому повезло занять места как можно дальше друг от друга. Изосимова вдруг смеется — тем самым своим зловещим колдовским хохотом заливается, а товарищ-повелитель хватается за ближайший пузырь водки, ворча что-то про болезнь души. Не стесняется никого совершенно. Шепсы, пожалуй, казались самыми насупленными — никому из них не то что спеть не предложили, им это делать категорически запретили, даже когда вызвались сами. Виктория чувствовала себя не совсем в своей тарелке — успела уже пожалеть, что пришла, а не осталась с мужем и детьми. И только Башаров светился едва ли не хлеще диско-шара над их головами, что так безбожно повесили прямо на старинную массивную люстру. Марат все смотрел на то, как все пьют, пьют и пьют… — Что ж, на правах ведущего! — вдруг восклицает он, аж поднимаясь. — Я хочу предложить первый тост. Выпьем же за то, что мы в сами собрались на этом невероятном проекте… — Получше предыдущих будет, — воркует Виола, обвивая плечо Серафима. Да, она ведь явно говорит о том, что их общий с Кайновым сезон и «Реванш» не удались… Ведь практически год пришлось ждать того момента, когда они достаточно изголодаются, чтобы психануть и признаться друг другу в чувствах. На самом деле, Даффи сегодня даже выглядела совершенно для себя дико — обычно она носила исключительно винтажные и часто прям готические платья, но сегодня… Пришла в одной из тех самых маек Серафима. Дополнила образ, конечно, достаточно скромной по длине, но красивой юбкой, плюсом шел жемчуг на шее, но любой хороший практик мог почувствовать энергетику Кайнова от белоснежной майки. — Нальешь мне, пожалуйста?.. — робко просит Лали у Давида, потому что понимает, что у самой будут чересчур трястись руки. Но не осознает, что выглядеть это будет… Как классическое такое ухаживание. И оно именно так и выглядит. Давид не просто сам наливает ей шампанского, но и начинает накладывать разных салатиков. Заботится, как может, и получается это так привычно, что он рефлекторно тянется к вилке с глупеньким желанием Лали накормить самому, пока уже его под столом не пнул Серафим. Нет, он на стороне Давида, это бесспорно. Но все-таки выбирать должна Лали, раз у нее такой выбор вообще возник. А они должны, как благородные, епта, джентельмены — один с Тагила, второй с Украины — просто тусоваться рядом, но не мешать, чтобы даму не смущать. Потому Деймур чуть сконфуженно садится обратно, но исключительно для того, чтобы начать сыпать какими-то кринжовыми шутками, чтобы выдавить из Лали хотя бы одну слабенькую улыбку. Серафим, закинув руку на спинку стула Виолы, вздыхает демонстративно, целуя ее в висок. Влад все пьет. Уже можно было и водки не подливать — ему и так было замечательно. Как минимум, сбежать на моменте выступления Лали и Давида он не сможет, а там могут и поговорить. По крайней мере, Серафим на это надеялся. У него просто было шикарное настроение. Морриган до сих пор никак не обозначила себя, и иррациональная, глупенькая надежда на то, что все будет хорошо, цвела буйным цветом. Ему было замечательно, и хотелось, чтобы замечательно было всем, поэтому Серафим воспитывает одного мужика Лали, спаивает второго, а свободная рука лежала на колене Виолы, борясь с навязчивым желанием подняться выше. Хорошо же. Да? Какое-то время они едят и пьют. Атмосфера восхитительно неловкая, напряженная и забавная одновременно. Серафим краем глаза косится на то, как Влад плохо попадает по буквам телефона. Кажется, если подождать еще немного, потом придется его уже будить. Дай бог, чтобы не проблевался. И потому, как и всегда демонстративно, Серафим интересуется: — А че, петь-то будем? И на Лали смотрит больно многозначительно. — Будем, — активно кивает она. Как минимум, пока не ужрались все остальные. Настроение у нее было такое робкое и ломкое, что душа прям требовала в формате полустебных песенок пересказать всю свою историю — как говорится, кто знает, тот поймёт. С техникой им с Давидом вызываются помочь, но они оба отнекиваются — прекрасно и вполне профессионально справятся и сами. Стартует ее длинный монолог, разумеется, с начала начал — «Питер — город криминала». Это не первый ее сингл, он относился вообще-то к последнему на данный момент вышедшему альбому — «Перестройке», но так очевидно… указывал на старт разрушения личности. История с Максимом Левиным. Играет незамысловатая музыка, отдающая классикой бодрого шансона, и Лали начинает петь: — Каждый знает то, что Питер — город криминала Минимально принципов и очень много нала Сколько было выпито и сколько тут пропало Приезжайте в Питер, это город криминала — Да она, блять, издевается что ли? — немедленно цедит тот самый русский колдун, для которого Петербург, как и для Ангелины, — место самое родное. Берег Финского залива, сука. — 91-й — значит, время доставать «волыны» Местный рынок окружили бодро чёрные машины Из тачилы выплывают лысые ребята, — продолжает, тем временем, Лапина, на последней строчке оборачиваясь к Давиду, что тут же подхватывает свою часть: — «Бизнес контролируется, всё идёт как надо». Вместе они откровенно и так болезненно рофлят над культурой, что близка им обоим. Но второй куплет, учитывая, что в свое время для Лали главной целью был кабинет следователя, звучит особенно иронично: — Следачка курит нервно, вызывает на допросик К спортсменам нашим у неё имеется вопросик Зашли в тупик улики, и убили адвоката С чего-то все решили, что замешана бригада — Спортсмены пару вопросиков заслужили, — продолжает совершенно по-ведьменски смеяться Ангелина, открыто намекая на Левина. А у Лали и Давида наступает совершенно точно своя атмосфера, когда между ними начинаются натуральные переговоры: — «Украли?» — «Купили!» — «А где свидетели?» — «Ты чё, мент, кого попутал? Мы ж это, благодетели!» — «Нет тела — нет дела, с мёртвой точки сдвинули. Чей тогда Калашников?» — «Подкинули!» Но несмотря на очевидную помощь Деймура, вот такую Лапину… Лучше знал именно Влад. При нем она была той самой сержанткой, младшей оперуполномоченной Евлалией Викторовной. Именно с ним она была простой, так идеально ему подходящей. Не было в ней ещё вот этой… лощености. Принцессой на розовой иномарке ее сделал именно Давид. Да, реально мог бы и звезду с неба достать, если бы попросила. Любит, ага. Даже сейчас — круги наматывает вокруг нее, ластится буквально, как может, чтобы быть как можно ближе. Насколько это вообще позволено. Но при этом сам в центр внимания их сегодняшних зрителей не лезет, оставляя принцессой Лали. Именно в этот момент Серафим поворачивается к Владу, но в процессе забывает, что вообще хотел спросить, потому что пока Давид скачет вокруг Лали, Череватый… так красноречиво изобразил приступ тошноты. Прямо вот смачный, очевидный — Серафим даже на мгновение поверил, что «Северное сияние» уже возымело свой эффект, пока не понял, что великий и ужасный придуривается. — Че, не нравится? — прыскает от смеха Кайнов, похлопав его по плечу. — Можешь ей это высказать. В это время в голове чернокнижника сиреной вопил Марбас, буквально на ультразвуке, но пробиться сквозь алкогольный дурман не мог. Слишком давно Влад не нажирался вот так. Даже на провокацию Серафима ведется, воинственно интересуясь: — Шо, думаешь, не смогу? — Я в тебя верю, мужик, — заверяет его Серафим, а сам разворачивается обратно к Виоле. Мазнув губами по ее щеке, вздыхает громким шепотом: — Но разнимать я их точно не буду. За Лали могут и попиздиться. — От них можно ожидать что угодно, — со вздохом соглашается Даффи, под шумок перебираясь к нему на колени. Все равно все слишком сосредоточены на выступлении, а ближе быть хотелось. — Завтра в сводках новостей у Дарси: два пьяных таксиста подрались за полицейскую в историческом особняке в центре Москвы… А что? У Лапиной определенно был типаж, да. Череватый, вон, в своем «Экстра-Такси» говорил, что в детстве мечтал стать таксистом. А Деймур, в свою очередь, когда перебрался в Питер из Нижнего Тагила, всерьез работал в «Убере». Вот она — русская романтика. Просто для души. А пока Левин ворчит, что Серафим вылил Владу почти всю ебучую водку, Лали переходит… ко второй песне. — Ты просто друг Всего лишь друг Ты просто друг Всего лишь И даже хорошо, что она из-за слепящих софитов не могла увидеть лицо Влада на этом грандиозном вступлении. Неописуемое зрелище. — Ты будешь банкиром А я — править миром Мы дружим уже давно (Давно, ха-ха) Теперь стало ясно С тобой быть опасно Но мне уже всё равно Я нашла твой дневник (Что это?) И попала в тупик (Не может быть) Там читаю слова (Только не это) Что ты любишь меня (Ой) Лали-то ведь и не отрицала, что Давид изначально был просто другом, отношения с которым начались именно в момент ее особенно глубокого отчаяния. Но… об этом в следующей песне. А пока — ебучая метаирония. — А мы не знаем сами, что будет между нами И ты хороший парень, но ты всего лишь друг А может, мы с тобою поедем на свиданье Меня там на прощанье ты поцелуешь вдруг Лапина ведь и не собиралась… заходить так далеко. Действительно, не верила, что Давид может быть в нее влюблен уже тогда. Она просто нуждалась в его поддержке после того, как ее личность дала серьезные трещины, что просто так не починить. Шпаклевка этим стенам не поможет — фундамент уже просел. — И лет через двадцать Смогу я признаться Что я хочу быть с тобой (Не факт) Я пишу в свой дневник (О Боже) Что попала в тупик (Как так?) Не скажу никогда (И никому) Что влюбилась сама (Ой) Она любила Давида. В какой-то момент, когда прошло чуть больше полугода после расставания с Владом, действительно… в определенных обстоятельствах позволила себе воспринять Деймура иначе. А потом… И предложение подоспело. Но дальше простой влюбленности, основанной на благодарности, так и не зашло. Потому что никакими поверхностными чувствами реальную любовь, что уже прорастала в сердце, болезненно передавливая клапаны, все никак не умирала. — Вместе всё равно не будем, но пока мы не забудем Как ты мне пообещал, что будешь только мой И финалочка — повтор того самого вступления. Ты просто друг, всего лишь друг… — Зырь, зырь, — все еще слишком громким шепотом выдает Серафим, обращая внимание на картину, которая разворачивалась перед ними буквально на расстоянии вытянутой руки. И сыплется так очевидно, потянув Даффи ближе к себе, чтобы она буквально по нему растеклась: — Я ж тебе говорил. Я выбрал лучшие места. Со стороны могло показаться, что Череватый просто опять пиздит со своим демоном. В течении минуты его лицо поменяло с миллион совершенно разных выражений, а с губ постоянно срывалось: «А если… Да ну нахуй… Но может быть…». Чем дальше, тем более озадаченным становилось лицо Влада, которого от столь активного употребления все-таки повело. Он просто не мог определиться, какую эмоцию нужно юзануть. Одна половина Череватого убеждала, что его просто снова послали, только в этот раз более красочно и эпично, чем в прошлый. Влад и не обращает внимание на предложение съездить на свидание и поцеловаться в строчках, зацикливается только на «Ты просто друг». И от этого хотелось… буянить. Выплеснуть всю бурю внутри на кого-нибудь, желательно на богомерзкого Давида, который занял место за диджейским пультом. Пусть работает, блять. Ему все равно никто не заплатит ведь — официально на корпоративе были заявлены только Лали, Серафим и Виола. Но вторая половина Влада так отчаянно хотела воспринять это за посыл Давида. Лалька же ведь балда все-таки, в этом Ирка права. Могла застесняться сказать прямо и ему, и Давиду своему, поэтому выбрала песни. Тем не менее, Деймур явно намека не понимает, судя по тому, как выплясывает за пультом, и часть Влада очень хотела позлорадствовать. Пусть радуется. Пока еще может. Потому дальше Лапина переходит к песне, написанной целиком о том, как они с Давидом сошлись. Разрыв с Череватым переживала не просто тяжело… Лали буквально ушла в запой. Пила и одна дома, но чаще — в компании своего всего лишь друга в разных клубах. — Первый шот, и мы с тобою всё ещё друзья Я хочу потанцевать, но знаю, что нельзя Ты пришёл сюда с другой, а я пришла одна Я уже четвёртый день гуляю до утра В тот вечер было именно так. Давид пришел с какой-то девчонкой, что была тут же оставлена в одиночестве, стоило Лали надраться и разреветься на его плече. Это был далеко не первый день тотального запоя с громкой музыкой и долбящими разноцветными огнями. И конечно — шотами. — Принеси лимончик и напиток номер два Странно, но я почему-то всё ещё жива Ты приходишь каждый раз, когда я позвоню Но я недостаточно пока тебя люблю «Странно, почему ещё жива» — на самом деле, Лапина до сих пор была в шоке, как пережила все… что пережила. И расставание, и уход из полиции, и разрушающее душу влияние магии Хаоса. А Давид и впрямь приходит каждый раз, когда она позвонит. До сих пор. Про «недостаточно люблю»… Кажется, можно не уточнять?.. — Третий шот и мы с тобою больше не друзья Стало можно всё, что было только что нельзя Как же раньше я могла тебя не замечать? Резко стало весело, и нечего терять Вот тогда. Вот, блять, тогда, когда она пьяная захлебывалась слезами, он ее утешал так, что Лали впервые на него засмотрелась. Надежный, стабильный, веселый… — На четвёртом шоте вылетаю на танцпол Мой катализатор — это чистый этанол Утром я не вспомню как приехала домой А пока я отмечаю лучший выпускной А вот выпускной был всего лишь метафорой расставания с прошлой жизнью. И с профессией всей жизни. И с любовью. Песня энергичная — Саня Шепс бы даже пофлексил, если бы до сих пор не был в обиде за разбитый Серафимом нос Олега. Зато Марат Башаров просто в полном восторге — он дорвался до последнего пузыря, который не нашли ни Кайнов, ни Левин. Ведущий успел пожалеть, что оделся так же официально, как на съемки — жилет явно мешал раскрепоститься окончательно. Виола, наблюдающая за всем развернувшимся бесоебством, действительно, с лучшего места — коленей Серафима — добивает свой бокал шампанского, заявляя: — Будет прикол, если их еще на пятнадцать суток заберут. Всех троих. Лалька сама говорила, что менты обычно не разбираются, кто драку начал. А Лапина, тем временем, завершает песню последним припевом: — Если есть четыре шота, быстро кончится суббота Я мешаю джин и тоник, начинается тектоник Потому что после того, как она буквально поведала историю начала их с Давидом отношений… Ожидается ещё большая имба. После которой далеко не факт, что даже Марбас Череватого удержит. Марбас, кстати, уже почти смирился — перестал вопить и смиренно принял свою участь вынужденного наблюдателя. Тем более, пока Влад в бой сильно не рвался, только строил какие-то безумные теории и рассуждал, любят его или все-таки не любят. Напрягало серебряного льва только незримое присутствие… кое-кого крылатого. Кошки вообще по природе своей птиц не сильно жалуют, а его этот пережиток язычества бесил прямо особенно. Милующиеся Серафим и Виола, тем более, ее явно и не чувствовали. Чуть ли не в десна лобызаются, а она за ними крылья раскрыла и пырит страшно. Марбас ежится и воинственно фыркает, но не лезет. У него пока своя проблема. — Я иду, — внезапно объявляет Череватый непонятно кому именно. Вот эту-то песню он растолковал правильно, поэтому сейчас готов был спиздить Лали прямо со сцены из лап Давида. — К ней. А там… будь что будет. По крайней мере, к плюсам алкоголя можно было отнести то, что у него сейчас на языке вертелись слова. Правильные или нет — черт знает, но… Влад действительно хотел поговорить. «Куда, блять?!», — обреченно-устало вскидывается Марбас. Это вот сейчас точно будет лишним, а доставать его из петли и судорожно искать себе нового хозяина-друга в случае провала демон не очень хотел. К счастью, Влад останавливается сам. Лали ведь… начинает петь это. Ее цель — поведать свою историю. Целиком. — Стань моим продюсером Мы будем делать музыку Красивую и грустную Как будто твоя муза я Вообще-то Давид предлагал ей начать петь ещё в тот период, когда она и ментовкой была, и в «Битве» участвовала, и с Владом встречалась. Нравился ему ее мягкий, но одновременно звонкий голосок — и музыкальные вкусы у них более, чем сходились. А когда она заявила, что из полиции уходит и понятия не имеет, кем станет… По сути — он стал ее новым возлюбленным и одновременно с этим продюсером. — Мои песни откровенны Я с собою честна Я пришла к тебе за славой Мне не важна цена Забери меня на лейбл Подпиши на контракт Расстегни мне моё платье И иди на контакт Конечно, на самом деле, Лали была с ним не из-за карьеры, и песня была значительно приукрашена, но… на строчке «Расстегни мне мое платье» сквозь бит так четко прорывается звук расстегиваемой молнии. Очевидно, про каких обстоятельствах он был записан?.. — Мокрая простынь, вопросы? Не палятся засосы Дорога к популярности — Это непросто А что такого, плохого? Ведь я на всё готова Работаю на вдохновение Снова и снова И вот это — пиздец. Настолько, что остальная песня проходит под красной пеленой, только вот в припеве так отчетливо всплывают вот эти ее томные: «быстрей, еще, давай, хочу…». А ведь в самом конце… Давид выходит из-за диджейского пульта, чтобы пропеть строчки из своей песни «1984», на которой так очевидно ссылалась Лали. — Если ты скажешь мне «да», то навсегда… — напевает Деймур. — Быстрей, — выдыхает Лапина. — Будет твоим белый свет… — Ещё! — Если ты скажешь мне «нет», то мой ответ… — Давай! — Будет: «Прощай навсегда»… — Хочу! И даже завершается ее песня именно битом из его трека. Влад так и стоит. И даже тишина, воцарившаяся после окончания трека, кажется прямо-таки мертвой. В свете диско-шара видно, что Череватый, который буквально падает обратно на стул, бледный, как смерть. Вместо бокала в этот раз он тянется уже к бутылке, явно собираясь приложиться из горла. Или разбить ее об чью-нибудь голову. Кандидат даже был найден — господин продюсер, блять. Вот это было уже… прямо слишком. Балбеска, да. И частенько сначала делает, а потом думает. Но на полном серьезе петь вот этот пиздец перед Владом ощущалось примерно как нож в печень. Вогнала по самую рукоятку и еще прокрутила, чтобы больнее было. У Серафима, кстати, была бабочка. Уже покрасовался перед Виолой, и Влад в моменте готов был позаимствовать. Да, он безбожно пиздел, когда утверждал, что ему похуй, что их с Лали ничего не связывало никогда. И поэтому сейчас… плохо. И ментально, и физически. Теперь ее ебучее «Ты просто друг» кажется более чем однозначным. Пришла покрасоваться своим Давидиком? Спрашивается — а нахуя? Зачем говорить было про свою великую любовь, если потом ты приходишь на блядский корпоратив Влада так очевидно в грязь втаптывать? — Лали, блять, — озвучивает Серафим уже вслух. Может, даже сама Лапина его и услышала, правдорубка хренова — Кайнов всегда был громким. Потому что в лице она все-таки поменялась, но тут на помощь приходит сам Давид. Приобнимая Лали за плечи, он привлекает ее к себе и целует в висок. Жест-то почти целомудренный, невинный и дружеский, но он так сияет при этом, что-то Лапиной успокаивающе шепча, что… Звон разбившегося бокала, который слишком крепко сжал Влад, тоже кажется почти что музыкой. Лали аж бледнеет. Ее первый порыв — ринуться вперед, чтобы проверить, не порезался Череватый. Она даже успевает от Давида отшатнуться, сделать шаг… Но долбящий бит следующей песни уже нарушает тишину практически громоподобно. Это их с GSPD фит. «Первую дискотеку» Лапина выбрала именно как вот… Это же первый корпоратив. Должно быть понятно, да?.. Первый куплет принадлежит именно ей: — Я не знаю слова «стоп», не могу остановиться Воздух сладкий, как сироп, сердце перестало биться Вот это «не могу остановиться» так хорошо легло на очевидное осуждение со стороны Серафима. Но она не преследовала цели Влада в грязь втоптать или ещё что… Она просто вот сейчас, вернувшись в Стахеева спустя четыре года, не могла не рассказать все, как есть. Тем более, что следующие строки… Когда Лали их поет, то смотрит четко на Влада. Приходится чуть щуриться из-за мерцающих огней, но… — Подойди ко мне поближе, видишь — я не занята Знаешь, если не сегодня, значит больше никогда Не занята. Именно, что не занята, блять. Она разведена. — Мне нужен только этот бит, не нужны менты Мне нужен только яркий свет, нужен только ты И мы останемся вдвоем среди темноты Мне нужен только громкий звук, нужен только ты Давай же, Череватый, блять, пойми, что это про тебя. — Я на первой дискотеке забываю про тебя, — начинает Лапина припев, именно на первой строчке так очевидно метнув взгляд в сторону бывшего мужа, чтобы потом вновь вернуть внимание к Владу. — Никого не замечаю, не хочу других ребят Только музыка играет, рядом нету никого Я на первой дискотеке забываю про него. На этом самом ебучем первом корпоративе она старается дать понять, что забывает про Давида и выбирает своего чернокнижника. Всегда выбирала вообще-то. Потому что… Да, если бы он в свое время обозначился… Вот как угодно вообще… Никакой бы свадьбы и не было. Только понял ли это Влад? Да конечно же нет, блять. Прямолинейный до невозможности, с намеками у него всегда было туго. Особенно с такими завуалированными, как любила Лали. Вот сначала выдать своего «Просто друга», потом прямым текстом петь про то, как они с Давидом ебались, а потом — «забываю про тебя, не хочу других ребят». Ну и как он должен был на это реагировать? Хотя что-то внутри него все-таки обращает внимание на «Забываю про него». К сожалению или к счастью, он не порезался. Ни капельки крови. Но сейчас, смахивая осколки прямо на пол, пока присутствующие администраторы суетятся, их убирая, Влад злорадствует. Чуть-чуть. Психанула и решила отшить обоих, да? Но злорадствует Череватый недолго, ведь вскоре начинается куплет Давида. Ебучего Давида, который, по мнению Влада, был слишком настойчивым. С другой стороны, может, имеет право? — Темнота — друг молодежи, стробоскопы горят И я приду на дискотеку, чтоб увидеть тебя Буквально — ему с этого корпоратива никакого профита. Он слишком далек от эзотерической тусовки, не получит ни копейки. Пришел, буквально, за идею чисто, потому что Лали хотела, чтобы он пришел с ней. И Давид действительно верил, что дело не только в том, что у них много общих песен или того, что нужно, чтобы кто-то стоял за пультом. Он же ей нужен, да? — Но ты меня не замечаешь или делаешь вид В конце концов, поиграть или подразнить его Лали тоже любила. Долго же ведь держала рядом, но не давала особенно приближаться, пока в один момент не пошла во все тяжкие. Жалела ли? Давид вот точно нет. — Но между нами химия, и это не остановить Чистый факт. Как бы его сейчас не сверлил глазами великий и ужасный чернокнижник, то ли сочувствуя, то ли реально собираясь убить, он Давиду не помешает. Как минимум, потому, что Череватый сам лажает, отталкивая Лали, поэтому Лапина сейчас именно с Деймуром. Он же никогда не оттолкнет. А то, что она сама сейчас от него так отошла… Ну, чем бы принцесса не тешилась, только бы счастлива была, да? Вот только музыкальная история, которую она сегодня рассказывает, отнюдь не счастливая. И завершается она, пожалуй, самой мрачной из возможных песен. Снова сольной, поэтому Давид отправляется обратно на звукорежиссерский пульт. Шестая песня. Финал. На самом деле, смысл был во всем — начиная с песни про Питер стебно посвященной аресту Левина, потом нить тянулась через «Всего лишь друга» и «4 шота», рассказывающих, как они с Деймуром сошлись, «Стань моим продюсером», да, и «Первая Дискотека» была про завершение. Чтобы, в конце концов, прийти к «Адреналиновому уколу». — Адреналиновый укол прожигает мне сердце Адреналиновый укол, повышай килогерцы Адреналиновый укол, я себя потеряла Забери, забери, забери, мне чужого не надо Чужого ей не надо, да. И пусть Деймур был очень даже родным душевно… Именно с такими мыслями Лали снимала с себя обручальное кольцо. Потому что… Да. Во всем этом себя потеряла. — Выкинула паспорт, поменяла телефон Волосы подстригла, Перекрасила в неон Это вот про то, как тогда, после свадьбы, она резко решила блондинкой стать. Цвет был настолько светлый, прям платиновый, что всегда слегка светился от неоновых огней на концертах. Тогда Лали только почувствовала себя восходящей поп-звездой под началом своего уже мужа и продюсера. Хотелось стереть всю прежнюю себя. Вот ту, что Влада любила, что за справедливость и закон топила. Не вышло. — Заигралась в прятки, не могу себя найти Как бы быстро ни бежала — снова позади Да, прятала настоящую себя слишком долго. Настолько, что сейчас уже не понимала, кто из них — истинная Евлалия. Та девочка из двадцать второго сезона, что жила в хрущевке и всем сердцем любила проблемного чернокнижника? Или вот эта, казалось бы, девушка, имеющая все, но одновременно с этим — ничего? И как бы она ни старалась сбежать от прежней себя, она всегда ее настигала. Та Евлалия смотрела на нынешнюю весьма осуждающе каждое утро в зеркале. — Моя личность рассыпается, как по полу конфеты… И ведь Давид водил ее ко врачу, да. Но помогло ли оно ей? Хах, а Серафиму помогает? — Психиатр намекает, но ему я не поверю… И перед повтором припева Лали особенно особенно громко почти выкрикивает: — Закрывайте за мной двери! Чтобы вернуть бывшую жену за стол, Давид протягивает ей руку. Однако Лали впервые за долгое время отказывается от предложенной ладони. Деймур и не расстраивается вовсе. Он вообще… многое готов был Лали прощать, если не вообще все. Ради нее же. Однако на мгновение Давид замешкался. Лали к этому моменту уже ушла на достаточное расстояние от него, но Давид, может, и успел бы ее догнать, если бы в него клещом не вцепился переполненный энтузиазмом и абсолютно влюбленный Серафим. — Пошли, брат, — едва ли не командует Кайнов. — Мне ж тоже музло надо, понял, да? Обычно он выступал со своим бэндом под живой «роцк», но тащить всех музыкантов в Стахеева было, определенно, нецелесообразно, да и звук все равно был бы не тот. И таким образом Давид, шарящий за технику, на сегодняшний вечер стал его музыкальным рабом. Но одним пультом Серафим ограничиваться не планировал — Деймуру еще придется еще кое-что зачитать. И таким же образом Лали осталась почти что наедине с Череватым, которого сегодня прокатила по самым настоящим эмоциональным качелям. Лапина даже не успевает сесть — Влад подрывается, чуть грубовато беря ее за локоть, и тащит за собой в комнату напротив. Белый зал, где раньше поздравляли всех экстрасенсов перед вручением руки. Давид не разберется, даже если очень захочет найти. Им точно нужно было побыть наедине. А в это время начинает играть вступление первой песни Серафима. Он — сама невозмутимость, хоть и петь начнет с ебучего стекла. Даже успевает лукаво подмигнуть Виоле, которая взгляд от него не отводит, прежде чем затянуть: — Страх, цепляясь в мои рёбра Заставляет меня петь В эту ночь в лучах неона Мне совсем не по себе Страшно ему было… ну, примерно всегда? Даже сейчас, когда с Виолой все было хорошо. Этот страх доходил до абсурда, до паранойи, не глушился никакими чудо-таблетками, которыми его любили кормить врачи, к которым водил Давид. Самый пиздец, когда дело доходило до панических атак. Серафим, который терпеть не мог демонстрировать слабость перед кем-либо, даже перед самим собой, впадал в ебучий дизморал. — Под ногами расплылась Как акварель земная твердь В эту ночь в лучах неона Я пытаюсь не умереть Вот такая хуйня тоже была. За нее, на самом деле, стыдно все еще — был бы рядом батя, отхуярил бы его ремнем, не засмущавшись, что пиздюку уже тридцать лет. У него вообще все было просто — депрессии от лукавого, все решалось банальными пиздюлями. Он бы точно отказался от сына сейчас, мечты любого психиатра. И это ведь Серафим не знал, что тема смерти, так или иначе мелькающая в его сегодняшних треках, окажется… пророческой? — Оборваны номера, хуёвые времена Огромные города, дешёвая наркота Где я пускаю слюни на полу в темноте Хочу отсюда бежать, чужую шкуру надев Я упаду в потолок, я буду пялиться в пол Задыхаясь под открытым окном Ебучее криминальное прошлое. Виола-то уже знает, что вот это все — на реальных событиях. Перед ней Серафим-то скрывал только свои чувства. А всякие праведницы типа Райдос, явно считав намек, пусть и дальше лица кривят. Ему-то похуй. Главное, чтобы Виола не отвернулась. — Столичная эстетика, пентхаус и синтетика Андрей Pyrokinesis, рассуждающий о смерти Прямая отсылка в сторону второго его главного братана — Андрюхи. И хотя ни он, ни Федос в жизни не упомянули Серафима в своих треках, сам Кайнов этой строчкой аж гордился. Знатно бы уссался Рейнгардт, если бы увидел сейчас их шапито. И ведь еще не в курсе, что с Виолой сошлись. Заплачет. — И среди всей этой бездны и потерянных обжективов Мы сломаны внутри, обезображены косметикой Но вот эти вот их сломанные детальки так хорошо сложились в единый пазл. Кусочек от Серафима, кусочек от Виолы — и получается что-то новое. Прекрасное. А завершается песня особенно болезненным: — Двухлетняя депрессия, окраина Москвы Я слышу едкий запах — это мёртвые цветы И меня аж тошнит, как от панических атак Я может и не выжил б, сука, если бы не страх Ну, выжил же. И, что иронично, именно благодаря страху — за Виолу, которая сейчас смотрела на него своими голубыми-голубыми глазищами. И она, пожалуй, осталась единственной в зале, кто смотрел на него настолько вдохновенно. Не осудил бы его за бурное, наверное, лишь Левин, сам прошедший через многое, Серафим все еще оставался другом Лали и его бешеным соперником из двадцать четвертого сезона. Виктория Райдос тоже в свое время была зависима, открыто об этом рассказывая в пятнадцатом году, но она давно из этого выросла и теперь осуждала тот момент, что Кайнов поет про наркотики столь открыто — а ведь его слушают подростки. Ангелина все вздыхала о своих панках, Шепсы с их братом Арсением, слухами о том, что Саша барыжил в школе, и сохраненками Олега — отдельная история. А Виола… Да, девочка из семьи возвышенных и одухотворенных. Но не таких ли тянет на плохих мальчиков, а? Особенно, если эти самые мальчики внутри обладают куда большей глубиной, чем большинство людей, что в принципе ее окружало в течении всей жизни. И вот… Чего ей стоит сейчас усидеть на месте и не выйти к нему… Но так хочется просто слушать. И смотреть. Серафим обладал совершенно шикарным голосом и на записи, но его лайвы — это отдельный вид искусства. И сейчас знать, что он голосит так только для нее… До мурашек. Она единственная едва ли не пищит, когда песня заканчивается, и аж подрывается на ноги, восторженно хлопая в ладоши. И плевать на то, насколько осуждающе на нее косятся братья-медиумы. Главное — это то, в какой глупенькой улыбке сейчас расплывается Серафим. Давиду, который снова выходит для того, чтобы немного зачитать, приходится даже пихнуть его, смешливо закатывая глаза. Оказывается-то, что воинственный и страшный Серафим с правильной девушкой умеет быть нежным котиком. — Надо было телефон взять, — хмыкает Деймур. — Я бы слил твое влюбленное лицо на весь интернет. А Серафим бы даже не сопротивлялся. Тем более, в следующую секунду уже он пихает друга в плечо, ведь Давид только сейчас обнаружил, что Лали за столом нет, как и Влада. Но сбежать он не может, ведь настало время вступать с новой песней. — Впереди меня лишь пустота, неизбежный путь ко дну Я хочу, чтоб ты смеялась, когда я умру, когда я умру Чего вот смерти все боятся? Ну, рано или поздно все в любом случае помрут. Ангелина, тем временем, ворчит уже про то, что не стоило так активно кликать смерть на свою голову. Но к чему суеверия? Для себя вот Серафим видел только один вариант — он успешно катился ко дну все тридцать лет, ага. Но теперь… — Перелёты, туры, поезда, мы разъёбываем всю страну Чтобы ты охуенно жила, когда я умру, когда я умру Теперь во главе угла стояла Виола и ее счастье. И как бы даже и пожить можно подольше — просто ради нее. Или даже… благодаря ей. Давиду в этой песне предстояло зачитать парт Руслана СМН. В этом была вся прелесть фитов Серафима — оригинальные исполнители зачитывали, дай бог, куплетик, пока Кайнов голосил всю оставшуюся часть. В принципе, он мог бы и сам, но Давиду пошло — здесь ему прямо по стилю подходило, да и отвлечь его надо было. Аж на месте приплясывает — к Лали хочет. А отдельный вид искусства — это лицо Олега сейчас. Бедняжка Шепсик только расслабился после битов Давида и Лали, которые отдавали ему четко в пострадавший нос, доставляя непередаваемые ощущения, как петь вышел Серафим. Но сейчас Олегу снова было очень радостно. Если бы Кайнов умер, было бы прямо… хорошо. Но вскоре снова вступает сам Серафим: — А ты страдай, пока я молод и хорош Это авторское послание для Морриган, блять. В принципе, все части про страдания Серафим стабильно посвящал ей, выражая таким образом то, что не мог сказать ей напрямую — из опасений не за свою жизнь, а за Виолу. — Я полон сил, полон энергии любви, — и вот сейчас это правда абсолютная, потому что любовь из него сочилась и лилась через край, и Серафим даже сам не знал, что так умеет, — Мы все больны, и я умру, и ты умрёшь… А завершается песня особенно отчаянным призывом, обращенным, конечно же, к Даффи: — Ну а пока живи, живи, живи, живи, живи! Потому что пока она живет, пока она борется, пока она верит в него и любит, Серафим может и горы свернуть, и воронью госпожу выебать. И речь сейчас далеко не про секс. Но при всем вдохновленном призыве Виола все равно медленно качает головой — так, чтобы он точно это видел. Это прям такое очевидное — «нет». Она ни за что не станет спокойно жить, если с Серафимом случится хоть что-то. Да, возможно, это прям фатализм какой-то ебучий, но Даффи уверена, что он — ее судьба. Все должно было произойти именно так — даже с учетом сраной Морриган. И невольно, даже этого и не зная, Виола с Серафимом сходится в тех самых мыслях, что они бы… нашли друг друга в любом случае. Но пусть и не рассчитывает, что она будет счастливо жить и тем более — смеяться, если… Но не сейчас. Сейчас ничего не случится. Этот вечер — их целиком. И даже если сраная богиня захочет перехватить контроль сию секунду — Даффи без боя не дастся. Только не тогда, когда знает, что Серафиму нужна именно она. Когда знает, каковы могут быть его прикосновения. Его забота. Его поцелуи. Когда он поет для нее. А Виола даже так и не садится — позволяет себе чуть пританцовывать. На счастье Марату Башарову, что, кажется, с радостью использует все увиденное сегодня для новых провокаций на съемках в ближайшем будущем. И тогда настает время холодов. Давид порывается свинтить, но Серафим буквально одним взглядом пригвоздил его обратно к пульту — пусть работает, епта, Лали никто не сожрет. Ну, хотелось бы, конечно. А у него еще целая история впереди. Если Лали рассказывала свою по порядку, сегодняшнее выступление Серафима можно было разделить на две половины. Первая — ебучая депрессия, в которой он перманентно находился с момента появления Морриган. До этого, конечно, тоже все плохо с башкой было, но воронья богиня словно выкрутила все его проблемы на максимум, обостряя до предела. И в таком состоянии он провел… да весьма много, на самом деле. Но сейчас будет последняя песня, которой Серафим всерьез планировал распрощаться с этим дерьмом. Дальше будет лучше. — И северные ветра уносят меня туда Где я бесконечно пьян, лежу у тебя в ногах С Виолой-то он и правда как пьяный. До сих пор все в груди сжималось просто от того, что можно было ее касаться и целовать. Именно ее, а не… бездарную, на самом деле, копирку. И про «лежу у тебя в ногах» — Серафим реально вошел во вкус. Ради того, чтобы она его просто гладила по голове, как тогда, можно и перестать постоянно состригать кудряшки и психовать из-за них. Виоле же нравится. — Подари мне цветы, сбредивши, пропади Я выколю на груди сохрани и спаси Цветы — это совершенно их тема. У Серафима, правда, они исключительно мертвые, а у Виолы — дикие райские сады. И это так красиво переплеталось между собой, создавая… баланс какой-то, что ли? Как и их татуировки — как раз на груди. У Серафима — крест, хотя верующим он себя никогда не считал, хотя и верил в существование высших сил еще до Морриган. У Виолы — кинжал. Они так, блять, идеально друг другу подходили. Но дальше Серафим снова завуалированно обращается к Морриган: — Ты пережившая яд, вернувшаяся со дна Прямо скажу в глаза, что между нами война Даже не угрожай мне лезвиями ножа Обжабана и в долгах, так нахуй ты мне нужна? Со дна он вернул ее сам, хотя и не планировал, что все будет именно так. Но… Морриган ведь горит сражениями, да? В конце концов, она блядская богиня войны — так Серафим ее устроит. Больше никакой мнимой покорности, больше никакого тоскливого смирения. Но об этом… чуть позже. А пока Серафим добивает: — Полюбил больше, чем лето Обнимал крепче подушки Я помолюсь и поверю То что завтра будет получше Но и завтра будет похуже Всё сильней сжимается череп Нахуй ваше светлое завтра Я в себя-то больше не верю Этот куплет повторяется дважды, но во второй раз половина строк обрывается на емком «Похуй». И если раньше оно звучало почти что похоронно, то сейчас Серафим скорее обрывал тогдашние депрессивные мысли. Что-то вроде «Похуй, пляшем, поживем как-нибудь». Хотя весь исповедальный настрой немного сбивается Олегом, аж через стол перегнувшимся, чтобы посмотреть на Виолу с немым вопросом: «И ты правда выбираешь это?». Ее это вторжение в ее личное пространство, загораживающее Серафима, прям из себя выводит. Виола растягивает губы, подкрашенные бордовым тинтом, в деланно милой улыбке, а потом… берет бокал с остатками шампанского (Олегу просто повезло, что его там было мало) и невозмутимо плещет в его сторону. Частично попадает в лицо, но в основном — на лощененькую рубашечку. А что? Если Кайнов, по мнению Шепса, конченный, то и она — тоже. А пока великий спирит матюкается, а его брат охает и ахает, хватаясь за салфетки, Даффи вновь поднимается на ноги, чтобы показать — даже не начатый разговор заранее закончен. Она подходит ближе к Серафиму, но тормозит все равно в нескольких метрах — пусть он поёт дальше, не отвлекаясь на ее близость. Не сейчас. Ей, черт возьми, слишком нравится. И, кажется, Виола разгадывает его план — с каждой песней звучание становилось все нежнее. А вся фишка в том, что… она для своих песен выбрала такой же порядок. От отчаяния и агрессии к чистой и безоблачной любви. Даже в этом соулмейты?.. У них вообще много чего в творчестве мэтчилось. Вдогонку к сдохшим цветам и цветущим садам шла пустота. — Гори кровавым закатом в моём окне Любовь, позабытая навсегда Давно не печалила, но во мне Осталась ебаная пустота Нос Олега отдает пульсирующей болью в такт битам, долбящим из колонок. Он оскорблен снова, а еще ему, что скрывать, жалко рубашку, которая стоила дороже, чем сам Серафим и его днищенские шмотки точно. Но он все равно смотрит на Виолу и не понимает. Ее же прямым текстом посылают. И она терпит? Олег просто не знал, что посылают далеко не Даффи. — Люблю, когда прямо Как в лучших романах, у-у-у Теряешься нахуй И становишься камнем, камнем Как мне звонить по ночам, рассказывать вновь О чём было днём так темно говорить Зови по ночам, но есть одно но Не ройся в голове моей, пусть догорит И хотя текст все еще аллегоричен и метафоричен настолько, что не посвященный человек не поймет, что прямое обращение идет к богине, Серафим именно сейчас кожей чувствует — Морриган понимает. Но он не собирается забирать свои слова обратно. Вот это вот сейчас… прямо все. — Мы будто бы выжили на войне Укрылись от пуль и сошли с ума И всё ничего бы, но вот во мне Осталась ебаная пустота! Сколько пиздеца они пережили — врагу не пожелаешь. Это была настоящая война. Но в один момент просто… сошли с ума. Серафим, связанный с Морриган не первый день, в один момент решил порвать всю связь. И стоило ли оно того? Да, да и еще тысячу раз да! — Вечная пустота ложится в мою постель Хочется убежать, но заметаю следы Жить и не задыхаться в объятиях пустоты Пустота вороньей госпожи, наконец-то, идет нахуй. Виола сейчас ее не чувствует. Морриган не пытается занять ее тело, усыпляя бдительность, а человечишки и рады. Расслабляются. «Пустота» — песня с ярким и быстрым битом, и несмотря на всю горечь текста, Даффи всю ее открыто протанцевала, даже и не скрывая, что подпевает, чем вызывала ещё больше недоумения у Олега. Учитывая, что она — выученная в музыкальной школе скрипачка, могла бы и прихватить с собой как-нибудь инструмент, чтобы драматично сыграть и сопроводить вздыхающим: «Как же он страдал». Шепсу давно пора понять и признать, что он, пусть и выглядит внешне на один возраст с братом, все равно на фоне Серафима жалкий мальчишка. А в Кайнове Даффи, в числе очень многого, любила и вот эту музыкальную честность и прямолинейность — если надо, и матом покроет, но сделает это так чувственно и красиво, что все эти картинки с Пинтереста из разряда «души меня, Серафим Мукка» — это вот прям про нее. Но треклист он совершенно осознанно от нее скрыл. Виола долго мурчала, прося рассказать… Но он оставался непреклонен — и не зря. Потому что той нежности, что следует дальше, публично она не ожидала. — Мне зачитать? — быстро интересуется Давид у Серафима, когда начинается следующая песня. Ему не сложно, но Кайнов головой мотает, расплываясь в самой лукавой, но вместе с тем ласковой улыбке. На рэп у него все-таки не вставало. Но бахнуть часть великого рэп-певца Андрюши, как Рейнгардт сам себя и провозгласил, Серафиму вполне по силу. Он вообще сейчас мог бы горы свернуть — и все ради Виолы. — Почтим святое, да Но часики спешат, и то едва Эй, моя судьба, ты нас сведи случайно Ведь буквально — случайно. Они вертелись в одной тусовке. Знакомы были через третьих лиц максимально заочно. Фанаты спамили в комментариях надеждами на фит, но лбами их столкнула только «Битва экстрасенсов». И ведь случайно, блять, абсолютно — Серафим не горел желанием участвовать, но решил чисто… да по фану, боже. Доприкалывался. — Рьяно любя, не знать И казалось, что будет проще, чем прямо так и сказать, но… Я в лоб так и не смог И сердце ударит стук Оно лопнет, как кинескоп А это — уже про их очевидно затянувшееся молчание. И черт знает, сколько бы они молчали еще, если бы не череда таких же случайностей — Виола, которой приспичило в январе походить почти раздетой, стычка с Олегом, подкосившая Серафима, ее звонок, болезнь, шальное желание сорваться к ней сразу с самолета… А потом — те самые слова. — И всё с виду не случайно и моя судьба Я растворяю своё сердце тебе в чай Серафим бы в жизни не подумал, что может закиннить эти строчки авторства Андрюхи, до этого казавшиеся такими сопливо-нежными. А сейчас — так много любви. И он с особенным удовольствием вступает уже со своим припевом: — Люби меня днями-ночами Окутаны тенями печали Будто бы мы в самом начале Днями-ночами, днями-ночами В конце концов, у них теперь все начинается заново, да? С самого начала. И пускай за спокойную жизнь без Морриган еще придется побороться, но Серафим в своем призыве настойчив. Пусть любит. Серафим сделает все остальное. — До беды по пятам не ходи (не ходи) И губы по губам не води (не води) Я пою на краю ни мою, ни твою 0:1, ты не та, ты не ты (ты не ты) Я другой выжидаю ходы И другой подбираю коды И это все про то, как он отказывается от Морриган. Ему не нужна замена, какое-то жалкое подобие, лишь мясная оболочка от Виолы. Ему нужна другая — сама Даффи. И потому финальные строки звучат очевидным вопросом: — Умирают любимые ягоды Я не гадаю, когда уже ты Когда ты умрёшь? Если до этого, когда пела Лали, ее посыл считывал буквально каждый в готическом зале, кроме того, кому песни были в первую очередь адресованы, то сейчас происходит с точностью до наоборот. Никто ничего не вдупляет. Как в одной песне можно растворять свое сердце в чей-то чай, просить любить днями и ночами, а потом желать смерти? Зато все понимала Виола. И вот теперь она прям пищит, прижимая бледные ладошки к щекам. Реально ведь, дура, верила, что все эти песни о любви Серафим посвящал своей общипанной вороне. А на деле… ей, блин?! И пока Виктория уже всерьез писала мужу, чтобы он ее забрал, Левин и Башаров переместились на подоконник с двумя бокалами не шампанского, а именно водки, Ангелина немного оттаяла после панковско-бесовских текстов, а Шепсы просто сидели, как те мокрые коты под душем из тиктока, Даффи продолжала танцевать так, что пышная юбка вздымалась. А майка Серафима на собственном теле ощущалась прям… максимально по-особенному. Но когда великая «Днями-ночами» заканчивается… Наступает финальный аккорд выступления Кайнова. И вот эту… песню Виола ещё ни разу не слышала. — А сейчас — премьера, епта! — объявляет Серафим в микрофон. Как будто бы кому-то реально было интересно, но какая разница на других, если это важно для них с Виолой? — Это было написано буквально позавчера, на коленке, и поэтому биток кривой пиздец, но… Моя принцесса меня точно простит. В некотором роде, это ирония. Но глупо было бы отрицать, что для них с Виолой получились действительно важными эти блядские крылья. — Когда тень одиночества Горько ноет внутри меня Возьми меня за руку Укрой меня крыльями Эта боль не закончится Но я знаю ты сильная Держи меня за руку Обнимай меня крыльями И люби И это сейчас — буквально просто пик его любви. Боль не закончится так быстро, как им обоим хотелось бы. Серафим, на самом деле, морально слабый человек — это факт. Но Виола — самая сильная девочка во всем свете. И когда рядом именно ее крылья, а не черные вороньи, Серафим тоже может быть сильным. — Я забываю, как часто я предавал Как возвращался и падал к твоим ногам И как оправдывал пропасти на пути Лишь бы блудить А человеку ведь побоку на все нормы морали чтобы уйти В бесконечные поиски с кем бы плавиться в похоти и любви Любви Он ведь правда ее предавал. Всегда, блять, когда молчал, когда трахал богиню, вселившуюся в ее тело, когда не замечал совершенно очевидных вещей. И по-хорошему бы, по всем нормам морали, ему бы уйти от нее и не появляться в жизни Виолы вовсе. Подарить ей шанс на другую, спокойную жизнь… которая его Виоле и не нужна была бы без него. А Серафиму просто побоку на все нормы морали — только бы ее любить. И потому Серафим, даже не закончив песню, но снова голося «Возьми меня за руку», действительно тянет к ней руку, приглашая к себе. Ему просто… нужно было, чтобы она сейчас была рядом. А Виола отказать не может. Ни в жизни, блять. А ведь даже… Пока песню эту слушала, даже не заметила, что носом зашмыгала. Даффи за последний год плакать привыкла. Вот прям навзрыд, вот так, чтобы выть, рычать, вещами швыряться, а потом в комочек на полу сжиматься и просто тоненько хныкать. Даже перед концертами бывало. Однажды психанула так, что целый тикток этому посвятила — как ревет в гримерке, а потом выходит на сцену и агрессивно разносит, взмахивая длинными волосами. Она до Серафима даже и не знала, что слезы могут… От счастья проливаться. Вот эта песня… Становится последней каплей ее горьких слез, отныне ведя лишь к лучшему. Но не только для нее это — финиш. Одна гневливая женщина готова разразиться в бешеном приступе карканья, разодрать когтями лица в мясо и вот этому певуну, и его главной фанатке, которой он буквально устроил приватный концерт. Однако, забывшаяся в собственном мерцающем, слепящем глаза и сердце счастье, Виола этого не чувствует и не понимает. Вместо того, чтобы насторожиться, что все слишком хорошо, она просто торопливо шагает к Серафиму, наконец вкладывая свою хрупкую ручку в его шершавую ладонь. А Кайнов и того дальше идет. Едва звучит последний куплет песни, где он просит Виолу «гнать его бесов и хранить тайны», он чуть резко тянет ее на себя, чтобы прижаться к губам в самом сладком поцелуе. И пусть весь мир подождет, блять. А бедняжка Олег готов был заново сломать себе нос, только на этот раз — в фейспалме. Об стол. *** А пока Серафим голосит так, что дрожат стены особняка, долбя вибрацией по всем поверхностям, Лали и Влад оказываются в белом зале. От готического их отделяет лишь коридор, но незнающий человек не найдет. Здесь пусто абсолютно — вокруг нет ни единого предмета мебели, кроме одинокого черного рояля в углу. И еще темно. Единственный источник света пробивается сквозь окна благодаря уличным фонарям. И вот они стоят посреди этого огромного и давящего своей пустотой помещения. Влад находится так близко, что Лали аж нехорошо — по-прежнему чуть грубовато держит ее под локоть, но она и не думает вырываться. Просто стоит и хлопает густо накрашенными ресницами. У нее сегодня традиционный неоновый макияж для рейвов — ярко-розовые тени и черное сердечко, нарисованное на щеке. От Череватого так очевидно разит алкоголем, но и это ее не смущает. Вот ни капельки. Ведь даже если он желает наговорить ей каких-то гадостей, даже если хочет накричать… Главное, что он рядом. Не просто на расстоянии вытянутой руки — Влад, держа ее, над ней едва ли не нависает. И у Лали внутри все аж кульбит делает. Сердце долбит не то что в такт быстрому биту — эта пульсация превышает все допустимые скорости, заставляя кровь приливать к щекам, а дыхание учащаться. Аж до головокружения. Ему не все равно. Иначе бы и не увел, верно?.. — Ты хотел что-то мне сказать?.. — наконец Лапина совсем робко нарушает тишину. — Ты… ты просто… Он не знал, что сказать. До этого слова были, и их было так много, а сейчас стоял, просто пялился в ее невероятные карие глаза и ничего не понимал. У прежнего Влада были проблемы с контролем эмоций. У нынешнего, скорее, с их идентификацией, ведь… Что он должен ей сказать? Хочет ведь поговорить. Не орать, не плеваться ядом, не изрыгать гадости, но при этом и не прощения просить, не извиняться за свои ошибки. А они были, о да, их было слишком много. Но все эти слова не выходят дальше абсолютно пьяной головы Влада, зато навязчиво лезет другое. Ему хочется… признаться. В моменте это осознание заставляет вспыхнуть. Пальцы на ее локте сжимаются крепче, и возможно, что на нежной коже не его принцесски останутся синяки. Но потом Влад снова смотрит в ее глаза и теряется. Лали ведь всегда смотрела… так. Когда он орал, бил все, что попадалось под руку, когда едва ли не шлюхой ее клеймил — не прямым текстом, но да. И даже когда сама выплескивала все, что внутри наболело, потом снова смотрела так. Влюбленно, блять. Лали смотрела на Влада так, как будто все еще его любит. И вот это уже похоже, как будто его ведром ледяной воды окатили. Даже в голове немного проясняется. У нее на пальце нет обручального кольца. Их с Давидом теперь связывает только их долбанутая дружба — ну, официально. Влад так и не разобрался, послала она сегодня в своих песнях его или все-таки Деймура, а может и обоих, но… Он отпускает ее руку. Вместо этого его ладонь поднимается выше, с забытой лаской коснувшись ее щеки. И даже сейчас — она к нему ластится. Как кошка об руку трется. Влад с невольным смешком вспоминает, что всегда ее с кошкой и сравнивал. В плане… у них у всех хер пойми что в голове происходит. Марбас еще оскорблялся на это страшно — мол, не родни меня со своей ментовкой. — Пиздец, Лали, — шумно выдыхает Влад более-менее осознанно, прежде чем в порыве наклоняется к ней, чтобы впиться в губы поцелуем. Она же даже отвечает не сразу. Просто от… шока, от невозможности осознать, что все это происходит. От полного неверия. Аж до лютого дереала, словно она спит просто или опять буйно фантазирует. Как с побегом со свадьбы тогда в ЗАГСе. Но когда Череватый понимает, что она совершенно не шевелится, и, кажется, хочет отстраниться, до Лали наконец, блять, доходит. Она-то не пьяная совершенно — до выступления успела осушить всего пару бокалов, но стараниями Давида наелась салатов. И все равно ее ведет пиздец от одной мысли, что его губы только что ее касались, а теперь он может воспринять ее бездействие за отказ. И потому Лапина вдруг смело и почти агрессивно хватается за ворот его толстовки, чтобы притянуть обратно к себе. Тут же обвивает шею руками, и даже на носочки встать приходится — отвыкла совсем от поцелуев именно с ним, настолько высоким. Когда они были вместе тогда, у Влада были волосы гораздо короче, а сейчас она даже может зарыться пальцами в обновленную прическу, пока своими губами его губы размыкает, чтобы слиться в бесконечно ласковом, но одновременно почти диком из-за слишком долгого ожидания поцелуе. И жмется, как может — кажется, вот-вот своими кроссовками от пола оттолкнется, лишь бы на Владе буквально повиснуть. От этого корпоратива Лали не ждала ничего хорошего. Совершенно. И Давида с собой взяла, не чтобы Череватого дразнить и из себя выводить, а потому что в поддержке нуждалась. Страшно было. Находиться с Владом в одном помещении, но когда при этом он уделяет внимание кому угодно, но не ей. Даже какому-нибудь Олегу, блять. А сейчас… Музыка здесь звучит глухо, разлетаясь эхом по коридору, и потому в чертовом белом зале полноценно слышно влажные звуки поцелуев и то, как они оба тяжело дышат. А все, о чем может думать Лали, — не пожалеет ли Влад, протрезвев?.. Но пока она может… Пока есть такая возможность — и на голову бы залезла. Длинными розовыми ногтями Лапина оставляет следы-полумесяцы на его шее и отстраняется совсем недалеко — тихонько подвывает по-прежнему ему в губы: — Влад, прости-и-и меня, пожалуйста, прости… Но почему и он… почему даже не пытался ее вернуть?.. Да, у Лали была очевидная проблема — она слишком любила быть вот такой вот стереотипной девочкой-девочкой, капризы которой терпят, за которой немножко бегают… Но по иронии судьбы, Давид, который все это делал в тройном размере, так и не стал тем самым. Не смог занять место одного такого вредного чернокнижника. И потому она себя к хуям преломляет, забивает на всю эту девичью гордость, чтобы, пока есть возможность, пока он рядом и не отталкивает, попробовать исправить все самой: — Я тебя люблю. Всегда любила. Очень. И одновременно с этим точечно вот прям все лицо зацеловывает, даже не замечая, что сама опять ревет от переизбытка эмоций — горячие слезинки, сползая по щекам, заставляют меланхолично потечь это ебучее нарисованное сердечко. Влад чуть заторможенно стирает черную каплю, потекшую по ее щеке. В голове — звенящая пустота. Даже голоса Марбаса снова не слышно, потому что адский губернатор за сегодняшний странный вечер просто-напросто устал и сдался. Она сейчас сказала, что его любит. И не просто любит — она добавила это пресловутое «всегда». Всегда, выкрутившее все внутри в тугой узел, заставившее невидимую руку сжаться на его горле. И вся эта каша внутри взрывается в один момент, заставляя прохрипеть такое потерянное: — Ты… ты правда, блять, не понимаешь, Лали?.. «Когда нечего терять — не боишься риска», — так гласила надпись на кофте, в которой Влад пришел сегодня, забив на дресс-код и тем более не став наряжаться, как тот же Олег. Он рискнул, шально поцеловав Лали, потому что терять ему уже было нечего. Потому что он уже ее потерял. Но Лали не просто ему ответила, а еще говорит все эти… совершенно сумасшедшие вещи… Он все-таки сдается. Влад подхватывает ее под бедра, отрывая от пола. За неимением альтернатив садит Лали на блядский рояль. Так ему не придется наклоняться к ней, и так она может видеть его полное отчаяния лицо. — Не понимаешь, да? — повторяет Влад лихорадочно. — Как меня перемалывает от всей этой вашей любви. Ты же сама за него выскочила. Вот почти сразу. Как я должен был реагировать? Что, блять, думать, если ебучий Давид стал… «Стал для тебя важнее меня», — это Влад хотел сказать, но договорить почему-то не смог. Прежний Влад и правда был слишком жадным до внимания. Потеряв его от Лали, он начал чувствовать себя… нелюбимым. Вообще никогда. Буквально уничтоженным, выброшенным из ее жизни. — Я ж тебе не нужен был, блять, разве нет? — продолжает Череватый, а руки-то все продолжают крепко ее талию сжимать. И грудью она к нему вплотную жмется. Интимно, что пиздец. — Давидик лучше стал. А теперь ты просто говоришь, поешь, существуешь, а я… Я не понимаю тебя. Не понимаю, но… И снова недоговаривает, вздрагивает болезненно, как от резкого спазма. Сказать? Смолчать? Орать о своей любви? Что он сейчас должен сделать, чтобы это… не превратилось для нее в какую-то обязанность? Мол, раз тоже сказал, что любишь, значит все-таки буду с тобой. — Что я, блять, должен делать, Лаль? — срывается с губ Влада лихорадочно-пьяное, и он сам не понимает, что действительно сейчас это говорит. — Забери меня, — вторит его тону Лапина так, словно это ей по голове ударила ядреная смесь шампанского и водки. Прижимается губами к его щеке, продолжая почти хныкать между быстрыми, даже поспешными поцелуями: — Просто, блин, забери, пожалуйста, я твоя, я всегда твоей была, ты… Не понимает он. Правда, черт возьми, не понимает. Лали ведь знает прекрасно, насколько облажалась. Капризная принцесска, да. Вот только в королевстве Давида никогда жить по-настоящему не желавшая. Вот как замуж выдавали раньше, чтоб… просто легче было. Стерпится-слюбится, да? А вот никак нет. Но все принцессы рано или поздно вырастают в королев. Ну, в сказках. В реальности зачастую так и погибают в вечно-молодом статусе, как Диана, но… Такой истории Лали не желала. Там ведь тоже брак не по любви был. А королевы должна быть серьезными и, главное, умеющими брать на себя ответственность. Сейчас Евлалия брала. — Ты мне нужен, — продолжает она, невольно разводя колени шире, чтобы Влад мог устроиться между ними к ней ещё ближе. — Всегда нужен и был, я же даже… Я ждала. Я очень ждала, надежду теряла, пока в один момент… Просто не сдалась. Но я не имела на это права. Я не должна была гордой такой быть. Я должна была… должна была… Вернуться сама. — Но мы же можем… — дыхание сбивается окончательно, делая каждую ее фразу окончательно опьяненно-обрывистой. — Мы можем, скажи, что мы можем… пожалуйста… Оставить прошлое в прошлом. Не возвращать то, что было, а именно начать заново. Это же ещё возможно?.. Лали ведь сама недавно говорила Серафиму именно об этом. Если есть чувства, но есть и шанс?.. И так и не закончив мысль до конца, она просто прижимается губами к, наконец, тату с кадуцеем, а не масонским треугольником. Влада мурашит. Кажется, что даже лихорадит. Может, он бредит, может, просто-напросто помер уже, наконец. От губ Лали кожа буквально горит, и кажется, что на ней остаются яркие отметины, как клеймо, орущее о том, что они оба — редкостные придурки, сыгравшие в великих непонималок. Ему не хочется верить. Что-то внутри упирается всеми руками и ногами, вопя, что ничем хорошим эта история не закончится снова. Влад не из тех, кто дважды наступает на одни и те же грабли. С другой стороны… С ТНТ же в свое время своим правилам изменил? Проиграв в двадцать втором сезоне, он немедленно вернулся в двадцать третий, чтобы взлететь до небес и засиять. Так почему он не может изменить своим правилам с Лали? Цепи, которыми он все это время сдерживал даже сами мысли о ней, с грохотом разрываются. Влад ничего не говорит о том, могут ли они. Только снова льнет к ее губам сам в голодном, совершенно отчаянном поцелуе. Он ведь тоже ждал. Ждал, мечтал, фантазировал, как мальчишка. — Я тебя люблю, дурында ты этакая, — выдыхает Череватый, лишь на мгновение отстранившись. Ее блядское мини и без того задирается до неприличия, но он одной рукой скользит выше по ее бедру, и сам… жмется так. Как раньше. — Но ты… ты просто не понимаешь, блять, Лалька ты этакая… Древний рояль жалобно воет, явно не готовый к тому выплеску чувств, который сейчас будет на нем происходить. Но какая разница, если сейчас она просто… рядом. Только надолго ли? *** А едва Серафим заканчивает петь, Давид вновь рвется свинтить — его опять же пригвождают к месту. Учитывая, насколько высокие ноты берет Виола, без звукорежиссера не обойтись, если Деймуру не хочется выплачивать штраф за лопнувшие стекла с наклеенными витражами. А сама Даффи, взбудораженная бесстыдным поцелуем при всех коллегах, только шепчет Кайнову на ухо, чтобы он не обращал внимания на выбор первых песен. Ведь она невольно создала точно такое же разделение на, по сути, тьму и свет, что и он. И тоже в обратном порядке — начиная с плохого, приходим к хорошему. Но сначала — ебанная «Дисфория». — Целишься в меня — дрожь гуляет по запястью Но твоя рука снова тянется напрасно Я уже не там, где ты мог бы стать опасным Ты уже не тот — слишком слаб, чтобы напасть и… Да, это Виола писала вот в тот же вечер, когда впервые осознала, что ее тело познало его касания без ее же, блять, участия. Тогда ей так хотелось выкрутить его душу наизнанку, как он выкрутил ее собственную. Ей хотелось унизить его настолько же, насколько униженной она почувствовала себя после всплывших чужих воспоминаний. И, собственно, Виола этой песней тыкала его в слабость и… — Смотришь в пустоту, но в ней только отражение Блеклое лицо, пыль, сгоревшие сомнения Ты хотел войну, но рассыпался без времени Я ушла, а ты потерял своё значение И вот про пустоту прям специально было — это же название одной из его самых известных песен, что он так удачно исполнил и сегодня. А вот «ты хотел войну» стоило воспринять совершенно буквально — она так долго считала, что он желает лишь богиню войны. И вот теперь… Время припева, в который Виола врывается почти в ревом, лавируя от низкой хрипотцы до вскриков, от которых стекла-таки подрагивают: — Смотрю, как сгорает Твой мир дотла Танцую на стёклах Схожу с ума Лёд закипает под кожей, как дрожь Я влюблена в этот хаос, в ложь Потому что правда была в том, что она действительно теряла рассудок со всей этой историей — настолько Серафима любила, что даже временами… теми блеклыми воспоминаниями довольствовалась. Отсюда — влюблена в хаос и ложь. Прям вот так прямолинейно. И такое ехидное сразу после: — Что ты там сказал? Я истеричка? А вот второй куплет вновь опускается до низов и почти речитатива: — Я иду вперёд, каждый шаг мой — как фаталити Я — твой приговор: в крышку — гвоздь и до беспамятства Ведь всерьез о мести мечтала. Мечтала избавиться от Морриган самостоятельно, самой стать войной, чтобы ее личное фаталити стерло любовничков в порошок. — Крики в пустоту — в этом вся твоя эстетика И снова «осталась ебанная пустота», да? — Ты всегда играл слишком долго, слишком грязно Выводил на боль, выставлял меня несчастной Долго — сука, буквально, ведь пернатая дрянь использовала ее тело с самой весны. Грязно — так себя и чувствовала использованная Виола. А потом два раза подряд звучит припев, а рок-музыка набирает обороты, звуча все громоподобнее, а голос — визгливее и ещё более хрипло одновременно. Вместе с этой песней Даффи желала вывалить весь негатив, наконец отпуская. И волосами все взмахивает и взмахивает — черные пряди с красными вкраплениями разлетаются эпичнее любых перьев. Олег злорадно торжествует — вот сейчас-то хотя бы Серафим должен взорваться. Судя по тому, как он вспыхнул буквально за секунду, стоило ему только упомянуть свидание с Виолой, буквально прямое оскорбление в свой адрес он не вытерпит. Особенно после того, как они тут целовались при всех. Сегодня не только у Лали и Влада день эмоциональных качелей, да?.. Однако, к удивлению Олега, Серафим исключительно спокоен. Даже успевает пританцовывать. Ему в принципе сложно было просто постоять на месте из-за ебучего СДВГ, буквально вынуждающего устроить флекс хотя бы руками, но рок от Виолы — это отдельный вид искусства. Он не обижен и не задет нисколечко, потому что Виолка разъебала его исключительно по фактам. И желание выплеснуть боль Серафим прекрасно понимает. Когда это вываливаешь, то потом внутри такая… пустота. Вот теперь даже она заиграла по-новому. А когда Виола заканчивает, снова обращая взгляд на него, Серафим всем своим видом пытается поддержку демонстрировать. Все ведь хорошо. Все просто замечательно. Но в его исполнении посланный ей воздушный поцелуй все-таки смотрится забавно. А она, невзирая на все то, что спела уже, и то, что только собиралась, с самой счастливой улыбкой этот поцелуй ловит, тут же прижимая ладонь к сердцу. И переходит от песни злобы к воплю отчаяния — «Memento Mori». — Я положу на могилу два увядших цветка Ты будешь самым красивым из тех, кого я забрала Ты будешь самым счастливым, пока не откроешь глаза Тебя уже не спасти Этот трек во многом был написан под влиянием налипших остатков мыслей самой Морриган. Налет из низменных желаний богини оставался глубоко в сознании Виолы, приводя к пониманию — блядская ворона Серафима не любила. А поскольку Даффи была уверена, что он-то — еще как, отсюда вытекал вывод о том… что рано или поздно ей придется посещать его могилу. А ведь приходила бы. — Тонкий лёд, холод стен — Это всё, что осталось мне И внутри лишь пустота Кажется, я давно мертва И вновь все та же пустота, да. Только вот здесь Виола признает, что эту эстетику с Кайновым разделяет. — Я подарю тебе вечность, где больше не будет боли Ты увидишь, как время гниёт в богом забытой неволе И тут ты поймёшь: этот мир утонул в ледяной колыбели Тебя уже не спасти И этими слезными строками она так старалась до него донести, что у их с богиней истории не может быть красивого конца. Это — неволя для каждого из их тройки, включая саму Морриган. — Знаю: захочешь уйти, но дорога давно истлела Когда-то ты был светом, но свет угасает под тяжестью тела Если жизнь — это мираж, а любовь — только способ убить То я встречу тебя (Чтобы снова навек отпустить) И ведь клялась… Буквально клялась в том, что знает, чувствует, верит, что однажды Серафим захотел бы все изменить. А весь свет, что видела в нем она, но не мог разглядеть он сам, угасал на глазах… из-за этой божественной мрази. И вновь — ноты столько высокие, что Даффи почти воет. Вороны, блять, птицы верные и моногамные. Но она — вернее. Всегда будет вернее. В ней ведь Серафим никогда и не сомневался вовсе. А в себе — примерно постоянно. Он ведь уже слышал эти песни. По сути, воспользовался блатом своим негласным, выпросив, но вот только сейчас, именно в эту секунду тексты заиграли по-особенному. Захочешь уйти, но дорога давно истлела. Свет угасает под тяжестью тела. Серафим лично репостил интригующие анонсы с канала FATA MORGANA, где Виола писала о том, что вырвала себе сердце ради нового альбома. Но сейчас ему надрывно-смешно от того, что вместе со своим сердцем она вырвала и его душу. Вывернула наизнанку, прямо вот так, гниющим мясом наружу, и оставила ему любоваться. Он же ведь никогда не смотрел на все происходящее под таким углом. Вот предыдущая песня, где Виола упрекала его во лжи и, в некотором роде, слабости — это прямо по фактам. А то, что она пела сейчас… Свет. Виола считает, что он в нем есть. Но сам Серафим считал себя скорее Луной. Как она отражала свет Солнца, так и он зеркалил другую душу, очевидно в сто крат более чистую и светлую, чем у него. Самые дерьмовые люди раскрываются по-другому, когда с ними… правильный человек, да? — Ебало отверни, блять, — предупреждающе рыкает Серафим, когда Олег снова больно странно смотрит на Виолу. Пусть поет. Пусть… говорит. У него была блядская ворона, а теперь, получается… соловушка? И вот он — финал первого акта не выступления. И именно в него Даффи вложит самый смак того, как считала… что любят не ее. — Ведь я любила как в последний раз Огонь в душе давно погас Я, я, я наизусть запомню Все твои осколки фраз Что рвали душу мне напополам В этой песне она признавалась в любви открыто и ломко. И ведь именно осколки фраз — потому что помнила она лишь жалкие отрывки того, что Серафим говорил Морриган. — Будто снова поверила в чудо Ты обещал, что как раньше не будет А вот когда Виола пропевает эти строки… Сама сейчас особенного смысла в них не вкладывает. Зато вкладывает сама кружащая в тенях богиня — остается только залиться каркающим смехом… ведь они весьма пророческие. — Теперь проклинаю тот вечер, когда Тебе я сказала, что влюблена Твои обещания — просто вода Из глаз моих водопадом текла А вот и про то самое первое признание, да. Про самую первую попытку. — Все твои слова — ложь и пустота На краю земли стояла я одна Пустота, пустота, пустота… Так тяжело надеяться, но и не верить человеку в одно и то же время. — Хотелось бы верить, что это не с нами Что это всё — сон, а ты обнимаешь Меня, как и прежде, я плачу ночами Теперь уже реже, но ты не узнаешь Клялась себе ведь. Вот прям готова была выжечь на собственных руках мантру — страдай так, чтобы он понятия не имел о том, как сильно тебе нужен. — Как крики пронзали стены домов Меня по кусочкам собрать ты б не смог Как я умирала, видели все Тебе лишь сказала, что я будто во сне И врала. Много врала, когда делала вид, что ничего из того, что творила богиня, не помнит. Однако, кое в чем проебалась — все ее раздробленные кусочки лишь Серафим собрать и мог. И делал это. Медленно, но верно. — Ведь я любила в последний раз В душе огонь давно погас Я, я, я задыха… Я задыхаюсь В этой комнате из лжи Кем я для тебя была, скажи? Не молчи И вновь — хриплый вой. Надрывный, волчий почти. Словами захлебывается почти, позволяет голосовым связкам опасно дребезжать, но все повторяет это лихорадное «не молчи», постепенно затихая… чтобы, как только музыка прерывается, проговорить в микрофон: — Спасибо, что не смолчал. Да и как он мог? Рано или поздно те самые слова из Серафима все-таки вырвались бы. Но, зная самого себя, он считал, что это произошло бы скорее поздно. И даже здесь, получается, основная заслуга была за Виолой. Его прекрасная и самая сильная девочка. И сейчас Кайнов порывисто скачет к ней. Он сейчас — чистая эмоция. Ни единой мысли про то, что это может быть рискованно, что он сейчас их обоих подвергает реальной опасности. Просто… как сейчас Виола кричала о своих чувствах, так и ему хотелось сделать это в ответ. — Просто хочу сказать, — объявляет Серафим, даже не забирая микрофон из ее рук, а говоря прямо в него, — что только что для вас голосила моя прекрасная женщина, которую я люблю так, что дышать не могу. Моя, блять, женщина. Как же это медово звучало. И опять хочется целовать, обнимать, кружить… Но вместо этого Серафим только абсолютно наигранно ворчит: — Горло береги, соловушка. Я переживаю. — Заболеть снова было бы не страшно, — только усмехается Виола в ответ, забивая на то, что никто из присутствующих снова ничего не поймёт. Но пока он не уволок ее со сцены вовсе в акте бесконечной заботы, по итогу приходится Кайнова бегло поцеловать самой, а потом, смеясь, практически вытолкать обратно к столу. Еле сдерживается от того, чтобы не шлепнуть его при всех демонстративно по заднице… Но, видимо, хорошая девочка-скрипачка внутри ещё жила. Новоиспеченная рокерша ее не убила. Просто в кому отправила. Потому что постепенно градус напряжения снижается — отчаяния в новой песне не меньше, чем в предыдущих, но нежности — куда больше. — Я больше не хочу смотреть в твои глаза Немые, видеть боль и нож спасения Она ведь так и считала, что взгляд его, обращенный к ней, а не к вороне, будет пустым и немым. В его глазах она видела некую невысказанную боль, но… И подумать не могла, что однажды они будут вот так блестеть. Именно для нее. А вот Морриган… про нож спасения нравится. Прям очень. — Я больше не хочу встречать тебя во снах Вживую видеть боль прикосновения Так очевидно — про те самые всплывающие воспоминания о близости не с ней, но через нее. — Хотелось лишь взглянуть на дикий райский сад Где втоптаны в земле планеты, ты и я И вновь Виола распевается, берет ноты даже выше, тянет куда дольше, чем в студийной записи, пока медленный, пульсирующий и напряженный басовый бит обволакивает атмосферу… и опять отдает болью Олегу в травмированный нос. — Мой крест На груди высечен проклятым именем И как же иронично она здесь имела в виду то же, о чем думал сам Кайнов — об их почти парных тату. Именно креста на его груди, кинжала — на нее. А проклятое имя… Учитывая, что Серафим — буквально ангел, прям символично-иронично. — Мой ад На тебе вымещу, ты будешь зрителем Сейчас Я сделаю шаг, вонзив в твоё тело мой страх А это вот прям про то, как Виола старательно делала ему в ответ так же больно, как он ей. Пыталась заставить разделить тот яд, что отравлял ее саму. Как с тем самым свиданием с Олегом, например. — На этой глубине мне нечего терять Душа лежит во мгле, мне прошлого не жаль Огонь в моих глазах я заменю на лёд Во мне любовь и страх уж больше не живёт Огонь-то на лед сменился весьма очевидно. От сладких баллад до хрипящего рока? Легко. Вот только про любовь и страх — пиздеж. Воскресли моментально, как Серафим своими поцелуями обратно вдохнул. Но вот про страх сам Кайнов все-таки был согласен — хотелось бы, чтобы он в Виоле не жил. В конце концов, после всего того пиздеца, что он натворил с ней, она заслужила. Хотя вообще говорить про такое «заслужила» — это мрак, да? Но… Морриган-то — это Морриган, а буквально изнасиловал ее по итогу именно Серафим. И от этого он в моменте ежится… И потому не сразу реагирует на знакомый звук. Блядское хлопанье огромных крыльев. Серафим старается не подавать виду, чтобы в первую очередь не напугать саму Даффи, но начинает оглядываться слишком резко. Вокруг — ничего. Ни фантомного, ни видимого глазами. Но разве могло ему показаться, когда речь идет о паскудной Морриган? Нож-бабочка в кармане неизменной кожанки буквально огнем горит. Кайнов чертыхается, мимолетно касаясь его, и в сердцах рычит себе под нос излюбленное: — Пошла нахуй, блять. Сейчас значения не имело ничего, кроме Виолы. А сама Даффи в это время постепенно подводит адскую вечеринку к максимально мягкому финалу, приступая к предпоследней по счету композиции. — Моя жизнь, словно чёрная дыра В моём сердце пули, я жива Я кричала, вторила прибою: «Забери, забери меня с собою!» Ведь да… Было. Так жалела о том факте, что выживает, несмотря ни на что, что, бывало, рыдая в очередной раз обращалась к… Богу, Дьяволу, кому угодно из родных ирландских сказаний, к самой Вселенной… Лишь бы некто страдания просто прекратил. — Навсегда мириады звёзд Станут нашими телами Мой утёс прорастет всюду цветами Пыльных роз, превращая душу в камень И вновь… Вновь про те внутренние перемены, что не укрепили, но вместе с тем — ужесточили. — И мой сад меня не узнаёт Увядает сквозь грозу и гром Я бежала, пряталась от боли Обезумев со своей любовью И цветы тоже все те же. У них с Серафимом одни на двоих. Но все равно… Она так ласково-ласково и непривычно спокойно, смиренно даже по сравнению с той роковой частью выступления вновь смотрит на него, повторяя снова и снова: — Успокой меня, мне не выбраться Успокой меня, мне не справиться И ведь успокоил же. Вот по-настоящему. И такими темпами они доходят до финального аккорда — самой мягкой и сказочной из песен. Тут самый путь от мрака до света. — Я помню, как открыл глаза и встретил в них тебя Как первый луч, как тихий звон, как первая гроза Ты словно в небесах заря, ты полная луна Я помню лишь твои глаза, а дальше пустота Это было о тех первых впечатлениях, когда они встретились в начале двадцать четвертого сезона. Морриган выбрала Виолу сразу. Потому и… Она так хорошо помнила глаза Серафима, после которых настала все та же пустота. — Сотни ночных дорог напомнят мне тебя Я в них терял свою любовь и заново встречал Все эти дороги — их вечные пути на выездные испытания. Ночи в одних и тех же отелях. Ни в одну из них богиня не позволила Виоле остаться собой. И все же… — И стук колёс, как эшафот, уносит тебя вдаль «Я выберусь, моя любовь!» — тебе я вслед кричал Я научусь тебя любить, мне без тебя не жить Когда Даффи писала эту песню, в ней горела надежда. Она была уверена, что научится любить Серафима даже издалека. Так ведь и вышло, правда? Потом надежду заслонила тень воспаленной боли, как когда в рану грязь попадает. Но теперь гной был почти истреблен, а края начинали стараться. — Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза Я солнцем обернусь, и в них останусь навсегда Последние строки звучат особенно звеняще — голосок Даффи ощущается словно весенний ручеек. Она так хотела дать Серафиму понять, что, будь у нее возможность, она бы в нем растворилась, она бы хотела остаться с ним навсегда… И осталась бы при любом исходе. Даже если он близок, и у них оставались считанные минуты. А Морриган лишь фыркает в тенях — «последний раз»? Будет им последний раз, раз сами весь этот гребанный вечер так старательно об этом умоляют. Песня завершается на мягких нотах — никакого хрипа отчаяния. Лишь бесконечные любовь и нежность. Хлопает по итогу только Ангелина — Левин и Башаров надрались, Шепсы все ещё слишком принципиальны. Райдос, посмотрев на пример Изосимовой, вздыхает и вяло присоединяется — в конце концов, можно хотя бы порадоваться, что шапито закончилось. Едва только Виола заканчивает свое выступление, Давид буквально вылетает из-за пульта. Хлопает дверь Готического зала — Деймур решительно настроен отыскать Лали, которой не было слишком долго… даже не догадываясь, что Лапиной в это время совсем не до него. И тем более, не догадываясь, что она была очень близко к нему. Проклятый особняк Стахеева. А Серафим к Виоле все-таки подлетает наконец. Он сгребает ее в охапку, отрывая ее, легонькую, как пушинка, от пола, и кружит, кружит, не переставая зацеловывать… Чтобы потом самым будничным тоном объявить: — Мне срочно надо покурить. Как будто ничего и не было. И когда лицо Даффи принимает не менее наигранно недовольное выражение, он немедленно целует ее в нос с довольным смехом. — Я шучу, соловушка, — заверяет ее Серафим. — Я просто у тебя тугой на нежности. Как же ему нравилось это произносить. Конечно, было тут что-то такое… слегка неандертальское — считать женщину своей, как вещь, но Серафиму казалось романтичным. А вот покурить все-таки надо было, и он уже собирался, обняв Виолу за талию, увести ее с собой на улицу. Однако… — Так ведь, — перебравший с водкой, но от того выглядевший довольным, как мартовский кот, Башаров аж икает, — Мавританский зал… это ж курилка. Можно туда, на улицу не ходить… И это становится началом конца. Потому что перья, как оказывается, умеют шуршать слишком тихо — черные и гладкие, они просачиваются в жилы ток скользяще, что за ощущением блядских бабочек в животе Виола и не замечает того ужасного чувства, к которому пришлось привыкнуть. Мавританский зал — курительная комната, в самом деле. Вот только по назначению ее не используют хуеву тучу лет. Но, если Серафима там спалят с дымящейся в зубах сигаретах, все можно скинуть на Башарова. Но едва они входят в этот единственный зал, оформленный в восточном стиле, Даффи вдруг тормозит, как вкопанная. Ее не ломает, ничего страшного не случается. Подселение в этот раз происходит слишком, мать его, тихо. А стоит Кайнову к ней обернуться… — Я живу в ее сознании и прихожу в страшных снах, да? — голосом Виолы напевает… Морриган. Но она умудрялась испортить даже его. Уста Даффи в ее исполнении казались жесткой ухмылкой, от которой веяло первобытной жутью. Тон сменялся — звучал гораздо более хлестко и даже надменно. Мимика становилась абсолютно неживой, но вместе с тем — настолько стервозной, какой не было у Виолы даже в худшие времена, а язык тела менялся вплоть до ассоциаций с падшими женщинами. Пошлая и развязная, древняя богиня знавала лишь те времена, когда он преклонялись. Преклоняться обязаны и сейчас. Наступает очередь Серафима замирать на месте. А она медленно обходит его кругами, как кружат стаи воронов в пасмурном небе, не переставая демонически ухмыляться и звонко цокать языком. Звук не слишком громкий, но неприятный. — Что? Это тельце тебе разом разонравилось? — деланно раздосадовано поджимает не смотря губы не-Виола. — Больше не возбуждает, стоит сменить начинку? Ах, какая жалость… Ее смех звучит раскатисто, но голосовых связок Даффи не равно не хватает для того, чтобы он стал похожим на карканье — слишком чиста. Потому ни для кого, оставшегося в соседнем готическом зале, чем-то выходящим из ряда вон не веселье не кажется. Ну смеется и смеется. Чертовы практики не могли почувствовать вблизи целую богиню. — Ты заигрался, мальчик, — зловещий хохот прерывается, а вся мягкость испаряется, как сквозняком сдуло. Ухмылки тоже больше нет. Только лед. — Кажется, я дала тебе слишком много воли. Нет, я не удивлена, что девчонке страсть как захотелось раздвинуть ноги самой… После того, что ты делал со мной. Но ты меня разозлил. И обидел. Разве так ведут себя джентльмены, Серафим? И кружит вокруг, кружит, кружит… Медленно, плавно, но в то же время силуэт чуть рябит, преодолевая расстояние гораздо быстрее, чем должен был при таком темпе. — Но я могу дать тебе последний шанс. Выбор. Кого накажем? Ее или тебя, м? Он должен был догадаться, должен был предвидеть, что так будет. Слишком затянулся их миг счастья. Слишком хорошо все было. Серафим отдавал себе отчет в том, что делал, что говорил все это время — и не только Виоле, но и когда посылал Морриган. Жалел? Забрал бы свои слова назад? Нет. Сама возможность сказать Виоле о том, что он ее любит, стоила того. Стоила… каждой секунды его боли. Разве мог вообще быть выбор? Нож в кармане снова горит огнем. Напророчил, получается. Серафим сжимает зубы, когда достает его, являя свету, замечая как будто бы даже разочарованную улыбку Морриган. Думал, что он выберет Виолу? Или просто… жалеет, что придется его калечить? Серафим сам вкладывает ебучую бабочку в непривычно сильные пальцы. Он шагает ближе к ней и рефлекторно хочет ласково коснуться щеки. Все ведь хорошо. Даже Сатане, блять, неизвестно, чем для него это закончится, но пока Серафим обездвижен, он не будет представлять интереса для обиженной Морриган. Значит не тронет она и Виолу. Это хорошо. Это главное. А он… ну, потерпит. Не привыкать. В конце концов, сам же Серафим все начал. И даже сейчас, смотря в темные глаза, он все равно упрямо говорит: — Все хорошо, Вил. Я потерплю. Ты ни в чем не виновата… соловушка. Блядскую ворону перекашивает. Красивое, любимое лицо Виолы искажается совершенно неестественной для нее гримасой, из горла вырывается что-то, лишь отдаленно похожее на гневное карканье, когда она делает выпад вперед. Это не больно. Просто по телу разливается тепло. Весь жар собирается где-то внизу живота, а левая нога, на контрасте, холодеет. По ней пробегаются мурашки, как бывает при онемении, и это его и подводит. Воспаленной мыслью в голове мелькает желание Виолу обнять. И Серафим делает совсем маленький шаг вперед, как блядская нога его все-таки подводит. Он заваливается на Даффи, до побелевших пальцев вцепившись в ее предплечье. А Виола нож так и не отпустила. Получается почти что романтично, интимная такая близость. И Серафим все повторяет: — Все хорошо, Вил, все хорошо… Он не видит даже, что ее глаза в этот момент возвращаются к родному голубому. В этот раз Морриган не туманила не разум совершенно осознанно. Виола, блять, видела, чувствовала, слышала все — как сквозь толщу воды, не веря совершенно в реальность происходящего, но… Тварь желала поиздеваться. У нее получилось. Она победила. Потому в момент, когда Даффи возвращается в сознание, она случайно… совершает роковую ошибку. Понимая, что ей не приглючился этот разговор, что ощущение крови на двойной рукояти чертовой бабочки реально… Виола резко отшатывается назад, невольно нож вынимая. Звук разрываемой плоти неприятный. Влажный, чавкающий. Мерзкий. И тут же раздается звон металла об пол — ожидаемо, чёртово орудие она вовсе роняет. Руки, заляпанные яркими алыми пятнами ходят ходуном, а Даффи не может оторвать бешеного взгляда от особенно огромного, что стремительно разрастается на ткани белой майки Серафима. Его ноги подкашиваются, и без опоры в виде Виолы… он просто оседает. Сначала она сипит. А позже жалкий хрип перерастает в тоненький вой, а потом — сразу в крик. Вопль ужаса, надрывный, нестабильный, тут же перетекающий в рыдания. Виола даже не понимает, что этот оглушительный звук издает она. Оцепенение спадает сразу, как она понимает, что у Кайнова есть шанс удариться головой — для нее он падал словно в слоумо, но сейчас она порывисто шагает вперед, стараясь подхватить его под подмышки. Сил ощутимо не хватает, и потому Даффи и сама падает на вмиг подкосившиеся колени. Выглядит, блять, почти красиво — она баюкает его в своих руках, подвывает, стонет, словно привидение — голос дрожит, как на очень плохой записи на диктофоне. В ебаную курилку входа два — из готического зала и из коридора. Из дверей первого оперативно выглядывают коллеги, а вот из главного входа ещё быстрее показывается Давид. Картина, сука, маслом — окровавленная бабочка на полу, а рядом эти двое, источающие солоновато-металлический флер. — Серафим… — все зовёт Виола, судорожно гладя его по лицу. На щеках остаются росчерки его же крови от ее дрожащих пальцев. — Серафим, пожалуйста… Давид громко матерится, собирая сразу все маты, на которые только способен. Истеричка Александр соображает первым, что надо вызвать скорую, и даже начинает это делать, но его тормозит собственный младший брат, с больно благостным и преисполненным видом говорящий «Не надо», а Деймур дуреет почти, когда по нему мельком мажет совершенно безумный взгляд Серафима. Он никого толком и не узнает — только все лепечет Виоле, что все хорошо, пока кровь, уже пропитав майку, пачкает пол. Деймур почти рычит. По-хорошему, ему бы, как мужику адекватному, помочь хоть чем-то, но Давид не знает, как не сделать еще хуже этому придурку, у которого все хорошо. Вместо этого порыв ведет его снова выскочить в коридор, толкнуть единственную дверь, которую он еще не открывал, которую как раз и собирался проверить, когда услышал этот жуткий вой Виолы. — Лали! — кричит Давид. Он, хоть и человек, максимально далекий от эзотерики, резонно опасается, что ебанная пернатая сука Серафима — а Деймур не сомневался, что это у них с Виолой отнюдь не брачные игры были, а просто незванная гостья явилась — может вернуться и устроить Техасскую резню бензопилой. Потому Давиду нужна была его ведьма. Лали же — гений мира эзотерики, по экспертному мнению ее бывшего мужа, она разберется. — Лаль! Там Серафима… И осекается. Перед его глазами разворачивается восхитительная картина. Форменная куртка Лали валяется на полу, пока она, сидя на рояле, пошло и влажно целуется с Череватым. Он стоит между ее слишком широко раздвинутых ног, лапает грудь, и его лапищи как раз пролезли под ткань платья в момент, когда Давид влетел. Его перекашивает. Во рту собирается желчь, и Давид рефлекторно отшатывается назад. Его замечает Лали. Она даже отталкивает от себя Череватого, судорожно пытается поправить платье, но горящих на ее шее засосов скрыть не может. Давиду мерзко. Мерзко от злорадной ухмылки Череватого, несмотря на ситуацию. Мерзко от вида облапанной Лали — он же, сука, успел зацепить взглядом, как слишком очевидно блестела внутренняя сторона ее бедра. Все увидел. Даже больше, чем хотел. — Твоего друга пырнули ножом, — предательски ледяным тоном цедит Давид. — Пошли. И этот лед осколками режет тонкую материю души, никак не защищающей слишком обнаженное в такой интимный момент сердце. Внутри холодеет от всего сразу — мысли, которых просто, блять, не было последние полчаса, наваливаются лавиной. Но даже она не так холодна, как ледяной ожог от тона Деймура. Серафима пырнули! Давид застал их с Владом! А что подумает сам Череватый, если она сейчас сбежит?! Но не сбежать, сука, не может. Потому Серафим — родной буквально. Тут уж точно нужно думать не о своем сраном любовном треугольнике. Потому Лали поспешно спрыгивает с рояля, и… тот из-за перепада веса вдруг нахуй ломается. Одна из ножек с треском складывается пополам, сам инструмент перекашивает, и он с грохотом ударяется о паркет. Лапину спасает лишь то, что Влад рефлекторно тянет ее на себя — придавило бы, и поделом, если честно, как она сама уверена. — Вл… Влад, я… — лепечет она, поспешно хватая куртку и натягивая на себя. Быстро соображает, что вместе со скорой, как только медики услышат про удар ножом, сразу приедут менты. Нужно быть готовой ко всему. — Мы попозже поговорим, хорошо?.. Когда захочешь, о чем ты… И сама чертыхается сквозь зубы. Мнется буквально долю секунду и тут же с места срывается — ноги в коленях все еще подрагивают после долгих расслабленных ласок, но, к счастью, Лали додумалась прийти в кроссовках и инстинктивно бежит на шум вперед и Влада, и Давида в нужное помещение. Виола хрипит. Задыхается совершенно, прижимая к себе Серафима и по-звериному рыча на каждого, кто пытается подойти и хотя бы его осмотреть. К счастью, Ангелина скорую все же вызвала. И когда все члены легендарного любовного треугольника снова вваливаются в пафосную курилку, Серафим вдруг даже поднимает голову. Судя по совершенно бессознательному взгляду, он уже не понимает ничего, никого не узнает, находясь в шаге от того, чтобы потерять сознание. Но в голове все еще стучит набатом — Виола. Соловушка, которую точно он страшно напугал. И тогда уже побелевшие губы даже растягиваются в улыбке. И Серафим, валясь мешком обратно на Виолу, успевает даже прохрипеть: — Нож в печень — никто не вечен… Я, может, и не выжил б, сука, если бы не страх.