Симметрия хаоса

Впереди было новое испытание, на которое отправятся Алена и Лали с Серафимом вместо братьев Шепсов. И в самый последний момент выяснилась интересная деталь… По удачному стечению обстоятельств испытание будет проходить в Нижем Тагиле. Ну как можно поехать на родину великого Давида ГСПД без него? Не то что бы кто-то и так собирался ехать без него, да. Но до съемок оставался ещё день, в который было решено отправиться на семейную вылазку. Главное — никакой Москвы-Сити. Маньячный лес, крыша… Все, как полагается настоящей маргинальной компании. Разумеется, Слава КПСС триггернулся на публикации от Букера — все остальные себе еще и репостнули, и теперь все каналы полнились тем, как Давид исполняет со своей прекрасной женушкой «Космос». Господин Вячеслав Машнов, известный так же как Гнойный, Валентин Дядька, Три дня говна и многие другие идиотские псевдонимы, решил вновь поднять войну Антихайпа против маргиналов, и лишь тот факт, что уже было пора выходить из дома, остановил Лали от того, чтобы накатать разгромный пост в защиту своего мужа. И как этот самый муж и обещал, он нарядил ее в один из тех лыжных костюмов, что у нее остались после того, как они в последний раз ездили кататься на сноубордах в горах у Нижнего Тагила. Ведь что в лесу, что на крыше будет холодно… и неважно, что сейчас на улице было всего минус пять. Снарядили и малыша Пипа — кремовому шпицу купили крошечный пуховичок с меховым капюшончиком, из-под которого торчали выкрашенные в розовый ушки и хвостик. Разумеется. Это была совместная идея Алены и Лали, и красили щенка профессиональной оттеночной пудрой для собачьей шерстки из груминг-салона, в которой не было ни аммиака, ни иных вредных компонентов, но это не помешало Виоле набухтеть, что они обе живодерки. Даффи, кстати, обиженно ушла спать в гостиную, оставив Михееву наедине с Серафимом. В третью спальню, что станет в будущем детской, ее никто не пустил, вот и пришлось ютиться на все том же сломанном диване. Должно быть, Виола надеялась, что Кайнов заметит, что ей обидно, больно и некомфортно, придет за ней… Но увы и ах. Алена же ее отсутствия даже не заметила — удивлялась даже, насколько много места в кровати оказалось. Но на прогулку Виола все равно пошла. Чтоб неповадно было. И от их ЖК «Карамель», и от дома Феди и Анфисы на Динамо до Тимирязевского леса можно было дойти и пешком, потому, хоть Давид и предлагал ради Лали поехать на машине, она воспротивилась и захотела топать вместе со всеми. А вот Ефимов и его актриса пришли прямо к их дому. Тоже подумали о том, что беременную сильно утруждать не стоит, пусть свежий воздух ей и полезен. Анфиса Крылова была наиболее известна двумя прямо противоположными ролями — верующей девственницы Сони в «Топях» и малолетней шлюшки Лены в «Трудных Подростках». В жизни же… Она, скорее, была похожа на вторую, но ее более умную и шебутную версию. И вот наконец Лали с Пипом на руках, Давид, Серафим, Алена и Виола спускаются. И едва они выходят из своего пафосного стеклянного подъезда с отдельной стойкой ресепшена вместо консьержа, Лапина несется к Анфисе. — Фи-и-ис! — пищит она, а щеночек подтявкивает, разделяя всеобщий восторг. — Так давно не виделись! Бля, я так давно хотела сходить к вам в гости, живем же в пятнадцати минутах… — Но у Давидика фобия на наш дом-замок с круглыми комнатами, — смеется Крылова в ответ, аккуратно Лали обнимая. — Я помню. Да, Анфиса и Федя жили в ебнутом ЖК «Петровский замок» на Петровско-Разумовской аллее у стадиона Динамо. И у этого здания застройки нулевых реально есть башни. С реальными тупо круглыми комнатами в квартирах. Когда Ефимов выбирал жилье в Москве, то решил, что это однозначный вайб. Когда встретил Анфису, она согласилась с этим тезисом. И только Давид никак не соглашался приходить в гости… ещё и на четырнадцатый этаж… — Бля-бля-бля, какой макияж! — не менее восхищенно взвизгивает и Алена. Вот оно. Три блондинки встретились. Лали для прогулки выбрала максимально блестящий зимний вайб — обсыпала блестками, напоминавшими мерцание снежинок, и глаза, и скулы. Алена нарисовала любимые розовые полосочки, как клоунесса, а вот Анфиса поразила ее обилием цветов — яркие синие тени, оранжевые стрелки, красная тушь… И одна брюнетка Виола так и стояла в стороне. Бесявее стратегии в жизни, чем просто молчать и строить из себя обиженную Серафим в жизни не видел. Нет, все понятно, каждый переживает по-своему, тыры-пыры, но! У них же отношения, блять. Ты берешь, подходишь, открываешь рот и говоришь все, что тебя не устраивает. Твой партнер либо решает эту проблему, либо вы рссстаетесь, потому что не сошлись взглядами на жизнь. Все. Это у него тут официальное психическое расстройство и проблемы с выражением эмоций. Иногда, когда бывало больно, он даже не мог сформулировать, почему именно — просто, сука, чистая боль. Но… учился. С Аленой. Это получилось как-то само — от Алены не хотелось отъебаться простым «мне хуево, отвали». Нет, криво, косо, косноязычно Серафим буквально учился заново разговаривать, потому что у Алены всегда… получалось. Иногда сказать правильные слова. Иногда пожалеть. Иногда просто зацеловать или… отсосать. Ебучий подход. А теперь что? Виола решила страдать, потому что Серафим показал… свою настоящую личность? Он не святой, блять. Да, со старых песен Кайнов кринжевал и сам, но… Ему все еще нравятся ужасные шутки ниже пояса, типа ебучего камбэка. Он все еще имеет наркотическое прошлое и частично настоящее, но это не отменяет того, что он может с этого поржать или заорать про мефедрон на свадьбе. У него все еще лютейшие беды с башкой, хотя, смотря на то, как старается Алена, ни разу не закинувшись ничем, хотя после кислоты Серафим не сомневался, что хотела бы — нашла хоть где, он тоже… реально собирался к психиатру. Вот это — взросление, да? Это старание. А вот так вот дуться, когда перед тобой… ну типа открылись — это ебанный пиздец. И потому сейчас Серафим тоже подкатывает поближе к компании, оставляя Виолу в одиночестве, как последнее мудло, которым она его скоро признает. Но… ему-то, блять, хочется общаться. Тусить. Травить и слушать охуительные истории, а не чахнуть во вселенской тоске. Федя аж расцветает, когда видит, как он подкатывает к ним. Давид с лукавой улыбкой маячит глазами Лали, чтобы она тоже обратила внимание. А сам подает голос, присоединяясь к диалогу: — У меня не фобия. Но, сука, где ж вы круглую мебель взяли, конченные вы мои? — Да ты бы первый развонялся, что у нас все не красиво, если бы это была обычная мебель. Я так на Андрюху уже напоролся, — отмахивается Федя. — Ну так вот! Аленка, это Анфиса, Фис, это Аленка, женщина-богиня Серафима. — Между прочим, это я их познакомил, — не может не похвастаться Серафим, обнимая Алену. — Я считаю, что я молодец. — Охуительные истории оставим на крышу! — предупреждает Федя, многозначительно звеня чем-то в рюкзаке. — Но я, кстати, взял еще на редкость охуительный чай, чтобы Лалька там не обморозилась. Я определенно больший молодец. — Так-то я здесь главный молодец, в отличие от вас, потому что я почти муж, — затыкает обоих Давид. И вот сейчас они очень многозначительно переглядываются с Серафимом, потому что… про заказ-то Давид знал. — Так чего, в лес? Я везу тебя в лесополосу… — Расчленить, до полусмерти избить, чтоб отдельно руки, голова, ноги и пизда, — охотно подхватывает Лали необычайно сладким тоном. — Я готова, пошли. — Фонд лучших песен великого ГСПД, — смеется Анфиса, радостно беря Алену под локоток так, словно они дружат уже не один год, а не только что познакомились. — Да там каждый трек ульта, — охотно соглашается Михеева. — Так! Не подкатывать к моему мужу! — деланно возмущается Лали, однако, все равно присоединяется к девчонкам, чтобы мужчины имели возможность пообщаться своей тусовкой. И именно так они выдвигаются вперед в путь. Виола тихонько идет рядом с трио блондиночек, воркующих между собой обо всем на свете, начиная от маникюра, заканчивая радостями будущего материнства Лали и теорий правительственных заговоров. Алена рассказывать правила выживания на одном из уровней дримкора — а именно в бесконечном лесу, Анфиса вспоминает, как снимали «Топи» в Беларуси, где роль монастыря Спас-Прогнанье сыграла Брестская крепость, вокруг которой сложилось множество легенд о призраках, а Лали разбавляет все более приземленными рассказами о том, как шло следствие по делу Пичушкина в Битцевском лесу. Другой конец Москвы, но мало ли, какие тайный в себе хранит его Тимирязевский брат? Не будь Виола, как говорит Алена, социопатичной лохушкой, могла бы влезть с рассказами о лесах Ирландии и друидских традициях… но Даффи оставалась насупленной чмоней, про существование которое, впрочем, девчачья тусовка все равно не вспомнила. Периодами они оборачивались к своим мужчинам, но те, в основном, говорили о машинах, а из присутствующих дам эту тему могла поддержать только Лали, так что было решено оставить их мальчишескую тусовку в покое. На время. Путь длиной аж в сорок минут пролетает незаметно за приятными беседами и бесконечным смехом до колик в боку. И наконец… они тормозят у самого южного из входов — у платформы Гражданской. — С этой станции можно доехать до дома моих родителей, — поясняет Лали, глядя в ту сторону, где шумят электрички. — Но у меня реально всегда было ощущение, что на другой стороне ничего нет. Типа текстуры заканчиваются, как в видеоиграх у Давида. — Ура, мы открыли новую часть карты! — хлопает в ладошки Алена. — А время мы однако не рассчитали, — а Анфиса чуть щурится, смотря на закатное небо. — В лесу смеркается быстрее. — Там безопасно вообще?.. — впервые подает голос Виола. — С нами три мужика, один из которых ростом под два метра, а двое остальных выживают на чистой агрессии, — закатывает глаза Крылова. Даффи, похоже, раздражала даже ее. — Это нас надо бояться. К тому же, я медсестра по образованию. Надо будет кого-то расчленить — запросто. — Эт я еще зарасти не успел, пока тебя не было, — охотно поддакивает ей Федя, и глаза-то такие влюбленные… в принципе, как и у всех присутствующих мужчин. — Но, спойлер, Анфиска не взяла сегодня с собой бабочку. — М-м-м, бабочка, — мечтательно протягивает Серафим. — Моя была пиздатая. А ведь его ножик в итоге похерили. Скорее всего, в суматохе со скорой он просто остался валяться на полу, а потом, пока отмывали кровь, его выкинули. Даже жаль. Кайнов бы им еще пользовался. Всей толпой они входят в лес. Пейзажик оставлял желать лучшего. По левой стороне — изрисованная граффити заброшка. По правой — такой же забор. А все это разбавлялось остатками московского снега, который таковым можно было назвать только в кавычках, и еще голыми деревьями, выглядевшими почти черными в свете закатного солнца. Тем не менее, остановить это могло только Виолу, но и ей приходится идти, чтобы не остаться здесь одной. На самом деле, встреть их маньяк, он бы, скорее всего, сам и испугался бы такой специфичной компании. Особенно когда Серафим начал вспоминать, где они тут искали закладки. На волну ностальгии пробудили, конечно же, надписи о легкой работе на заборе. — Бля, интересно, а твоего чувака стерли с моста? — интересуется Серафим. — Ну, этого, страхоебу, которого ты кидал… — Это не страхоеба, это Геннадий, — страшно оскорбляется Федя, промышлявший рисованием периодически. — Вот как раз и проверим. Мы тогда можем дойти до островов, а потом через пляж выйти в Коптево… — Прости господи, Коптево! Господи, прости меня, я не хочу быть злым. — А Давид аж перекрешивается. — Я с девочками через Коптево не пойду. Это ебанный пиздец. — А-а-а, Коптево, — понимающе протягивает Серафим, как будто бы часть флэшбеков не потонула под наркотиками и алкоголем. — В последний раз, когда мы ходили через Коптево, мы встретили чувака на велике. Он так хуярил, как будто за ним адские гончие перлись. Интересно, а лаял тоже поэтому… — Лаял, блять, — повторяет Давид. — Лаял. — Ну, может он меня проклял, — пожимает плечами Кайнов. — Я ж не ебу. Но он меня даже не заметил. — Пизда тебе, мужик лающий! — на всякий случай предупреждает в сумрак Давид, в подтверждение серьезности своих намерений толкнувший стоящий посреди дороги самокат. В воцарившейся на мгновение тишине ебучая желтая хтонь попросила ее поднять. — За-а-ай, — а Лали даже от девочек отцепляется, чтобы обвить руку Деймура. — Я из роботов, знаешь ли, только тебя люблю… давай лучше пойдем дальше. Нет в мире ничего страшнее электросамокатов. Как это уебище оказалось в лесу в феврале — загадка человечества, которую ей отнюдь не хотелось разгадывать. Так они и движутся дальше. И с каждым пройденным метром словно становилось все темнее и темнее… Виоле больше всего на свете хотелось вцепиться в Серафима так же, как это делала Лали с Давидом, но на нем, блять, уже намертво приклеенной повисла Алена. И это оказалось куда тяжелее, чем думалось в самом начале, когда они только забрали Михееву с наркохаты. — Говорят, последнее убийство в этом лесу было совершенно в конце прошлого века, так что не ссыте, — беззаботно рассказывает Анфиса, раскачивая их соединенные с Федей руки. — Я же училась в медицинском колледже здесь рядом. Помню, ребята говорили, что была статья две тысячи третьего года, в которой говорилось о трупе пятнадцатилетней давности… Асфальта здесь, разумеется, нет. Освещения тоже. Единственный источник света — фонари на территории какого-то учреждения за забором. Но тропа не шла вдоль него вечно… и в конце концов уводила вглубь, упираясь в стремный перекресток. Под ногами скользила грязь, которую размягчил паводок, и девочкам приходилось усиленно цепляться за своих мужчин, и только бука Даффи молчаливо справлялась своими силами. — А как мы вообще… — начинает было Лали, желая уточнить, как они увидят в такой тьме ту самую речку Жабенку, учитывая, что та даже не журчит из-за стоялой воды, но вдруг… — Лохушка! — сыплется Алена. Потому что Виола-таки наебнулась о какой-то из выпуклых корней, пытаясь обойти в сторонке очередное грязевое месиво. — А вот выебаться надо меньше, — хмыкает и Анфиса, глядя на то, как единственная брюнетка в компании поднимается с колен и пытается не менее испачканными ладонями стряхнуть черную грязь с джинсов. — Что? Иногда молчание — тоже выебоны… Даффи ей даже не представилась между прочим. И пока у Крыловой складывалось впечатление, словно эта Виола — ебучая черная овца, как в одной из песен ее возлюбленного. Но при этом не в том вот ключе, что какая-то необычная, а… тупо нормиска, которая изо всех сил пыжится, чтобы вписываться в их компанию. — Вил, блять! И все равно именно сейчас Серафим идет к ней. Как и всегда, слишком резко оттряхивает грязь с джинсов, торопливо осматривает ладони на предмет ссадин или просто крови. А потом взгляд на нее поднимает, и… Внутри — какая-то непередаваемая смесь раздражения, неловкости и смущения, что ли. С одной стороны, его ее поведение прямо бесило. Она же ведь не такая душная, какой пытается казаться. Умеет смеяться, кривенько-косонько шутить. Умеет быть милой. Баек про свою Ирландию знает дофига и больше. Но вместо этого она выбирает быть максимально в стороне ото всех, заставляя его метаться, чувствовать неловкость из-за происходящего. И как бы… почему, блять? Разве Серафим не попытался сделать так, чтобы хорошо было всем? Но вместе с тем — почти что стыдно. Перед ней. Он типа должен был что-то сделать… А что? Насильно заставлять всех ее любить, пока Виола ходит, задрав нос? Он бы поддержал. Но насильно привлекать к ней внимание или, и того замечательнее, отказаться от своих друзей… Почему? — Живая? — уточняет Серафим. Получив робкий кивок, он бросает звучащее почти агрессивно, но при этом своеобразно заботливое: — Под ноги смотри. И ситуация просто восхитительно неловкая. Серафим фыркает сам себе, чувствуя, как настроение стремительно ползет к нулю, и выбредает вперед их колонны. Впрочем, его быстро горной козочкой нагоняет Алена, вцепляясь в него пуще прежнего. Так и идут. В темноте силуэты деревьев принимали еще более причудливые очертания. Давид матерится, восприняв при таком свете какую-то белую тряпку за что-то живое. Федя продолжает подливать масла в огонь, выдавая: — Кстати, тут еще есть кладбище… Мы тогда случайно нашли, Фис, помнишь? Романтика по-Фединому — это упиздохать в полуумирающий лес на поиски приключений. И особенно восхитительным было то, что Анфиса этот самый движ поддерживала. Утром — сиськами светит, красивая, вечером — вперед, навстречу приключениям. А ночью можно и утреннее повторить… — Кладбище? — снова переспрашивает Давид, впервые поймав себя на том, что как-то не слишком активно обследовал Москву. Слишком много работал. — Там профессора с местной академии похоронены, — охотно делится Федя. — Я попробовал по фану поискать инфу, но никто не знает, почему их тут похоронили как на проходном двору и где вообще их родственники. Здорово, правда? — Да-да, это я видимо на них тогда натыкалась! — активно соглашается Алена, все еще вспоминая, как они с Серафимом искали закладку. — Тимирязевский лес изучен всего на один процент… — вздыхает Лали, одной прижимая к груди копошащегося Пипа, а второй оплетая предплечье Давида. — А здания здесь есть? — вновь оборачивается ко всем Михеева. — Вы же знаете, что типа на одном из уровней Закулисья есть заснеженный лес, в котором по мере прохождения жоска понижается температура? И там ещё типа если хижину лесника находишь, нада бежать нахуй, потому что ему нельзя попадаться. Единственное безопасное место — это такая же хижина, но если она сгоревшая… — Здесь есть деревянный дом, которому больше девяноста лет, — подхватывает Анфиса. — Хуй знает, чей, но смотрится жутко. Восторг и только. А тем временем они дошли до очередного перекрестка, с которого уже не было видно фонарей даже вдали за деревьями — судя по всему, они дошли до центра леса, и теперь единственным источником света оставалась уже успевшая подняться в стремительно темнеющее небо бледная луна. У реки, в теории, будет лучше, потому что появится открытое небо, и впереди ебучая Жабенка упрется в целый здоровенный пруд, за которым есть цивилизация… Но пока — что имеем. — А здесь есть скинволкеры? — вдруг интересуется Алена. — Ты же в курсе, что все видео с ними — это искусственный интеллект?.. — вновь подает голос Виола, которая все больше и больше жалела, что все же покинула дом. И вот тут… Михеева фыркает так оскорбленно, как может, задирает веснушчатый носик и вдобавок громко хмыкает, всем видом давая понять, что после вот такого с Даффи сегодня больше не заговорит. — Я объективно считаю, что мелкий засранец — это скинволкер, — мгновенно переключает ее внимание Серафим, целуя в нос. — Я ж тебе говорил, да? — Про то, как ты проснулся, а он на тебя пырит и не шевелится? — интересуется Давид. И так забавно получается, что они все невольно снова буллили Виолу, признавая реальность скинволкеров. — Он еще взял моду в одну точку смотреть и дыбиться. Ночью как раз. Вечная бессонница никуда не делась ведь. И ночью их родная розовенькая квартирка в ЖК «Карамель» воспринималась совершенно по-другому. Так Давид и обнаружил однажды Пипа, сидящего на диване, на который он не пойми как залез, и смотрящего в одну точку с больно пушистой шерсткой. — Да ладно бы он просто пырил! — восклицает Серафим. — Пиздюк взял моду еще на передних лапах ходить. Типа шел-шел такой, опа, встал на передние лапы и дальше идет, так еще так долго причем… Повисает многозначительная тишина. Федя, на правах, видимо, все-таки самого умного и рационального, не стал сообщать им, что это прикол всех шпицов, а потом, когда пиздюк осознает, что он мужик, он так еще и ссать будет. Вместо этого, тоже поддерживая Алену, он бросает: — Так посадите в круг из соли. Скинволкеры из нее не выходят. Но я бы не переживал, пока он не начнет орать «Di-i-i-ie», как тот ебучий кот из тик-тока. Но вообще… — И сам тянется, чтобы поцеловать Анфису — ради этого пришлось сгибаться в три погибели. — Вы меня не переубедите, что змеи — это лучшие животные. Кормишь раз в две недели, она про тебя даже не вспоминает… — А вдруг скинволкеры еще могут в змей превращаться? А Ваки просто затаился, — снова парирует Серафим. — Я ж тебе найду подтвержденные случаи, я ж тебе… Да, они всерьез обсуждали реальность скинволкеров. Почти в полной темноте. В Тимирязевском парке. И настолько были поглощены беседой, что даже… Не заметили, как за их спинами в отдалении появился человек. — Ребя-я-ят, — Лали вдруг переходит на шепот, услышав треск палок позади и замерев на месте. В лесу стало уже совсем темно, но, разумеется, никто из компании не додумался взять с собой нормальный фонарик. Все тормозят разом, оборачиваясь на странного мужчину в черном худи. Лицо бы и так никто не разглядел, но из-за надетого капюшона казалось, словно вместо него у неопознанного человека его просто нет. Анфиса достает свой зелененький айфон и пытается включить фонарик хотя бы на нем, но… делает ещё хуже. — Выруби! — громким шепотом требует Алена. — Мы как на поисках Слендермена! Реально напоминало ведь те самые старые игры, в которых ты должен ходить и собирать жуткие записки по лесам и заброшкам с одними только фонариком и камерой. У телефоном они были хуевые максимально и могли нормально осветить лишь путь под ногами, а вдаль вообще никак, из-за чего лес вокруг казался ещё более темным — буквально непроглядно черным. А пока они возились с айфоном, человек из-за их спин переместился и… прошел мимо. — А если это мимик?.. — продолжает шептать Алена. — Вы гляньте, у него толстовка как у Давида… — А почему он вообще в толстовке, но без куртки ночью в феврале?.. — следом ужасается и Лали. А Пип вдруг заливается тоненьким лаем — буквально подвывает. Девочки взвизгивают синхронно, и Анфиса уже собирается предложить отдать мужику в черном Виолу, но тот вдруг… действительно просто проходит мимо, словно привидение. На застывших в ужасе семь человек даже и не смотрит. Но они неотрывно за ним следят. Некто идет дальше по дороге, во тьме его силуэт расплывается, но лунный свет спасает, пока… тот вдруг даже без фонаря не сворачивает в самую чащу. — Куда он делся? — не по себе становится даже Анфисе. — Как он там без фонаря пройдет?.. — Может, на крышу, а? — предлагает Лали. Но не учитывает то, что для того, чтобы попасть к «сороконожке» на Ленинградском проспекте, необходимо выйти из леса со стороны ебучего Коптево, перейти через пизда широкую железную дорогу и попытаться найти выход к метро Сокол через тысячу и один двор… От страха все даже забывают, что имеют, блять, деньги на вызов такси. И они втопили. Напролом. В особо пострадавших от растаявшего снега и паводка участках девочек приходилось брать на руки и перетаскивать, потому что иначе бы они по этой грязи не прошли. Федя благородно спасает Серафима от участи тащить Виолу, но в итоге ставит ее на ноги так, что Даффи чуть не падает сама. В темноте создавалось ощущение, что они идут бесконечно и давно потерялись. Лесная чаща периодически озарялась огнями цивилизации, но когда ребята должны были к ним приблизиться, они куда-то исчезали. В процессе Федя вспоминает очередную увлекательную историю о том, как однажды нашел здесь шалаш бомжей, которые очень хотели попиздеть с ним о философии. И ведь попиздели же. Анфиса делится восхитительной историей, как подругу ее бабушки зарезали. Не здесь, конечно, а в районе Гражданской, но кто знает, кто знает… И тогда Давид, как самый старший и, как ему хотелось верить, умный, вспоминает о существовании карт, потому что последние пять минут его настойчиво преследовало ощущение, что они топчатся на одном месте, настолько одинаковым был пейзаж. Но когда Деймур открывает карты, айфон выдает ему лютый флекс. Сначала точка начала крутиться, как компас. Потом, недолго думая, айфон решил, что они… в Химках. — Это Изнанка! — выносит однозначный вердикт Серафим, которого явно покусала Алена. — Мы во временной аномалии! — Ты сейчас, епта, в реальной аномалии окажешься, — ворчит Федя. — Коптево — это вам не шутки… По итогу им приходится идти почти что вслепую, доверившись внутреннему компасу Феди, в которого искренне верила Анфиса. И какое-то время все действительно было мирно. По крайней мере, больше никаких загадочных личностей в темноте встречено не было, хотя и создавалось ощущение, что за ними кто-то… подглядывает. Но в какой-то момент Федя тормозит. По инерции все врезаются в его спину, пока сам Ефимов, обладающий самым нормальным зрением из всех мужчин, что-то высматривал в темноте. — Это че за ебань? — протягивает Федя озадаченно. Впереди, прямо посреди дороги, возвышалось что-то темное, высокое и широкое. И именно в этот момент раздается странный звук, похожий на пульсацию. Тун-тун-тун… — Тун-тун-тун Сахур! — с высоким писком уведомляет всех Лали. — Это точно он! — Я видела в тик-токе, что его видели в лесах Средней Азии! — соглашается Алена не менее высоким голоском. — Типа какой-то мужик нашел камеру в лесу, которая его запечатлела, и потом была целая операция, и его вроде как поймали! Но что если… сбежал?.. Москва — отличный способ заныкаться! — Если мы выживем, я напишу песню… — продолжает шептать Лапина, пока вся компания медленно подкрадывается ближе к неизведанному… Но это оказывается высокий пень, в котором зачем-то вырезали здоровенный полый квадрат. — Это же просто… — Виола пытается предположить, что кто-то хотел сделать подобие стола, но Алена в это время кидается к пню с воплями: — Не-е-ет, Тун-тун-тун Сахур, что эти нелюди с тобой сделали?.. — Ублюдки! — подхватывает Анфиса, качая головой. Нет, конечно, она не верила в такие штуки, как Михеева, но уж очень хотелось вновь заткнуть эту Даффи. Крыловой она не нравится. Мгновенная антипатия. — Я предлагаю минуту молчания в память о несчастном Тун-тун-тун Сахуре… — поджимает губы Лали, скорбно склоняя голову. Из уважения к погибшему с малыша Пипа даже снимают меховой капюшончик. Так они и стоят, ровно минуту, чтобы почтить память славного воина. Самым почтительным тоном Федя, на правах главного болтуна, пересказывает несколько подвигов Тун-тун-тун Сахура в битве против рептилоидов, которые хотели осушить Байкал. Эти байки, конечно же, подкинул все тот же тик-ток. — И после такого Балерина Капучина еще изменила ему с Бомбардиро Крокодило и Лирили Ларила, — продолжает сочувствовать павшему Федя. — Я так и не знаю, от кого эта шлендра забеременела на этот раз. — Он мог убиться с горя, — поддакивает Давид. И хотя ощущение, что он ловит жесткую шизу, никуда не делось, поддерживать эти восхитительные разговоры о сгенерированных ИИ итальянских животных было особенно вайбово. По дороге встречаются не менее интересные странности. Например, пронумерованные деревья. Скорее всего, это имело какие-то научные цели, но настораживало от этого не меньше. А потом на деревьях начали появляться… стрелки. — Это знак от Тун-тун-туна, — решительно заявляет Серафим. — Я вам отвечаю, поняли, да? Невероятно, но факт — они действительно выходят. Вокруг светятся огни, даже ездят машины. И хотя людей пока не наблюдается, Федя мечтательно вздыхает, протягивая: — Чуете? Коптево пахнет… Тут он всё-таки сдается и позволяет Давиду достать карты, потому что Коптево — это ту мач даже для Феди. К счастью, айфону возвращается чувство реальности, и теперь их компанию возглавляет Деймур. Они идут. Долго. Сначала дороги нет вовсе, и приходится идти либо по проезжей части, либо по любимой грязи. Потом более-менее оживленный район начал сменяться какой-то промзоной. Гаражи, общая запущенность, темнота… — Мужик, съеби по-хорошему! — аж дурниной рычит Серафим, когда проезжающий мимо них мужик собирается остановиться, явно заинтересовавшись красивыми девочками. И с такой силой по крыше бьет, что мужик предпочитает ретироваться на полной скорости. И они снова идут. Идут. Идут. И еще идут. Карта утверждает, что сейчас они идут по Новой Ипатовке и проходят мимо конного клуба с гениальным названием «Лошади и пони». И Серафим, засмотревшись на белые лимузины на парковке, вдруг предлагает Алене: — Поженимся тут? Это, конечно, не поняхи из «Май литтл пони», но… — Да! Пони-и-и! — взвизгивает Алена, аж подпрыгивая на месте. — Я хочу платье такое прям! Шоб беленькое, но с радужными блестками, прикинь, да? И тебе костюм такой же найдем… И торт, букет — все с поняхами! Я особенно люблю Рарити, Пинки Пай, Флаттершай и Селестию… Главное — без Радуги Дэш и сраной Искорки! Одна мужеподобная, а другая Мэри Сью… И только потом до Михеевой доходит. Она вновь тормозит всю компанию, смотря то на Серафима, то на жуткие гаражи, на стоянке у которых реально с хуя-то припаркованы три белых лимузина. — Си-и-им… Ты правда все еще хочешь на меня жениться?.. — едва не хнычет от счастья она. — Серьезно, блять? — вдруг рычит Виола, так и оставшаяся позади ребят, окончательно взорвавшись. — Ничего, что ещё здесь, да? Я так понимаю, все твои слова о любви — по-прежнему полная брехня, раз тебе просто, сука, плевать, что все это ваше родство душ причиняет мне боль, заставляя чувствовать себя третьей лишней. На кой черт спасал, в Ирландию мчался? Чтобы потом обидеться в ответ на то, что больно мне? Ты любить-то вообще умеешь? Анфиса присвистывает, сложив руки на груди. Вот эта предъява звучит просто пиздец жестко. — Ты бы вытерпел на моем месте другого мужика? — а Даффи прям несет. — Причем чтобы он мне явно был ближе, чем ты. Вместо того, чтобы уделить внимание всем, чтобы по-мужски попытаться выяснить, почему мне грустно, ты… просто зовёшь ее замуж, вновь оставляя меня обделенной. Лали тоже выгибает бровь. Нет, с одной стороны она может понять, тоже не смогла бы делить Давида с другой, но… Возможно, роль играет некая давняя предвзятость. Виола всегда была другой. На самом деле, Виола всегда была не к месту. И за случай с ножом Лапина тоже ее до сих пор не простила, однозначно принимая сторону Кайнова. — А у меня была мысль отдать ее тому мимику… — шепчет Анфиса Феде так, чтобы остальные все равно услышали. — Мне кажется, даже он бы побрезговал, — не менее громко поддакивает ей Федя, устраивая подбородок у нее на макушке — очевидно ведь, что пока не досрутся, с места не сдвинутся. — Только какой-нибудь отбитый скинволкер. Но Ефимов ведь тоже был не на стороне Даффи. Вообще. Никогда. Тогда, в первый поход к Серафиму в больницу, он еще попытался ее пожалеть, но в тот же день и перестал понимать совершенно — когда держал бьющегося в истерике Кайнова, чтобы тот не ломанулся ее догонять и не выдрал себе капельницу. Не понимал и потом, когда Виола даже не попыталась поинтересоваться, как там Серафим, а просто зациклилась только на своей боли. Не понимал и сейчас, когда смотрел, как Серафим, ходячая бедося на ножках, вдруг всерьез заикается о женитьбе и семье, как лыбится на то, как светится Алена. А что сделала Виола? Да нихуя, собственно. Не понимал и Давид. Он не исключал, что, окажись в такой же ситуации, он бы сам не вывез. Но! Он бы в жизни не бросил Лали. Узнавал бы о ее самочувствии от других, оказывал внимание дистанционно, хотя бы, блять, заявился в день выписки. Словами через рот сказал бы — «Принцесса, мне тяжело принять то, что я сделал тебе больно, пожалуйста, дай мне время, я скоро вернусь в ресурс». Что выбрала Виола? Свалить. И не просто тихо исчезнуть — она выбрала самый показушный из способов свалить. Пиздец? Объективно же, да. Да и с Аленой… теплее. С Аленой можно было пофлексить под старые треки или снять тик-ток — Виола, пересекаясь с ним в его же доме, делала вид, что его не знает. Но страшнее всего было сейчас смотреть на Серафима. Давид, ставший свидетелем его попытки самоубийства, этот взгляд знал даже слишком хорошо. — Ты издеваешься? — опасно спокойно цедит Кайнов. — Нет, ты, блять, надо мной издеваешься? И ближе к ней подходит. И что-то подсказывало, что реши он сейчас Виолу ударить, его бы вряд ли кто-то остановил. — Что ты, сука, от меня хочешь? Чтобы я тебя за ручку везде водил? «Ребят, это Виола, подружитесь с ней, пожалуйста»? Или чтобы всех нахуй послал, потому что тебе не нравятся мои друзья? Ты сама хоть чего-нибудь сделать не хочешь, Вил? Ну, кроме ходить, задрав нос, показывая, что ты не такая и ты не с нами. И чем дальше говорил, тем сильнее становилось раздражение. Как будто все, что копилось за последние дни, решило вырваться разом. — Ну завела бы ты себе мужика. Да хоть десять. Я бы точно не пыжился, что меня не любят, а хоть чет бы делал. Чтобы сделать вот эту вот общую историю. Чтобы было вот это, сука, родство душ. Потому что это — любовь. Это не игра в одни ворота. Ты со мной разговаривала, нет? Мне чет говорила, а? Нихуя. И если… А вот это, сука, было реально больно. Ну, про «ты не умеешь любить», «ты пиздишь». Как будто с сердца сорвали только зажившую корку, выпуская наружу кровь с гноем. Потому что он… он… Он буквально бросал единственную девушку, которая реально его любит, чтобы сорваться за Виолой. И что в итоге, блять? — Любовь — это, блять, смотреть «Май литтл пони» и реально за них шарить. И за скинволкеров. И за Изнанку. И за то, что будет, если обидеть Китти, а что будет, если поебаться. И, сука, я надену этот блестящий костюм. И башку обсыплю блестками. И если… Все, кажись. Точка невозврата пройдена. — Если тебе не нравится, как я люблю, то хуль ты тут еще делаешь, Вил? — Он им кольца заказал, — тем временем шепчет Давид на ухо Лали. — Всем троим. Мне эскизы показывал. И вроде, они должны вот-вот быть готовы… — Ты опять говоришь только о ней, заметь, — в ответ цедит Даффи точно так же, как сейчас это делал он. — А для меня бы хоть что-то из этого сделал? Ты все время только с ней. И я говорила, блять, не о твоих друзьях, а о тебе. О том, как легко ты заявляешь, что любишь, и как легко после этого начинаешь раздражаться и ненавидеть, если тебе хоть что-то не нравится. Не нравится, как я себя чувствую. Я тебе нужна только тогда, когда надо вдвоем отсосать? Или только тогда, когда убиться хочу? Видимо, из чувства вины, а не потому, что реально любишь. Ее ты тоже обязательно возненавидишь, стоит ей хоть немного проебаться. Это не любовь, а просто проблемы с головой, Серафим… Очевидно, что Виола хочет изрыгнуть ещё тысячу и одну гадость, но… в этот момент она слишком сосредоточена на Кайнове. Сама стоит близко, рыча ему практически в лицо. Вокруг тьма, и от злости зрение становится буквально туннельным, блокируя боковое… Потому Алене и удается подкрасться незаметно. Она вцепляется Даффи в волосы, рывком оттаскивая от Серафима. Виола взвизгивает, пытается ее от себя оттолкнуть, упирается руками в лицо, царапая щеку длинными черными ногтями, но Михеева применяет запрещенный прием — пропускает совсем небольшой разряд тока через ладони. Не сильный, не смертельный, не до фигур Лихтенберга, но достаточно ощутимый, чтобы стало больно. Виола вскрикивает громче, невольно Алену отпуская, и валится задницей на мокрый асфальт. — Паскуда-блядина-говнина-тварина… — не может угомониться Михеева, но ее успокаивает подоспевшая Лали. Лапина ласково гладит ее по спине, шепча что-то про то, чтобы она не ломала об эту нормиску новенький маникюр, но Алена все равно не сдерживается от того, чтобы смачно плюнуть. Попадает, конечно, рядом на асфальт, но, к сожалению, уж меткость она никогда не отличалась. — Надеюсь, ты не выйдешь из Коптево и попадешь в Закулисье, шваль тупая. Но Виола все равно кое-как поднимается на ноги. Внутри — бездна тотальная, внутри — пульсирующее болью сердце, что покрывается трещинами, из которых только гниль и сочится. Губы дрожат, тушь течет из-за слез, что сдержать не удалось. Она старается ни на кого не смотреть, старается спрятать искаженное гримасой боли лицо и просто… разворачивается в обратную сторону, убегая в неизвестном направлении. Очевидно, что снова в лес. Конечно, за ней никто не бежит. Давид, исключительно из соображений благородства, ловит себя на том, что надо бы вызвать ей такси, но… понятия не имеет, куда ей его вызывать. В своем доме Даффи он видеть не желал. Серафим матерится, на чем свет стоит. Но вместо того, чтобы догонять Виолу, он подлетает к Алене. На бледной щеке остались красные следы, и на контрасте с тем, какая брань из него лилась, Серафим так нежно гладит ее по коже, повторяя контур. — Сильно болит? — спрашивает Кайнов ласково. — Ну ты куда полезла, не надо было… — Серый, выдыхай главное, — подает голос Федя. Видно же, что его колотит всего. А это он еще не знал про те самые кольца… — Рано или поздно оно бы случилось. И хорошо, что рано. — Да сука! — снова взрывается Серафим. — Я разве скрывал? Да, сука, у меня проблемы с головой. Прям официальные. Я, блять, ебучая мечта психиатра, по мне методички можно писать. Но блять. Я умею любить. И я люблю. Просто… И затыкается, сгребая Алену в медвежьи объятия. А все равно в голове это крутится, как заевшая пластинка. Вот тем криповым голосом, которым Алене в тик-токе инструкции по выживанию диктуют. — Я тебя не возненавижу, — шепчет он глухо Михеевой в волосы. — Никогда. Он же, блять, все свои проебы осознавал. Но… это означало, что он не заслуживал любви? И даже сейчас-то Виолу не оскорбил. А в ответ услышал… — Я тебе верю, — пищит Алена, в ответ обнимая его крепко-крепко. — Вот ваще всегда, ты же блин не бздун какой, это она ебанутая, зуб даю… В ахуе даже малыш Пип. Он озадаченно хлопает своими маленькими глазками, а потом… просто зевает, подтверждая, что похуй на Виолу даже ему. Лали перемещает щенка в свою сумочку, в которой сразу настелила всего мягкого и теплого на случай, если тот захочет поспать — гуляют они, как минимум, уже часа три, а потом и сама прижимается к Давиду, предлагая: — Не знаю, как вы, а я все равно хочу на крышу. Нам всем завтра ехать на испытание, так что… Фис, Федь, последите за Пипом, пока нас нет? В первоначальном плане это должна была сделать Виола, но теперь ее, очевидно, впустят только забрать вещи. Жестоко? Возможно. Но раз она такая самостоятельная девочка, то пусть и додумается вызвать себе такси и переночевать в каком-нибудь отеле. — Вообще без б, — соглашается Крылова. — Мы сами заберем, чтобы вас не утруждать. Только там скажите, сколько раз кормить и всё тому подобное… И наконец и сами вспоминают, что абсолютно у каждого скачено волшебное приложение Yandex.Go. Машины приходится заказывать сразу две, потому что их осталось шестеро, но водителям бизнес-класса нормально. Едут через тоннель за Красным Балтийцем, там — до Сокола и дальше по Ленинградке. Прямо до знаменитого дома Авиаторов, что в народе прозвали «Сороконожкой» из-за креативного архитектурного решения — дом реально стоял на ножках. В пути Лали умудряется немного подремать на плече у Давида — утомилась и сама, однако, при предложении отправиться домой активно протестовала. После темного леса отправиться на уровень примерно шестнадцатого этажа дома, находящего близко к центру в очень удачной точке, откуда открывается вид на Москву как на ладони, — ахуительный контраст. Алена, которую только отпустила злость, уступившая место особенной нежности к Серафиму, опасается, что им долго придется ждать, пока хоть кто-то выйдет из подъезда, чтобы попасть внутрь, но Анфиса оказывается изобретательна — ещё довольно давно она намутила универсальный магнитный ключ, подходящий к большинству домофонов. Федя смотрит на нее с такой любовью, словно и не знал об этом раньше. Внутри два лифта, и приходится по-долбоебски вызывать несколько раз, чтобы дождаться именно большого — в мелкий они бы поместились максимум вчетвером, и то если бы набились туда, как кильки в банку. И вот… финальный самый высокий этаж. Подъездные лестницы у этого дома прятались в тех самых опорных ножках, и чтобы пройти к ним, приходилось миновать выходы на шумное Третье Транспортное кольцо, которые огораживались лишь хлипкими чуть ржавыми прутьями. Ад для тревожника Давида. Зато наверху, у самой крыши, не нужно идти через чердак, как было у большинства домов — за железной дверью с сорванной бумажкой «опечатано» имелся прямой выход. — Н-да, мне кажется, или тут прибавилось проводов? — цокает языком Анфиса. Эта крыша была хороша тем, что ограждения на краях были высокими и широкими. Но из-за этого ни черта не было видно, и приходилось забираться по лестнице на небольшие возвышения в центре над каждым из подъездов. А вот чтобы пробраться к ним… Приходилось играть в акробатов, то пригибаясь, то перескакивая через препятствия в виде линий проводов. И ладно девчонки, ладно Серафим и Давид, рост обоих дай бог достигал ста восьмидесяти, а вот Федос… — От души душевно в душу, епта, — ворчит Ефимов, пока пробирается через ебучие провода. С теми, которые были протянуты снизу, проблем еще не было, но сверху — это пиздец. И хотя Алена, чувствующая движение тока, уверяет, что его не ударит, Федос все равно осторожничает. Вспоминается франшиза «Пункта назначения», как минимум. Серафим, увидев край крыши, рвется по нему походить, но его останавливают хором. Вскоре, сквозь гору проводов и адские мучения, они добираются до нужного возвышения, и тогда Федя и вздыхает, что, по сути, можно было срезать — там путь был труднее, но при этом быстрее. Им решают воспользоваться, когда пойдут обратно… И вот здесь наконец пригождается внушительный Федин рост. — Не садиться! — командует он, первой беря Анфису подмышки и просто ее поднимая, чтобы могла залезть. — Письки свои отморозите, цистит лечить дорого! Таким же образом наверх отправились Алена и Лали, с которой Федя обращался особенно аккуратно. Чтобы самому забраться наверх, ему оказалось достаточно всего трех ступенек ледяной металлической лестницы, дальше — просто перебрался к девочкам. — А вы сами, — невозмутимо бросает Ефимов Давиду и Серафиму, усаживаясь на металлической поверхности так, чтобы Анфиса могла устроиться у него на ногах. — Как-нибудь. И если Серафим наверх буквально взлетает, пролезая под проводами и чуть не врезаясь в них головой, Давид долго тупит. У лестницы были широкие ручки, но маленькие тоненькие ступеньки. Чтобы подняться к остальным, надо было либо ломиться через провода, как Серафим, либо пролезать под круглой перекладиной, что тоже не внушало доверия. А какие непередаваемые эмоции были, когда Давид немного поднялся и посмотрел вниз… Корячится он долго. И пока Лали не понеслась сама спасать возлюбленного, Федя с Серафимом в две руки подтягивают его, помогая подняться. Наконец вся компания в сборе, и тогда Ефимов являет содержимое своего чудо-рюкзака. — Клубничный чай для Лалечки, — перечисляет он, доставая розовый термос. — И Аленке, если хошь. Еще есть клубничный ликер… — А это уже готовилась Анфиса. Знала, куда идут. — И самогон. Чисто греться, а то нам еще отсюда потом слезать. А, а еще есть еда… И, страшно довольный собой, даже куртку расстегивает, чтобы Анфиса могла прижаться ближе. Федя-то тут мало того, что самый продуманный, так еще и самый теплый. — Настало время охуительных историй? — предлагает он, пока детектив Пип из сумки тщательно изучает суперносом все, что было явлено из рюкзака. — Так точно, — усмехается Анфиса у него на коленях. — Начнем с лучшего? — Сломанный хуй?! — хлопает в ладоши Лали, в свою очередь размещаясь на коленях у Давида. — Пожалуйста, да! Я же не знаю подробностей этой легенды! Так она заодно закрывает ему обзор на мерцающую вдали Москву-Сити, рядом с которой возвышались те самые «Capital Towers», ужаснувшие их всех в прошлую групповую прогулку. — Че-е-е? — округляет глазища Алена, тоже забираясь уже на Серафима. — Фиса-а-а, ты обидела писюнчик? — Да он сам! — хохочет та в ответ. — Короче, мы с Федей ебались раком, ну и он что-то разошелся прям… Когда в очередной раз вышел, то обратно уже не вошел. Промахнулся и хуйнул прям в бедро, в кость и попал. Все, что я помню дальше — он поменялся в лице, погрустнел, лег под одеяло и так страдальчески протянул, что хуй — это последнее, что у него было… Ну, я решила посмотреть, а там все иссиня-черное… Это ж ещё накануне моего знакомства с его мамой случилось, а она как давай звонить… Этот детеныш сказал ей, что получил травму, та запаниковала, он и выдал, что… у него травма полового члена. В итоге хер сломал Федя, а плакала я, потому что не знала, как его маме теперь в глаза смотреть. А ещё он додумался пойти ко врачу только на следующий день, когда хуй стал похож на эмодзи баклажана и продолжал болеть. Там все практиканты уссались и в меня пальцами тыкали… У меня фотка есть, как он в кровати с пакетом замороженных овощей на яйцах лежит. Показать? — Не-е-ет, несчастный писюнчик… — умирая со смеху, тянет Алена. — Я в восторге! — подхватывает за ней Лали. — Дави-и-ид, а мы ведь тоже недавно в этой же позе… ну… — Оке-е-ей, плюс одна фобия! — восклицает Давид. И что-то прямо аж… прочувствовал. До мурашек. — Отныне никакого рака. Я умру, если увижу свой член посиневшим. — Нет, знаете, что самое охуительное в этой ситуации? — интересуется Федя. — Сама себя закрасила аж в три слоя, а я там в чем мать родила. Замороженные овощи вокруг хуя и жопная щель. А она такая довольная… Их синхронный хохот спугнул даже случайно залетевшую на крышу птичку. Серафим успевает только мельком стрельнуть на нее глазами, но он не придает значения тому, что это была ебучая ворона. А зря. Хаос намекал. Вместо этого он особенно сыплется, вопрошая: — Ты типа реально зацензурила свои сиськи, которые видел даже я? — И под вопросительным взглядом Алены поясняет: — В сериале ж. Она в «Трудных подростках» чуть ли не каждую серию ебалась с кем-нибудь. Даже я охуел. — Отличный сериал, между прочим! — возражает Федя. — Великолепный сюжет, яркие герои, животрепещущие темы… Давид же мысленно записывает «Трудных подростков» в список того, что он никогда не будет смотреть. Чью-то грудь, кроме Лали, он категорически отрицал. — Да он из-за сисек и сел смотреть, — отмахивается Серафим. — Короче, как это было! Это был концерт… Че получается, три года назад? Я приперся петь «Некуда бежать», и мы были вдвоем, потому что Андрюша задушнил. И уже надо выходить, а я вижу, что там в випке Анфиска сидит. Ну и я ему говорю… а потом пришлось экстренно слюни подтирать. — И нет, мне не стыдно, — вклинивается сам Федя. — И потом чисто картина маслом… Только допели, все закончилось, еще нихуя не убрали. А этот несется в випку и такой прям орет… «Классные сиськи!». И кого-то это напоминало. Поэтому сейчас Серафим, гладя Алену по животу, объявляет: — Я считаю, что знакомства, начавшиеся с секса, самые легендарные. И тогда вступает Давид. Разминает пальцы, хрустит шеей и с самым важным видом говорит: — Что ж, молодежь. Тогда вам пора узнать историю, как я продал девственность за медовик. — Да не был ты девственником, — смеется Лали на его коленях. — Чем я, кстати, до сих пор возмущена. Ты должен был ждать моего появления и хранить себя, а не всяких там дрючить… но ладно. Вышло всё равно ахуенно. Мы тогда только познакомились. Вот тогда снимался мой двадцать второй сезон «Битвы», я на съемной хате жила в хрущевке с Иркой и Череватым. Была фанаткой ГСПД… Хотя кому я пизжу, я и сейчас фанатка. Но короче — я ж в его чате тусовалась. На свою беду он мне ответил, мы перешли в личку. Ну и какое-то время общались по сети, и он мне пообещал кое-что. Первая наша встреча состоялась около моего ментовского участка, когда я работала ещё между съемками. И картина маслом — менты все, от рядовых до полковника, стоят на парковке, курят, угарают чета… и тут я, молодая сержантка, выхожу на улицу вся такая в форме и с тортом. Вижу Давида и на всю улицу ему воплю: «помнишь, ты обещал мне свою девственность за медовик?». Они все оборачиваются, на него смотрят… Не знаю, как ты, зай, от меня после такого не слинял, а продолжил со мной… дружить. Потом-то она ещё и с Владом сошлась, и Давиду с того сентября пришлось ждать ее ещё… до самого мая следующего года. Девять месяцев, получается. Как ребенка прям. — В защиту Давида скажу, — деловито поднимает указательный пальчик ржущая Алена. — Что когда торчащая я ебалась с Симой и, как выяснилось, Юрцом, чего лично я не помню, Давид на меня даже не смотрел. Федос тоже. Точняк вас ждали, девчонки. — Ага, будем считать, что все бабы до нас были лишь тренировкой, чтобы не позориться перед нами, — прыснув со смеху, соглашается Анфиса. — Мне теперь даже жаль, что самое охуительное в нашей истории — это мефедрон, — вздыхает Серафим. — Но зато типа… у нас есть шанс переиграть вас в новой истории. Епта, как зафилософствовал. — Ну, зато мы вас всех обыграли в замужестве, — справедливо замечает Давид, но и тут Кайнов его перебивает: — Да нихуя. Вы не считаетесь. Типа… вы не можете быть не женатыми. От этого вселенная бы схлопнулась и Апокалипсис бы раньше времени случился. — Факт, кстати, — поддерживает Федя. — Вы пока в разводе были, даже как будто мир темнее был… Так че, выпьем за то, какие мы восхитительные? — Не-не-не, — снова встревает Серафим. — Мы это… пиздатые. И пока все заливаются истеричным хохотом, Кайнов сам себя ловит на том, что на Алену смотрит… по-особенному. Ярко представляет колечко, эскиз которого сочинял сам, на ее пальчике, и, держа руку на ее животе… как однажды в ней тоже начнет развиваться новая жизнь. И у них типа… будет семья. Прямо как вот у этих двух сладеньких женатиков, которые реально были созданы друг для друга. И Серафим даже не знал, что в его идеальном будущем не будет места для одного человека. *** А в то время, когда оставшаяся шестерка вайбовала на крыше, в Тимирязевском лесу оживала «1984», которую так кстати вспомнил Давид, когда они только выдвигались. Чего добивалась Виола, когда ринулась обратно в лес? Что за ней пойдет Серафим. Что он окликнет ее, что, матерясь, догонит, пусть даже грубо развернет к себе, но в итоге… крепко обнимет. Но вместо этого Даффи, надрывно рыдая, шла все дальше в полной тьме. Насколько она запомнила их путь, ей предстояло идти прямо, потом направо, налево и прямо, и снова направо — именно там был тот первый вход. Но на деле… не так уж ей хотелось выйти. Потому что… блять, куда она пойдет? Как ни в чем ни бывало вернется в квартиру Давида и Лали? Поедет одна в какой-нибудь отель? Или того хуже — к строгим родителям, что всегда осуждали ее новую компанию и Кайнова в частности? И, казалось, сама Смерть услышала ее. Потому что тот самый мужик, которого они видели, тот криповый человек в черной толстовке, вдруг снова отделился от теней, выходя под полосу белесого лунного света. Виола, увидев его, резко затормозила, и даже рыдания вмиг стихли, но ком в горле надулся пуще прежнего — и если до этого он душил ее от внутренней агонии, то теперь… его приумножил страх. Почти животный ужас. Сердцебиение задолбило в ушах. Потому что уже в следующее мгновение за этим мужиком вышли ещё трое. Все как на подбор — черная одежда, кто-то в толстовках, кто-то в простых потертых кожанках… но очевидно, что они ориентируются в лесу гораздо лучше и окажутся поворотливее Виолы в белом и маячащем даже в темноте пуховике. Все четверо просто стоят, не шевелятся. Смотрят на нее из-под капюшонов, от чего волосы дыбом встают. Но ещё хуже становится, когда они поочередно подают голоса, в которых отчетливо слышится южный акцент: — Э-э-у, красавица, а я тебя уже видел! — Что же такая цыпа делает тут одна? — Куда друзей дела, а? — Да вы че, братаны, так же гораздо лучше… Долбанные мигранты. Даже по их и без того неразборчивой речи становится понятно, что они еще и вмазанные. Должно быть, закладки и искали… Даффи еле переставляет ноги, двигаясь спиной назад. В рыданиях она совсем не следила за дорогой, но, судя по всему, успела пройти примерно половину пути, и это означало… что она примерно в середине леса. Вокруг нет ни фонарей, ни камер, ни людей. Ори, не ори… никто не услышит. И она пытается бежать. Резко разворачивается, сипло дыша, несется обратно в сторону выхода, но… снова подводит грязь. Грубые ботинки скользят по ней, тонут, как в зыбучих песках… Виола падает четко лицом в самое черное месиво. Возможно, она повредила нос, потому что его пробивает болью до искр из глаз, и, кажется, на лице появляется горячая кровь… Или это все еще слезы? И в этот же момент слышит, как чужие тяжелые берцы топочут по земле. Пытается подняться, глупо хнычет и громко вскрикивает, когда ее опять хватают за волосы, рывком ставя на ноги, что все равно подкашиваются от паники и боли. — Ну че ты, че ты, а, — хрипит один ей на ухо, обдавая его мерзким жаром, и даже в разбитый нос дает запах нечищенных зубов, пока остальные трое мерзко гогочут. — Че ломаешься, овца? И все, что происходит дальше — ебучий хоррор. «Я плюю на ваши могилы», только, блять, без арки мести. Потому что и мстить-то будет некому — эти доведут дело до конца. Виола ощущает холод. Зубы стучат, когда один по-прежнему ее держит, с другие трое в шесть рук стаскивают с нее одежду. Пуховик рвут ножом, блядской бабочкой, то же делают и со свитером, с лифчиком, частично с джинсами, со всем бельем… А потом следует боль. Ей крутят руки, грубо валят на колени, раздвигают ноги, обездвиживая. Даффи кричит, вопит, пытается кусаться, но ей затыкают рот кляпом из ее же собственного белья. Брыкаться нет сил, когда ноги придавливают тяжелыми подошвами почти до хруста в костях. Больно. Больно-больно-больно. Они делают это по очереди, грубо и вероломно. Смазки никакой нет, и у Виолы появляется ощущение, словно ее просто… рвут. Но последний оказывается самым креативным — он выбирает другое отверстие. Ее глаза разъедает солью слез, потому что теперь, когда появляется ощущение, словно ее заживо раздирают, словно от резкого темпа у нее вот-вот вывалится кишка, становится очевидно, что по бедрам течет кровь. Когда ублюдки начинают спорить, она лежит на холодной сырой земле без возможности пошевелиться. Смысла даже и… не видит. Все самое страшное уже произошло. — Еба, ты конч бля что ли, мы не можем эту пизду отпустить… — А если тут бросим, ее по нашей конче и найдут, уебки! — Да кому пользованная шмара нужна? И вот тут подает голос сама Виола. Тихо-тихо сипит сквозь слепящие глаза слезы: — Уб… убейте… убейте меня… просто убейте… п-пожалуйста… — Та хуй нас в базе найдут епта, — выдает окончательный приговор один из них. — Съебем из их бомжатской столицы на время, у нас же и регистрации нихуя, для них нас не существует… Но «пользованная шмара» все равно вызывает отвращение. Религия им не позволяет воспринимать ее за женщину после случившегося — даром, что сделали все сами. Труп найдут с утра. Раздетый, задушенный и нанизанный за ржавый железный забор, ограждающий одну из центральных дорожек, где так любят выгуливать собак… *** Однако утро в квартире Давида и Лали начинается вполне мирно. После щедрой на эмоциональные качели ночи все спали почти что до последнего, кроме Деймура с его бессонницей. Именно поэтому он и застал, как Серафим на крыльях любви унесся «по делам», заверив, что вернется к пробуждению девочек. Давид-то быстро понял, что у него там за дела. Поэтому то, что Серафим в итоге задержался, сам для себя объяснил тем, что он нашел Виолу в каком-нибудь отеле и уже вручает ей свое… «дело». Повздыхал, конечно, но, в конце концов, это дело Кайнова. Если решил быть султаном при двух женах — без проблем. Но в итоге именно ему пришлось успокаивать подорвавшуюся от испуга Алену, которая не нашла Серафима и после его последнего ухода в никуда знатно перепугавшуюся. — Спокойно, — заверяет ее Давид. — Он просто поехал забрать сюрприз для тебя. Все хорошо, Ален. Тебе понравится… Но затихает Михеева только тогда, когда к ним присоединяется Лали. Пока она убеждает Алену, что все хорошо и ей не о чем волноваться, Давид хозяйничает по кухне, готовя завтрак. Ничего умнее яичницы не придумывает, но, чтобы девочек повеселить, вырезает из вареной колбасы сердечки, заставляя Пипа страшно негодовать, что ему достались только дурацкие камушки. А пока яйца жарятся, одной рукой Давид листает телеграм… В чате сегодня подозрительная активность. Сообщения сыпались и сыпались, и он даже не сразу вдупляет, о чем речь, пока не приходит сообщение от менеджера. «Давид, у вас все хорошо? Вы дома?», — вопрошает она в первом. Следом летит второе: «Ты главное не показывай Лали, но…». И молча кидает ссылку на новость. Давид с грохотом переворачивает сковородку, чудом не окатив ни себя, ни Пипа горячим маслом. А в это же время Серафим как раз парковался, вернувшись домой. В гламурном пакетике лежали три коробочки с красотой, и он был так странно… взбудораженно-счастлив. Ну вспылили вчера. Оба. Но сегодня все должно наладиться, да? Он только найдет способ связаться с Виолой, и вот тогда… Лежащий на сидении телефон разрывается трелью. Номер незнакомый, а у него уже были восхитительные истории с тем, как ему названивали фанатки, но Серафим все равно принимает вызов, ошибочно считая, что это Виола, у которой сел свой телефон, и она сейчас с чьего-то другого попросит забрать ее. В трубке раздается настоящий женский вой. — Ты! Ты-ы-ы!!! Ты чертов ублюдок, чтоб ты сгорел в аду! Моя дочь… моя дочь… моя доченька… Жозефина Эдуардовна Даффи вместе с мужем, Райаном, встретила свое утро звонком из полиции и… приглашением на опознание. — Ты просто сволочь!!! Желаю, чтобы с тобой и твоей уродиной сделали то же самое, что и с моей доченькой!!! Райан Даффи — такой же наследный кельтский друид, как и его дочь. Даже более уважаемый своими богами, что… так охотно поделились с ним обстоятельствами. Теперь родители Виолы знали все. Они знали, почему она без предупреждения сорвалась в Ирландию, почему столь же стремительно вернулась. Знали о немыслимой связи втроем не только с ненавистным ими Серафимом, но и осужденной наркоманкой Аленой. И главное… знали, почему их дочь убежала одна в лес и что с ней случилось. — Их было… их было четверо! Она же… она была такой хорошей девочкой, пока ты, ничтожество, не появился в ее жизни! Ты ее обесчестил, а потом просто бросил, даже не попытался… и не подумал… что ее нельзя отпускать, что ее нужно спасать… они же… вчетвером ее… Они ее изнасиловали, ты, урод, слышишь?! Они ее… и туда, и туда… на забор нанизали, как какое-то животное! Это должен был быть ты! Или шлюха твоя! Это все из-за тебя… из-за тебя… Телефон падает из предательски ослабевших пальцев. Из динамика слышно, как Жозефина продолжает визжать, проклиная его, на чем свет стоит. То кричит, то скатывается в плач, посылая на его голову все небесные кары. Серафим не слышит. Внутри так… холодно, блять. Она же думала, что он за ней пойдет? Потому пошла в лес? Но он… даже не подумал. Алена бросилась его защищать, и это вырубило все остальные мысли. И Виола же умная, ни за что бы не поперлась в темный лес одна, особенно когда они уже видели какого-то подозрительного хмыря… Она была умной. Заледеневшие пальцы лезут во все тот же гламурный пакетик. Забавно, что Серафим безошибочно достает именно нужную коробочку. Серебряные линии переплетались с каким-то голубым камнем, создавая иллюзию морской пены. Камень этот был отполирован почти до прозрачного, но все равно сохранял свой голубоватый оттенок. Он хотел подарить Виоле море. А вместо этого подарил мучительную смерть от каких-то блядских выблядков в темном лесу. В одиночестве. Ей… ей же было страшно, да? Ей было очень страшно. И… одиноко. Он вываливается из машины, как пьяный. Даже не замечает, что, выползая из нее, ногой просто раздавил все еще надрывающийся телефон. Блядские кольца в бархатных коробочках летят в карман, а гламурный пакетик остается на сидении. Серафим забирает все три. Сам не знает, зачем. Путь до дома проходит в бреду. Сам не помнил, как поднимался в лифте, как шел до квартиры. Осознанность возвращается, когда на пороге его ловит Давид, удерживая от падения. Сам Деймур — аж белый, такой же растерянной выглядела Алена. Мимо пролетает Лали. Лали страшно рвет. Даже малыш Пип притихает в углу, лишь робко виляя хвостиком. — Сим, давай, дыши, — почти умоляет Давид. Они… тоже уже знают, да? — Просто дыши. У него под рукой пытается пролезть Алена, чтобы Серафима перехватить, и Давид страшно благодарен — состояние Лали беспокоит его больше. Но в этот момент Кайнов вдруг предательски шарахается от Алены, долбясь затылком об входную дверь, и лихорадочно шепчет: — Нет, Ален, не трогай, я… Я тебя тоже… я тебя тоже уничтожу… Я всех только уничтожаю, понимаешь, да? Морриган права была… И Виола была… Я ж, блять, монстр какой-то, я… — Это не ты! — пищит Михеева в ответ, все равно прорываясь вперед к нему. — Сим, это не ты! Свалить в лес был ее выбор, блин! И если уж кого-то винить, то… это я ее ударила. Она сбежала из-за меня. И сама аж на колени падает, чтобы его ноги самой крепкой хваткой обнять и прижаться щекой к бедру. Чтобы не упал. Чтобы не убежал. Чтобы не оттолкнул. — Сим, Симочка, это же не мы… не мы ее… Это уродцы какие-то, это… Ей Виолу… даже жаль, да. Потому что подобная смерть — главный страх любой девушки. Через пару дней, по их возвращению с испытания, Даффи должна была отмечать двадцатипятилетие. Она была на год младше Лали и Алены, на два Анфисы. А теперь… Ей навечно останется двадцать четыре. Кто-то из зевак, ожививших городской лесопарк по утру для выгула собак и пробежек, умудрился сделать фотку. Ее блокировали во всех соцсетях, куда сливали, практически мгновенно, но… По нужному запросу найти оригинал удалось. Черные отметины на шее. Сломанный нос. Навеки застекленевшие глаза. Слишком бледное голое тело, кровь на бедрах. Очень, очень много. Про изнасилование точной информации ещё не было — криминалисты не могли подобное рассекретить сразу, но… Это было очевидно. И Алена, прекрасно знающая мужскую жестокость, догадывалась, что… Нелюди не ограничились только… Но при всей жалости к той, что жила с ними последние пару недель, куда важнее Михеевой был Серафим. — Си-и-им… ты… только не бросай меня… пожалуйста… не уходи… ты ни в чем не виноват… В этот момент у него внутри все холодеет пуще прежнего. Давид ретируется, совершенно правильно выбирая между снова сорвавшимся другом и беременной женой Лали, и когда за ним закрывается дверь, на этом же месте Серафиму чудится изуродованная тень Виолы. Он бы свалил это на происки Морриган еще буквально пару дней назад, но нет. Сейчас это были проказы предательски отъезжающего разума. Пять, да? Для ровного счета? Юбилей? В этот раз, герой-спаситель, уже не спас. И кажется, что тень Виолы его осуждает. Ненавидит так же, как и ее мать, когда Серафим непослушными пальцами цепляется за худенькие локти Алены, поднимая ее с колен. А потом к себе прижимает так, что кости должны были бы трещать от такого соприкосновения. — Ты чего, дурочка? — переспрашивает Кайнов. А язык-то еле ворочался, и голова кружилась, пока в голове все навязчиво крутилось… Что он просто больной психопат. Что он не способен на любовь. Что это из-за него все случилось. — Ты давай даже не думай, поняла, да? Нет, мышонок, я не… Я… Тень Виолы тянет к нему руки, и Серафим сам не понимает, что прижимает Алену еще крепче, как будто защищая. — Я ее не отдам, поняла? — рычит Серафим в пустоту. — Я ее не отдам, не отдам, не отдам… А ей тоже так говорил, да? Изо рта вырывается какой-то животный вой. В голове — каша, рой жужжащих пчел. Или как в тех тик-токах ебнутых, где ты проглатываешь змею, а она пытается вырваться. Он виноват. Он виноват, потому что дал уйти. Потому что не попытался найти. Потому что вообще… довел до такого. Серафим виноват, но Алена не виновата. И он… он должен… он должен ее защитить. От всего защитить. Он должен… он должен… — Посмотри на меня, — почти шелестит Серафим. Все вокруг расплывается, словно помехи, но лицо Алены он видел четко. Только светлые волосы иногда сменялись черными, и Серафим почти рычит, когда со всего маху бьет себя по лицу. — Уйди, блять, уйди!!! И снова — в пустоту. Кажется, что если сейчас она не уйдет, то Серафим окончательно сойдет с ума. И потому он трясущимися руками снова попадает на нужную коробочку. В ней — кольцо, ободок которого выполнен в виде молнии. Розовое золото было полностью усыпано мелкими бриллиантами и сверкало, как диско-шар. Он ловит правую руку Алены, и вопреки тому, как его колотит, надевает кольцо на безымянный палец особенно бережно. И ладонь ее сжимает, лихорадочно повторяя: — Я же тебя… люблю… Я просто… я только все разрушаю… Понимаешь, да? Она должна была умереть тогда… И если ты… А кольцо сверкает. Серафим больше не ощущал присутствия видимой лишь ему одной Виолы. И теперь на Алену смотрит с таким ужасом, но вместе с тем… любовью. Абсолютной. — Не умирай. Пожалуйста. Не уходи, не уходи, пожалуйста… Я уже, блять… я просто… Я с ума сойду… если ты… тоже… — Си-и-им… — а она в ответ просто вновь крепко-крепко к нему прижимается. — Я от тебя никуда не денусь никогда-никогда. Вот не заставишь, даже если сам от меня взвоешь… Правда-правда. Я тебя оч оч сильно люблю… Алена ведь раньше никогда любить и не умела даже. Была в этом уверена на все сто. Кирилл не был ее любовью, например. Какой-то больной привязанностью — возможно. Но суть была не в том, что ей был нужен именно он, как человек. Ей нужен был рядом хоть кто-то, а покойный муж заодно был ходячим доказательством, что Алена — хуевый человек, не заслуживающий хорошего отношения. Простое продолжение того, к чему она привыкла со своими родителями. И только с Серафимом… все было совершенно иначе. Даже вот тогда, пять лет назад, пусть он и не воспринимал ее всерьез. Она тогда, наверное, тоже. Не понимала и не осознавала ничего ещё просто. Но им всегда было вместе хорошо. И в наркотическом угаре, и в нормальной, даже почти здоровой обстановке. Ведь то, что она Юру не воспринимала, Серафимом его звала в мире такой ебнутой Михеевой что-то да значит? То, что годами его помнила, даже кошку в честь него назвала после одного из самых травмирующих событий в жизни… и даже то, что, едва встретив, дозировку метадона сама выбирала, кислотой делиться не хотела. Не из жадности ведь, а именно из… заботы. Так выглядят настоящие чувства в ее мире. А теперь на ее пальчике блестит просто невероятное колечко. И сейчас, в отличие от случая, когда то же самое с ней сделал Кирилл, ее угашенное хлипкое сердечко… прям долбит. Алена отстраняется, но недалеко — сама на Серафима засматривается, а потом принимается почти лихорадочно зацеловывать его лицо. И как раз в этот момент из ванной показывается Лали, а следом за ней — поддерживающий ее Давид. Ей, блять, не повезло увидеть ту самую фотку в телефоне у Михеевой. И теперь Лапина казалась ещё более бледной, почти серовато-зеленой, чем когда ее просто токсикозило. — Сим… — сипит она. — Ты… в порядке?.. Им же сегодня ещё на испытание, сука, выезжать. Лететь до Екатеринбурга, а оттуда — ехать в Тагил… И в этот раз просто поменяться с кем-то не выйдет. Во-первых, никто, кроме Ангелины, не согласится… а во-вторых, никому бы уже не дали. Их компания принесла проекту слишком много проблем. И как раз в этот момент у обеих присутствующих девушек вибрируют телефоны. Лали про свой совершенно забыла, а он, как выяснилось, болтался в кармашке домашнего халатика. У Алены ее лежал в кармане пижамных штанов. Подобный синхрон в моменте пугает, но… когда они переглядываются, смотря в экраны, то понимают, что писали им разные люди. — Глеб бля, — охает Михеева. — Пиздец, я от него вестей уже пару месяцев не получала. — А меня отметил в тик-токе Слава КПСС… Пошто… Он периодами репостил. Снимал и свои видео. И вот сейчас вышло одно из них — и, кажется, плевать ему, что аккаунт у Лали Давида один на двоих. Лапина открывает пришедшее уведомление, и там обнаруживается Слава в ее мерче — в той самой футболке, где спереди был принт с ее еле прикрытой грудью. И ещё звук вставлен: «вот если б у меня такое было… я бы был королем ебаного мира!». Так взбудоражило, что она «Космос» без него пела, да? — Его опять бросила Куромушка и он вспомнил про мою жену? — фыркает Давид, заглядывая ей в телефон. С момента конфликта Антихайпа и Стадиона у Славы периодически случались обострения. Давида он по имени даже не называл, но даже после объявления войны периодически вбрасывал: «Лалечка, с днем рождения!». На рандоме вбрасывал свои фотки рядом с ее баннерами — Давида на канале заблокировал давно, но зато Лали призывал частенько, аж отмечал. Не менее любимой темой было на разных интервью рассказывать, какая Лали замечательная и что жена — это единственное хорошее, что осталось у «Стадиона». Тут не придерешься, конечно, но… И именно поэтому сейчас Давид мягко перехватывает телефон Лали, чтобы зайти в комментарии. И сначала вбрасывает провокационное «Ты же знаешь, что ты сталкер». Это было строчкой из песни «Сталкер», которую он писал для Лали, и… Понятно же, кому посвящено. А следом летит более красноречивое: «Иди нахуй, Слава». С сердечком. Господи, прости Давида, он не хотел быть злым. Но потом у него снова вибрирует собственный телефон. Давида теперь передергивает втройне — не только от самого факта, что градус социальной активности уже был превышен, но и потому, что это опять кто-то из команды кидал ссылку на уже прочитанную новость. Но зато Давид замечает, что времени уже… весьма так много. — Поехали? — аккуратно уточняет он у всех присутствующих. И если девочки на него хотя бы смотрят, то Серафим даже не реагирует. — А это… Ален, ТДД или аж сам Фара? — Глебыч? — заторможенно переспрашивает Кайнов. — Ага, ТДД, — отзывается Михеева, глядя на каждого поочередно, но больше всех — на Кайнова. — Фара стал слишком хорошим мальчиком с тех пор, как женился. А с этим Глебушкой мы же все эти годы общались… Ну, торчали, очевидно. В последний раз он собирался опять в рехаб лечь. Хз, видимо, не лег… Забавно, что Викторов долгое время близко общался с Серафимом, но за это время они с Аленой так и не пересеклись. Последние два года же, как Кайнов перестал употреблять следом за своей компашкой, и их общение с Глебом сошло на нет. А вот Михеева продолжала с ним дружить. Он даже выступал одним из ключевых свидетелей по ее делу — выступал на суде, мол, во всем виноват Кирилл, а Алена — жертва обстоятельств… — Он написал, что в Москву пригнал, — продолжает она. — Походу не знает ещё, что мы с Симой снова вместе. Еще одного нарика им только не хватало, блять. Хотя забавно, конечно, что Глеб в свое время отымел Диану Астер, с которой сейчас с горя после отказа Виолы мутит Олег Шепс. Девочка не уважает себя даже сильнее Алены — она хоть решилась своего обидчика замочить, а та согласная и на сокрытые отношения, и бросалась защищать Викторова, когда тот из рехаба публично писал о ней гадости. — А давайте просто со Славой их стравим? — устало предлагает Лали. — Два торчка, которые друг друга ненавидят… — Глебушка нормальный, — возражает Алена. — Ну… Когда трезв. Иногда. Бывает. — Глебушка, — повторяет Серафим с глухим фырканьем. С Викторовым было весело. Они кутили, чуть ли не в десна сосались, торчали, записывали фиты. Половина фанатов их даже зашипперила, плодя эдиты и ебучие фанфики, и до сих пор страдала насчёт того, что легендарная дружба закончилась. А Серафиму просто… не пошло. Хотелось топать дальше, а Глеб закатил истерику, едва ли его не проклиная, когда Кайнов в первый раз отказался идти на тусу. Это потом он уже узнал, что повышенное чувство собственной важности, повышенная активность, плохая память и никакущее внимание, то желание свернуть горы, то истерики со слезами и воем — это не просто приколы Глеба. Это прямо официально подтвержденная биполярка, которая в совокупности с наркотиками создала просто убийственную смесь. Даже забавно. Сейчас, если их обрядить в одинаковые кожанки и убрать у Глеба гитару, их с Серафимом чисто внешне можно будет спутать. Вдобавок к этому — беды с башкой и общий талант… разрушать буквально все. — У него биполярка, Лаль, — продолжает Кайнов все так же глухо. — Биполярщики еще более ебнутые, чем я. И я не знаю, на депрофазу лучше попасть или на маниакальную. Он бы его и на порог не пустил, если честно. Потому что если Глеб еще торчит, это все. Если бухает, прямо пушка. Но это «Глебушка» тоже навязчиво в голове вертится, хотя Серафим и пытается его прогнать. — Поехали уже, — бросает он чуть резко. — Уверен? — уточняет Давид. — Вы с Лали одинаково зеленые. — Ну, или мать Виолы вычислит меня по айпи и устроит самосуд, — продолжает Серафим буднично. — Докажет еще, что я был четвертым. Ну, из тех, кто ее изнасиловал. Нехорошо внутри. Прям… нехорошо. Лали тоже передергивает. Изнасилование… это пиздец. Врагу не пожелаешь. Вчетвером, блять… Невольно она прикладывает ладонь к низу живота, поглаживая, и прячет лицо в сгибе шеи Давида. Бурчит неразборчиво: — Дайте пару минут, я хоть немного приведу себя в порядок… Потому что в таком виде коллегам все же показываться не хотелось. Придется сдать зубы и сделать вид, что… ничего не было, что они здесь не причем. Что не они последние видели Виолу живой, что не они отпустили ее одну в расстроенных чувствах в лес. И что… Им не придется давать показания об этом всем ментам. Даже странно, что с ними ещё не связались… — Да, Сим, пойдем, — а Алена его по бледной щеке гладит. — Тоже… Приведем тебя в чувство, окей?.. *** Разумеется, по-нормальному это сделать не получается, даже несмотря на то, что на сборы они потратили куда больше пары минут и прибыли в Стахеева одними из последних. Все экстрасенсы кажутся пришибленными — даже те, кто знал Виолу не очень хорошо или не слишком ее любил. Смерть, вести о которой разлетелись слишком быстро, все же была… очень жестокой. Лали вот больше всего надеялась, что Олегу хватит ума промолчать и не угнетать Серафима ещё сильнее. Тогда, конечно, есть шанс, что его отпиздит Алена, но… Черт, у нее и так условка. Ещё один привод, вот по любой мелочи, и заключение станет настоящим тюремным. Михеева же пока ответила Глебу расплывчато — мол, у них всех очень много дел, но, как освободятся, обязательно как-нибудь пересекутся. Но сроки подобные имею свойство растягиваться на неопределенный период. Пока Алена просто… отходит от шока и чувства вины, стараясь сконцентрироваться на мерцающем колечке в виде молнии на своем безымянном пальчике. Но все становится хуже, когда Марат Башаров в самом начале съемок объявляет минуту молчания по Виоле Даффи. Лали и Алена с двух сторон приобнимают Серафима. Обеих, как женщин, весть о групповом изнасиловании задела… Но обе боялись представить, каково сейчас тому, кто ее вообще-то любил, как бы сама она это ни отрицала. Их снова осталось восемь. — Но как же это произошло, Серафим? — Беда приходит оттуда, откуда ее… да в принципе, ждали. И пусть после веселой свадьбы, подарок на которую все еще вызывал тревогу, Марат не хотел лезть, редакция в своем решении была категорична. — Почему Виола осталась одна, в темном лесу, ночью? Вы поссорились? Ангелина оборачивается к Левину. Не то что бы она очень хотела с ним говорить, но подробности произошедшего прошли мимо нее — даже жесткая питерская колдовка не выдержала всплывшей теперь по всем чатам, социальным сетям и новостям фотографии. Однако быстрее, чем Максим открывает рот, его перебивает… Конечно же, Олег. — Ее изнасиловали, задушили, а тело насадили на забор, чтобы продемонстрировать содеянное, — цедит младший Шепс. — Там было столько крови… — И вдруг прерывается. Даже взгляд меняется, когда Олег продолжает: — Можно я кое-что скажу? — Да, пожалуйста, Олег, — неловко соглашается Башаров. Он кивает Коле, но тот до последнего не переводит центральную камеру на Олега. Делает вид, что не слышит, пока в наушнике уже не начинают буквально орать. Тогда Коле все-таки приходится. Но когда он смотрит на Лали, Алену и Серафима, губы шевелятся в беззвучном «Простите». — Держи меня, — глухо просит Серафим в первую очередь у Алены. Хотя скорее всего Лали придется держать обоих. — Я ж его, блять… — Я хочу сказать, ко всем девочкам обратиться, — начинает тем временем Олег. — Девочки, не занимайтесь этой херней. Не начинайте отношения с плохими мальчиками. Вы их не исправите, не сделаете лучше. Каждый плохой мальчик — это человек, который сначала будет тебя любить, а потом сделает так больно, что вы не сможете с этим жить. Он не станет лучше. Он просто… конченный. И то, что произошло с Виолой — ярчайший показатель этого. — Олег… — начинает было Башаров, но младший Шепс продолжает: — И я вижу ее даже сейчас. И Виола… очень жалеет. Девочки, каждый раз, когда будете думать, что «он не такой, I can fix him» — ничего подобного. Не губите себя, задумайтесь… — Ты ща это говоришь, потому что тебе реально жаль Виолу, или потому, что она не выбрала тебя, морализатор хуев? — опасно тихо цедит и Алена. — Всегда весь такой претензионный, всегда за добро. Но я-то тебя знаю, Алеж, целый сезон вместе отхуярили, ага. Мне очень жаль рыбку. Я до конца своих дней буду жить с этой ебучей виной. Но не тебе, любителю мемов в ВК про избиение женщин, ща рот открывать и выступать. Ты просто хочешь сделать больно Симочке, а не вступиться за Виолу. Твои мотивации кристально прозрачны. От Михеевой подобной речи не ждал никто, потому в готическом зале тотчас повисает гнетущая тишина — даже побледневший пиздабол Александр не находится с ответом. Морщины на его лице ходят ходуном, пока он меняется в лице, но стоит ему открыть рот… Марат, к счастью, переходит к оценкам от телезрителей для прошлой тройки. Пока никто о потенциальной замене Даффи не говорит — это было бы слишком кощунственно даже для их редакции, а та не любит выставлять себя в дурном свете. Работает, как мифическое существо, как единый организм, что раз за разом перемалывает в раздробление кости и переваривает своих участников, но при этом сама остается в максимально выгодном положении и самом лощеном обличии. Лали дурно. На ее лице сменяются все возможные цвета, переливаются, как радуга — она то краснеет от духоты, то бледнеет от темноты в глазах и головокружения, то зеленеет из-за очередного приближающегося приступа тошноты. Но она благодарна и Серафиму, и Алене, что они сдержались и не стали в открытую бить Олегу ебало. Возможно, позже это стоит сделать вне прицелов камер, потому что, кажется, Шепсенок напрочь забыл, что такое боль, когда нос зажил… Но не сейчас. Слишком много скандалов их окружает в последнее время, слишком много насилия. Но ведь станет ещё больше… А пока Марат объявляет тройку — Серафим, Алена и Лали. Как же удачно они пару недель назад поменялись с Шепсами… В конце концом, готзал завершается на не самой однозначной, но крайне опустошающей ноте. В коридоре ждет Давид, уже забравший из гримерки вещи всех разом, чтобы ребята не утруждались и могли отправиться сразу в путь. Впереди предстояло почти два с половина часа перелета в Екатеринбург, потом — путь до Нижнего Тагила… А пока Лали прижимается к Давиду, позволяя себе устало на него облокотиться и почти растечься в его руках, и совсем слабо интересуется: — Ну… Вы как?.. Поехать-то сможете? — Надо, — продолжает необычно для себя серьезничать Алена, переплетая пальцы с Серафимом. — А то тип че… Сидеть вдвоем дома в скорбной тишине и ахуе? Работа хоть отвлечет как-то… Сам же Кайнов воздерживается от комментариев о работе, потому что… у него-то ее не будет. У него не было никакой предрасположенности к магии изначально, никаких скрытых способностей. Все его таланты держались на Морриган, которая ушла сама, когда лично увидела, чем и с кем он занимается. И сейчас он в душе не ебал, как вообще скажет хоть слово. По-хорошему, надо было бы съебаться с проекта, но… Вместо этого Серафим думает о том, как разнесла Олега Алена. О том, что она себя виноватой считает. О том, какая измученная Лали, как Давид сейчас ее обнимает, накрывая рукой живот. Они тут радоваться должны будущему родительству и свадьбе, а в итоге выглядят как дед с бабкой, которые все в жизни повидали. А Серафим ведь и сам утром обосрался совершенно. Не в разговоре с Жозефиной, а… в предложении. И если сейчас он вгонит всех в еще большую тоску, если начнет тильтовать, пока все внутри гниет, то будет… очень плохо. Поэтому он крепче сжимает ладонь Алены, но тянется ко второй. Давид вызвался отвезти их в аэропорт сам, поэтому съемочная группа их не ждала, заебавшись возить эту толпу сами, и можно было еще немного попиздеть. — Между прочим, вы не заценили, — со слабой, но все-таки улыбкой заявляет Серафим. Под лучами солнца кольцо-молния вспыхивает особенно ярко, а у него в кармане еще лежит свое собственное… даже ироничное. И кольцо Виолы. Но оно как будто даже… согревало. — О, — тоже улыбается Давид. — Значит, я в фуксии, ты в блестках? — Сук, да надо будет, башку блестками обсыплю, — соглашается Серафим. — Чтоб прям сверкать, как Эдвард. — Уи-и! Хочу-у! — восторженно пищит Алена. — Какая красотища, — подхватывает ее настроение и Лали, даже позволяя себе чуть ломкую улыбку, когда рассматривает колечко Михеевой. — У нас самые лучшие мальчики, да? — Самые-пресамые! — все еще поддакивает Алена. — Ради нас и в розовый, и в блестки, и… бля, хотела сказать про Испанию, но я ещё не разобралась в досрочным погашением судимости… — Все сделаем, — кивает Лапина. — Главным условием ведь было не употреблять, верно? Ты с этим справилась. До конца апреля время ещё есть, докажем спокойненько все… Нужно только не встревать в новый криминал. А это так легко сказать. Так вся четверка и отправляется в аэропорт. В пути стараются говорить о своем, о чем-то отвлеченном, обсуждают будущие свадьбы, организационные моменты, виллу, которую снимут в испанском Торревьехо чисто потому, что там рядом одно из немногих чисто розовых озер в мире… И пусть купаться в нем нельзя, фотки получатся бомбезные. А учитывая, что выбранный дом рассчитан на шесть человек, то это можно и Федю с Анфисой взять, если шенгеновские визы сделают… В самолетах Давиду всегда некомфортно из-за людей, но они озадачились этим заранее — как обычно, выкупили весь ряд. Лали он всегда пускает к окошку, и все бы хорошо… Если бы по прилету не нужно было пересекаться с остальной съемочной группой и включать камеры. Благо, испытание чисто семейное, из тройки экстрасенсов-отщепенцев, что по итогу с остальными коллегами даже не общаются… И все равно даже в кадре Лали Давида не отпускает. На попадет в монтаж, что такого? Зрителя уже, кажется, ничем не удивишь. В машине Лапина и Михеева даже умудряются разыграть подобие диалога, стараясь не заставлять Серафима участвовать. Обсуждают предчувствия, которых нет, и просто радуются семейной вылазке. Так и проходит вся дорога то Тагила. В отель они прибывают уже в сумерках. Редакция выбирала одну из самых дешевых гостиниц, но Деймур просто не мог позволить своей невесте и ближайшим друзьям остановиться в подобном месте — он завез их в лучшую гостиницу города, в которую они с Лали обычно и заселялись, — Демидов Плаза. И сняли-то, разумеется, люксовые номера с видом на реку Тагил. Вечером в местном ресторане намечался шведский стол, но ребята, замученные долгой дорогой, выбрали сделать заказ в номер Давида и Лали и засесть всем вместе. — Слушайте, если вы не против, в пройду испытание последней? — интересуется Лапина, устало копошась ложкой в крем-супе. — Я уже предчувствую, какой ебейший токсикоз ждет меня с утра… А ей ещё работать на личной силе. — Ваще без б, — охотно соглашается Алена, хрумкая салатом. — Я могу пойти первой, а потом как раз перескажу все, что почувствовала Симочке через наушник… Потому что да — Михеева бывает гораздо более предусмотрительной, чем все о ней думают. Вкурила же, что Морриган дала по съебам, и ее уже жениху явно понадобится помощь. Потому сейчас она улыбается ему во весь набитый рот, ожидая похвалы. И вот тогда-то Кайнов и зависает. Прямо вот так, с ложкой на полпути ко рту. — Вы напугали Серафима, — прыскает от смеха Давид. И в моменте даже сам не понимает, насколько натянутым прозвучал этот смешок. Вообще-то, раз не доперло сразу свалить, пока была возможность, Серафим планировал смачно обосраться на испытании, чтобы за свой счет возвысить девочек. Он же буквально бы постоял красиво в кадре. Примерно как Андрюха в своем «клипе» на «Отказываю небу», где он не шевелился все три минуты, сидя на стуле и склонив голову, и никто не знал, он это вообще или дублер. Может, Серафима бы потом самого и поперли. Было бы славно. Но Алена сейчас просто… И потому он, издав какой-то совершенно непередаваемый звук, бросает ебучую ложку и налетает на нее с объятьями. Буквально чуть не сшибает, заставляя почти завалиться на огромную кровать, на которой они и расположились, утыкаясь взъерошенной головой ей в живот. — Я тебе кое-что скажу, когда в номер упиздохаем, — обещает Серафим. — А пока скажу, что ты самая лучшая женщина во всем свете, поняла, да? Которую я пиздец люблю, и прям… И аж слов не хватает. Кое-что сказать хотел и Давид. Но этот разговор он тоже планировал оставить на момент, когда они останутся вдвоем. А то найдутся помощники — Серафим вот, оставшись без Морриган, явно рвался геройствовать любыми способами, да и Алена бы поддержала. Но Давид хотел… сам. Речь ведь о его семье. А пока он только предлагает: — В цирк пойдем, после испытания вашего? Там в этот раз львы и тигры будут, я уже почекал. — Волк слабее льва, но в цирке не выступает, брат, — философски изрекает Серафим чуть глухо, потому что отлипать от Алены не хотел. — Я все еще в ахуе, что у вас тут есть цирк. Типа… Цирк в Тагиле. — А чтобы в него попасть, надо пройти через Тагильскую лагуну, — усмехается и Лали. — Это типа парк так называется на берегу реки. — Тагильская лагуна, — а Алена заливисто смеется, путаясь пальцами в кудряшках Серафима. — Это типа как в фильме с Брук Шилдс про необитаемый остров, где двое пиздюков поебались и родили сына, но не поняли, как так вышло? — Это была «Голубая лагуна», — поправляет Лапина. — А-а, — вновь тянет Михеева, но готовится высказать новое предположение: — Тогда как чудище, типа ихтиандра, из… — А это «Тварь из черной лагуны», — с усмешкой качает головой Лали вновь. — Откуда ты знаешь про фильмы восьмидесятых и пятидесятых? — Ну, еба, когда не можешь уснуть под наркотой по пять дней, а по телику всякое ночами крутят, и не такое посмотришь… — Короче, я за цирк, — но Лали уже обращается к Давиду. — Не была там… почти с момента первой женитьбы. Помнишь, мы тогда на Запашных ходили? Львы и тигры это вайб… И вскоре, когда все доедают, то и разбредаются по номерам. Серафим и Алена уходят к себе, а Лали шустро переодевается в одну из футболок Давида и ныряет под одеяло, протягивая к нему обе руки: — Самолеты — игрушка дьявола, — заключает она. — Теперь понимаю, почему все беременные так ненавидят летать… У меня до сих пор ощущение, будто я осталась где-то в турбулентности над Уральскими горами, а все это — Аленкин дримкор… Давид тоже торопливо переодевается, чтобы наконец долгожданно лечь в кровать с возможностью обнять любимую женщину. И только тогда, устраивая голову у нее на груди, пока еще имелась такая возможность и пока ее не отжал сын, заявляет: — А я тебе говорил. Была бы моя воля, я бы эти блядские самолеты отменил… Самое страшное было — это когда шли туры. Когда, выходя из одного самолета, надо было сразу прыгать в следующий, а потом еще на машине, а потом сразу на сцену, чтобы, едва выступив, снова лезть в самолет… Хорошо, что они везде ездили вместе. Давид со своей боязнью летать умер бы гораздо быстрее, чем когда рядом была Лали, которая просто играла в свои шарики. И, в сущности, это была еще одна причина, почему Давида напрягала «Битва». Изначально речь шла о съемках в течение года, он читал контракт. И у него отсутствующие по всему телу, кроме головы, стараниями Алены волосы шевелились от мысли, что потом Лали, глубоко беременная, может скакать по кладбищам, разыскивая призраков по всей стране, трястись в дороге, жить по гостиницам и все такое. Но условия — это даже не главное. Важнее другое. — Мы так и не поговорили толком, — осторожно начинает Давид, обнимая ее, чтобы опять сплестись в почти что морской узел, но при этом Лали не придавить. — Просто это испытание… Естественно, она снова будет тратить собственную энергию. А теперь — не только свою. Ребенок еще слаб. Они еще даже на учет не вставали, потому что более-менее этот хвостатый зародыш укоренится только к восьмой неделе. А тут — ебучая магия Хаоса, которая однажды уже разрушила их. — Ты говорила, что Влад это делал с тобой, — продолжает Деймур. — Отдавал энергию. Я ебучий профан в магии, сама знаешь, но… Ты можешь забрать мою? Хоть всю. Как-нибудь. Если надо, припрусь на испытание и буду за тобой хвостиком ходить. И пусть только кто-нибудь попробует что-нибудь сказать. Отпиздит же. — Я за тебя очень переживаю. Всегда переживал, но вот сейчас прям… очень-очень. И мне параноидально тревожно за завтра, как ты там будешь… В «Доме Дракона», который его заставил посмотреть Серафим в период без Лали, весь замут начался с того, что мужик в выборе, кого спасать — рожающую жену или ребенка, выбрал ребенка и разрезал ей живот, от чего она и умерла. Пиздюк скончался пару дней спустя. И окажись Давид перед таким выбором, его бы назвали тварью, но… Он бы безоговорочно выбрал Лали. Нет, он любил их сына. Может быть, не так сильно, как Лали, под сердцем которой он развивался, но любил. Но! Если что-то пойдет не так и ебучий Хаос решит насрать, у Давида с Лали еще будут дети. А второй Лали у него никогда не будет. И это автоматом означало, собственно, рвать и с «Битвой сильнейших» как таковой. И рациональность Давида все нашептывала… Когда, если не сейчас? Когда их стало на одного меньше, и с уходом еще одного человека проект могут просто… прикрыть. А она его обнимает его крепко-крепко, ласково гладя по голове. Тянется, чтобы в макушку поцеловать. Да, вот тогда, когда она пошла на «Реванш» за несколько месяцев до развода, было прям… плохо. Тогда Лали уже понимала для себя, что все дело идет к очевидному расставанию, пусть и они и продолжали вместе работать над ее новым альбомом. Они уже перестали жить половой жизнью вообще, а это всегда было хорошей такой подпиткой для внутреннего ресурса. Потом начались съемки, что ее буквально изнуряли с каждым отснятым выпуском. Лали приходила домой все более угрюмая, отстраненная, раздраженная, бледная и слабая. Да, по итогу она выиграла и забрала заветную синюю руку, но… вот на деле — стоило ли оно того? Вот стоило ли отдаления с любимым мужем, пусть тогда Лапина ещё и не понимала до конца, что… реально хочет провести всю свою жизнь именно с ним? А потом, пока он изводил себя переживаниями на тему того, что магия ее губит, она его не слушала и безоговорочно выбирала Хаос, что на деле был на меньшем путем самодеструкции, чем какая-нибудь наркота или аутоагрессия. И, в конце концов, Лали к нему пришла с предложением развестись. Сейчас эти воспоминания прям… боль причиняют. Федос на крышу был максимально прав, что даже мир ощущался темнее в тот период, что они провели в разводе. Сейчас Лали это понимала… и только крепче в своих объятиях Давида сжала, почти душа. — Ой, прости, — глупенько выдыхает она, чуть расслабляя руки. И наконец… — И за то, что было тогда… тоже прости. Я… Я теперь всегда буду выбирать тебя. Я сама хочу, я… Мне теперь таким бредом все это кажется, если честно. Я не знаю, чем я думала. Очевидно — своими мнимыми чувствами к Владу и жалостью к себе, у которой якобы не удалась жизнь, потому что потеряла первую любовь и профессию. Нашла, блять, кого жалеть… Девчонку, выбившуюся из грязи в князи благодаря Давиду и все равно продолжавшую капризничать и недовольничать. Неблагодарная. И глупая. — Если ты считаешь… — сбивчиво продолжает Лали. — Ты прав, да. Я уйду с проекта. Пусть закрывают, если хотят. Это уже не мое дело. Но завтра… Я не могу забрать твою энергию, зай. Ни за что. Ты, конечно, у меня экстрасенс, убивающий своими криками лошадей в соседних селах и все такое, но… Влад все же чернокнижник. Его питает настоящий демон. А ты человек. И ты… сам видел, каким разрешительным и непредсказуемым бывает Хаос. Я не знаю, я не могу знать и отвечать, что… может случиться. Но… Я все равно буду рада, если ты пойдешь завтра со мной. Кислицин будет не в восторге, но его мнение никто учитывать, конечно же, не будет, это же не Илюша Ларионов… Вот тут Влад должен был выдохнуть — в плане магии он его все-таки обошел. Но в любви Давиду равных не было. И ведь правда. Пока Лали считала себя глупой и корила за совершенные ошибки, Давид ее ни в чем не винил. В конце концов… Все ведь сложилось идеально. — А если мы будем целоваться все испытание, тогда ты будешь тратить энергию, которая вырабатывается в этот момент? — все не успокаивается Деймур. И приподнимается исключительно для того, чтобы ее поцеловать полноценно. — Нет, я бы предложил чего поинтереснее, но боюсь, там нас точно не поймут. Не по-пацански, не по-пацански… Сказал пацан, который в жизни не отрывал пяток, вне зависимости от того, на своем районе или нет. Но игривое настроение снова спадает, когда Давид думает о завтрашнем дне. — Я видел, каким разрушительным и непредсказуемым может быть Хаос. И в этом и проблема, понимаешь? — продолжает он. — По сути, мы можем сейчас заняться любовью, — и ведь даже не сексом сказал, — но он это сожрет в один момент. И начнет жрать дальше. Значит тебе нужна постоянная батарейка. А я… Да, Давид был рациональным. Но не в вопросе защиты Лали. И все же, в этот момент Деймур решает посмотреть на ситуацию под другим углом. Если с ним и правда что-нибудь случится… Лали опять останется с ним одна, пока он умирает? И кто его будет спасать? Алена с Серафимом, которые только жить начинают? Умереть после Виолы будет глупо. — Давай так, — в итоге предлагает он. — Я иду с тобой на испытание и буду максимально рядом. Прямо на расстоянии вытянутой руки. И если ты хотя бы на секунду чувствуешь, что что-то идет не так, ты забираешь у меня столько энергии, сколько тебе понадобится, договорились? Правда сохранялась огромная вероятность того, что он сойдет с ума, пока будет наблюдать, и словит паническую атаку, но… Так будет гораздо спокойнее, чем если Давид останется в номере. — Иначе я буду плакать. Я клянусь. — Так, это че за шантаж такой, Давид Игоревич? — а Лали аж подрывается, переворачивая его на спину, и теперь сама забирается на него сверху, возмущенно сопя. — Если заплачешь ты, я разревусь ещё сильнее. Ты знаешь, что я могу. Но ей все равно все ещё не нравится идея с тем, чтобы черпать его ресурс вместо своего. Лали ни за что этого не сделает. Никогда. В конце концов, ее собственный ещё как-то восполняется — не даром сами способности перешли по роду от бабки-ясновидящей, это ж уже сама Лали со временем избрала новомодный и пафосный путь Хаоса. А Давид, как человек… Для него любая, даже маленькая потеря может оказаться невосполнимой. Потому сейчас его жена соглашается исключительно для виду. Чтоб не плакал, да. — В общем, посмотрим, как все завтра пойдет, — выдыхает она, целуя его в нос. — Просто будь рядом. И мне нравится идея про целоваться все испытание… И про то, чтобы поебаться прям сейчас, — а вот Лапина отнюдь не деликатничает в формулировках. — Это не для Хаоса. Это уже для меня. И сама, пользуясь тем, что лежит сверху, теперь Деймура седлает, демонстративно стягивая с себя его футболку, чтобы на грудь вид самый зашибенный открывался. В конце концов, это будет последнее испытание — это Лали для себя решила точно. Теперь ей стоит стать гораздо ответственнее. Она снова станет женой, на этот раз осознанно, а потом и матерью. И больше всего на свете она не хочет, чтобы Давид переживал хоть о чем-то. *** А в это же время Алена и Серафим возвращаются в свой номер. Михеева тут же на ходу стаскивает с себя вещи, в которых летела, и разбрасывает их по полу, совсем не заботясь о сохранности, чтобы подойти к большому окну — в номере Давида и Лали была слишком сосредоточена на еде, а теперь разглядывает удручающие городские пейзажи. В Тагиле нет привычных глазу столичных высоток, буквально вся линия горизонта — это множество панелек и дымящие трубы огромного количества заводов. Но Алене нормально. Она же из Челябинска. Как, собственно, и Серафим из Выксы, как Лали из Архангельска… Единственной москвичкой в их некровном семействе была Виола. Возможно, потому судьба распорядилась так, как распорядилась? — Не, ну Тагильская лагуна это сильно… — да, Михееву никак не отпускало данное открытие. — И я не удивлюсь, если здесь чудища все же есть. Тот ихтиандр из черной лагуны был в Амазонке, кста. А тут… Я успела прочитать, что тип здесь ебейшее превышение в воздухе концентрации всяких там оксидов-диоксидов серы, азота, углерода и аммиака. И че тогда в их речках? Про дефицит питьевой воды я тож чет видела… Когда Алене скучно в пути, она любит вчитываться в самые разные странные факты. Чего стоили четыреста девяносто восемь открытых вкладок в браузере… — Бля, знаешь, — изрекает Серафим с самым философским видом, — помнишь ты мне эту хуйню показывала, что где-то там нашли очередную гигантскую анаконду? Мне кажется, она была тут. И сам ближе к ней подходит, чтобы обнять со спины и устроить голову на плече. Настроение было максимально прилипчивое. В голове еще вертелось, скорее всего, пиздабольство Олега про то, что он видит Виолу, но… Алена сказала, что считает себя виноватой. И она, блять, заслужила гораздо больше, чем унылого и депрессующего… жениха. Может, это ебанный пиздец. Ему точно гореть в Аду за то, что он так думает, но то, что произошло с Виолой, было… типа поучительно? Надо говорить. Делать. Любить. Искренне, безумно, нежно, пока… пока вообще еще можешь. — Прости меня, пожалуйста, — даже слишком серьезно начинает Серафим. — Утром очень плохо получилось. Я не буду снимать кольцо, если че. Заказывая сразу три, максимально замороченных и дорогущих, Серафим руководствовался простым принципом — он не думал, что получится сделать прямо настоящую свадьбу. Нет, можно было спокойно мутить два торжества, но документально женат он был бы только на одной, а это как-то несправедливо казалось. Поэтому кольца были и помолвочные, и обручальные одновременно… Кто ж, блять, знал. — Когда Юрец умирал, он мне начал затирать всякую тему, что ты — ангел. Что вот только он один тебя увидел, поэтому только он тебя и спасет. А я ему сказал, что все хуйня. Что он на деле тебя настоящую и не видит. Со всеми этими пони, скинволкерами, изнанкой и подборкой чисто рандомных фактов. И такой пиздатой кашей в голове, что я в восторге. Я просто, блять, люблю каждую твою мысль. И я люблю то, что тебе нравится. А еще, спойлер, я хотел подогнать кольцо с набором свадебных понях, но они не успели прийти. И я типа… я иногда не понимаю, за что ты меня любишь. Но я типа умираю от того, как ты любишь. И мне хочется из штанов выпрыгивать, чтобы ты просто… продолжала улыбаться и просто говорить, почему мне не стоит ебать Китти в изнанке. Чтобы ты счастливой была. И веснушки твои опять люблю. И типа… Какой же он, блять, восхитительно косноязычный. — Короче, поняла, да? — перебивает Серафим сам себя. — Кольцо снимать не буду, но если хочешь, там в кармане мое лежит. Выйдешь за меня, мышонок? — Си-и-има-а, — почти плаксиво тянет Алена, рывком разворачиваясь в его руках, чтобы обхватить его лицо ладонями. У самой аж губы дрожат от приступа сентиментальности. — Я выйду! Выйду хоть сорок раз, но желательно, канеш, один раз и навсегда прям. И ты… ты… И торопливо в его карман лезет, нашаривая две оставшиеся коробочки. Соображает, что одно из них — для Виолы, и по иронии судьбы первым открывает именно его. Пялится на этот синий камень, имитирующий пузырящиеся морские волны, и… просто робко закрывает коробку, отправляя ее обратно в карман. — Мы отнесем его ей, — так же серьезно продолжает Михеева, тихонько шелестя. — Пусть знает, что никто ее не прогонял… Но все же сейчас речь не о Даффи. Как бы это ни было мерзко и все тому прочее, но Виола, действительно, уже мертва. А Серафим и Алена здесь. И они — все, что есть друг у друга. Потому она выбирает его. Всегда будет выбирать его. — Ты это… В смысле ты не знаешь, почему и за что я тебя люблю? Я тебя люблю-то ещё с момента, когда пухленький, мягонький и по-хорошему смешной был. Тогда сама не понимала, агась. Но ща прям вспоминаю… Я ж и в компашку эту ходила только из-за тебя. Меня много куда звали, но я выбирала тебя искать. Когда не находила, расстраивалась так, что в игру вступали жирные червивые дорожки и Юрец… А потом… Ну, да, ошибок дохуя наделала, замуж вышла, пушто решила, что тебе не нужна… Сим, я люблю просто так. Просто за тебя. Вот и старенькие песенки, записанные на тапочек, обожаю, и серьезные новые. Люблю тот не сломавшийся почти юношеский голосок, и вот этот низкий прокуренный сейчас. Я бы любила тебя в любом из вариантов. Потому что ты — буквально лучшее, что было и есть в моей никчемной жизни. А ведь он реально был уверен, что все… не так. Что ей просто с ним весело, не более. И прямо так… абсолютно был уверен. И сейчас как будто лед в груди, появившийся после утра, трескается, плавясь под ошеломительным напором Алениной любви. Может, Серафим тут тоже обосрался. Типа… он был уверен в том, что Виолу любил. Не так, как Алену, но любил. И эта… была не та любовь, которую хотела сама Даффи. А она любила его не так, как хотел он. И все равно, они держали друг друга рядом. Может быть, по привычке. Может быть… да черт знает, почему. Но Алена права. Они все равно отнесут на могилу Виолы это кольцо. И если Шепс пиздит, что ее видит, то… Может быть, так она сможет уйти спокойно. И получается, что… В итоге именно две кривые, косые, переломанные детальки сложились в красивый и правильный пазл? — Я все равно люблю сильнее, — упрямится Серафим по привычке. — Типа знаешь… Я благодаря тебе знаю, что я умею любить, поняла, да? И тогда они достают наконец и его кольцо. Полностью черное, с острыми гранями, но главное — выполненное в форме вороньей головы. Алена залипает на то, как переливаются мелкие желтые камни, имитирующие глаза, а Серафиму больше нравился клюв, упирающийся четко в косточку безымянного пальца. — Я на самом деле хотел эту хуйню… Знаешь, которые палец насквозь пробивают? Там прям гвоздь, — беззаботно делится Кайнов. — Но в итоге решили ограничиться так… В конце концов, именно блядская ворона его жизнь и перевернула. А потом они целуются. Долго так, но впервые без немедленного перехода к продолжению. Сейчас как будто… и не к месту было. Но к месту было, отстранившись, поцеловать ее в висок и заверить: — Я тебя защищу. Больше он не проебется. Никогда. Но потом с языка срывается то, что Серафим носил в голове с самой крыши: — Я еще это… Серафимовичей хочу… Или Серафимовн… Но девочку больше хочу. — Я тоже, — признается и Алена, аж робея. И это она-то… та самая Алена, которая позволяет то на лицо себе кончать, но в любую дырку иметь. — Ну типа я думала… Об этом уже парочку недель. Все на Лальку пялюсь, как Давид ей живот наглаживает постоянно, и как она светится… Ну, когда не блюет. А ведь до этого она никогда в жизни о детях не задумывалась. Не была ни чайлдфри, ни чайлхейт, а вот именно просто не задумывалась. В голову как-то вообще не приходило. Ведь как девочка, что росла в самых ужасных интернатах, могла сама стать матерью? И как она же, безответственная наркоманка, живущая одним днем, могла жить ради кого-то другого? Оказывается, она ещё как может измениться. Просто нужен правильный человек рядом. — Ой, а прикинь, если мы сделаем дочурочку, то она будет ровесницей Федора-Серафима Давида и Лальки… Я их уже шипперю… И сама со смехом обвивает тоненькими ручками шею Кайнова, чтобы снова утянуть в долгий поцелуй. *** Испытание оказывается простецким. Алена, как ребята и договорились, проходила его первой, и суть стала ясна, в принципе, с самого начала, стоило ей войти в местный Дом Культуры. Призраков, особенно шибко активных и проводящих слишком много времени в мире живых, с ее электрической магией было считывать легко — они оставляли в пространстве особенный импульс, заставляли электроны двигаться иначе. Фактически — наэлектризовывали воздух. — Алена, здравствуйте, — приветствует ее Кислицин, с которым до этого они знакомы не были. — Ваша задача на сегодня… — Капец он у вас тут дурачок, — слащаво тянет Михеева, практически сканируя взглядом атмосферу помещения. — Я не про вас, Андрюш. Андрюши, конечно, все невдупленыши, отвечаю, но ща я говорю о вашем полтергейсте. Наблюдатели в лице работников ДК обмениваются азартными взглядами — а вот тут и экстрасенсом быть не надо, чтобы понять, что не так уж сильно они боятся. Походу даже «Битву» к себе пригласили-то по фану, просто похвастаться, что вот, у них тут настоящее привидение обитает. А Алене в кайф. Обычно, когда дела были более сложными, ей приходилось обращаться ко всяким богам-громовержцам. К Зевсу, Перуну, Тору — кому угодно, кто откликнется на зов. Но не сегодня. Сегодня можно прям расслабиться. И Алена все скачет, скачет и скачет по зданию горной козочкой, напевая себе под нос «Нежное электричество» другого Андрюши. Она исследуют электромагнитный след, оставленный духами, бродит по нему, как ищейка, даже невольно восстанавливает некоторые ситуации, свидетелями которых и становились герои испытания. Бабульки, которые изначально были немного скептически настроены к экстравагантной блондинке с татуировками на лице, восторженно охают и ахают. По итогу Михеева заключает, что дух здесь даже далеко не один — у каждого из множества след разный. Но… они безобидны. Да, не упокоились, но это было их личное желание, и в стенах родного ДК им ничего не грозит, никакими злобными сущностями они не становятся — если бы процесс был запущен, магнитные поля ощущались бы иначе. Потому Алена завершает испытание быстро. Наблюдатели получили хлеб и зрелище, а вместе с тем — свою долгожданную минуту славы. А Михеева, получается, отстрелялась. Но когда ведущий отпускает ее в ожидании следующего участника — Серафима, она не спешит уходить далеко или возвращаться в гостиницу. Правилами им запрещено пересекаться на самом месте съемок, не дай бог заметят собравшиеся зеваки, но… Алена всегда умела быть изобретательной. Потому она прячется в каком-то продуктовом магазинчике советского образца, заверяя администраторов, что ей прям срочно нужно купить легендарного тагильского пива, вот здесь и сейчас, а когда на машине привозят Кайнова… Вместе со своими покупками ныряет в салон его авто. — Короче, Сим, — воркует она, расчехляя свои эйрподсы, чтобы один из них пихнуть ему в ухо и спрятать за кудряшками. — Я типа неподалеку тереться буду, ага? Ты мне по телефону набери, буду пересказывать все, что вспомню… Но есчо, заеб этих товарищей — в их ДК водятся привидения. Наебывать систему — ее любимое занятие. — Ты — лучшая женщина, поняла? — интересуется Серафим в ответ. — Просто, блять, лучшая. Я тебя люблю. Несколько нехитрых технических манипуляций, которые прерывались постоянными поцелуями и шальными признаниями в любви, потому что об этом хотелось говорить постоянно, и вот Серафим уже летит почти что вприпрыжку к Кислицину. В кармане в это время лежал телефон с Аленой на связи, и пускай Кайнов не оборачивался, чтобы не привлекать внимание, знание о том, что она рядом, грело душу ничуть не меньше, чем то, что она продолжала щебетать ему на ухо самым сладким голосом. Забавно, что в их сезоне их перед началом испытания постоянно досматривали, чтобы не пронесли никакой техники, но тут на него просто забивают хуй. Причина становится понятна быстро. Едва увидев его, Кислицин натягивает на лицо самую скорбную маску. Серафим даже рта не успевает открыть, как ведущий выдает это традиционное: — Серафим, мне очень жаль… Соболезную. Виола была хорошей девушкой. — Ага, — откликается он в ответ. Горло снова сжимает наступающей панической атакой, но она отступает, когда Алена прямо в ухо снова воркует о том, как сильно она его любит. — Мы начнем уже? Хуево. Тогда Кислицин цепляется взглядом за его кольцо. Видимо, уже успел попялиться на Алену, а сейчас сложил дважды два. И теперь из трагичного его лицо становится максимально презрительным, но от комментариев он воздерживается. К счастью. Скорее к собственному. И он вторит Алене в наушнике, повторяя за ней увлекательную историю о местном полтергейсте, которого тут вполне себе любят. Люди радуются, когда он описывает историю, как они бегали по этому залу, пытаясь его поймать. И кажется, что бабульки сейчас заплачут, когда Серафим повторяет вердикт Алены о том, что духов здесь много, но они все мирные, поэтому люди и дальше могут играть в «Говорящую с призраками». — Можете еще ТВ-3 позвать, — хмыкает Серафим между делом. — Они будут счастливы. Сотрудники ДК подружились с бабайкой. Забавно, что его предложение воспринимают исключительно положительно и с бурным энтузиазмом. Алена в наушнике аж заливается, а Серафим, с трудом сдерживая улыбку, заключает, что все у них тут будет хорошо. Только Кислицин все смотрит на него подозрительно, потому что слишком сильно сходились формулировки двух первых же экстрасенсов. И если Алену он увидел в живую впервые, то работу Серафима-то знал, как облупленного. К тому же, он сегодня не призывал свою богиню. Да и если взять во внимание то, что у них обоих обручальные кольца… Но не пойман — не вор, и потому Серафим покидает блядский ДК. Он ожидал, что Алена выйдет следом, воспользовавшись тем, что ведущий и герои будут трепаться еще долго в зале, где и видели призрака, но Михеева налетает на него с объятиями уже на улице. И Серафим ее кружит, в макушку целует… И все еще дереал ебучий в голове. Естественно, их уже рвутся обоих скорее увезти, потому что как чувствовали, что они понарушали правила, но этим двум было насрать. Стояли, обнимались. И Серафим даже интересуется как ни в чем не бывало: — Лальку будем ждать, моя самая пиздатая невеста? — Агась, — бодро соглашается Алена. — Я спецом без тебя пивас не пила… И вновь съемочная группа, что должна была отвезти их обратно в отель, послана нахуй. А потом им ещё приходится негодовать, когда Лали, которая должна была ехать одна, тащит с собой Давида, вообще не имеющего отношения к проекту. Администраторы шепчутся, предполагая, что она просто оставит его поблизости, но они даже не знают, что… — Добрый день, Евлалия! — здоровается было Кислицин, что до сих пор не отошел от прошлого испытания Лапиной, когда та просто сорвалась с испытания в Осетии, ещё и прихватив с собой их оператора. — Сегодня… И запинается. Потому что следом за ней в здание ДК, действительно, невозмутимо входит Давид. Тормозит рядом, и Лали даже позволяет себе взять его за руку, переплетая пальцы. — Евлалия, а это… — Моя группа поддержки и батарейка, — хмыкает она. — Вопросы? Проблемы? — Никаких… Эти экстрасенсы Андрея доконают. В конце концов, с горем пополам он заканчивает свое первое предложение — просит рассказать, что Лапина способна почувствовать в этом здании. Она понятливо кивает, прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться и привычно тихонько взывает к Оку Хаоса. Но Хаос на то и Хаос — он не может быть последовательным. Ни за что не покажет сразу все, не преподнесет на блюдечке. Ему нужно, чтобы ведьма разобралась сама, работала мозгами, самостоятельно складывая разрозненный пазл воедино. И Лали старается. Так и стоит, прикрыв глаза, пытаясь прочувствовать малейшие колебания в атмосфере, увидеть какие-то картинки. И главное — чувствует, как магия тянет за ниточку ее энергию, словно распутывает клубок. Легче всего прочувствовать энергию смерти, потому Лали не задерживается надолго в самом здании — ее тянет обратно на улицу. Она тормозит посреди заснеженного двора, позволяя мужу ходить за собой хвостиком, пусть он пока понятия не имеет, что дорогая женушка не собирается пользоваться ночным предложением и принципиально не станет тянуть сила из него. Пытается сама. Как может. Но проблема в том, что ее личный ресурс сильно изможден беспрерывными переживаниями последних недель и самой беременностью, как таковой — потому даже ночное соитие не помогло восполнить его до конца настолько, чтобы Хаос не исчерпал его в три счета. Но пока Лали держится. Описывает жизнь тех людей, призраки которых задержались на своей прежней работе, цепляясь взглядом за те или иные места, что приносили с собой видения. Спустя ещё десять минут нескончаемых речей и потоков цветастых картинок становится ясно, что речь идет о бывшем директоре и охраннике как минимум. Описав их жизнь, Лапина переходит к смертям. И вот тогда… Она чувствует духов. Бесплотные существа, так долго живущие внетелесно в мире, что для них не предназначен. Лали тоже приходит к выводу, что они весьма безобидны. Как и для живых, так и для самих себя. Но чем дальше она щупает, чем дольше погружается в мир мертвых, тем быстрее осушается сама, словно Хаос посчитал ее душу пиздатым милкшейком и теперь высасывал через коктейльную трубочку. Работать в таком состоянии оказалось куда труднее, чем она думала. — Вам… не нужно… их… бояться… — в какой-то момент ее голос стал звучать совсем глухо, а перед глазами заплясали многочисленные черные разломы, словно космические трещины в пространстве. Черные дыры манили к себе, засасывали сознание в вакуум. Лали даже не чувствовала, что ее держит Давид, продолжая говорить: — Они не принесут вам… зла… Ей показалось, что она прикрыла веки всего на секунду. Хотела сморгнуть странное, зыбкое ощущение, словно ей на глаза что-то давило. Но понятия не имела, что на самом деле… просто отключилась, безвольно повиснув в руках у мужа. — Вр… — только было открывает рот Кислицин, желая позвать медика, который был в съемочной группе как раз на такие случаи, но Давид так грязно на него матерится, что даже у ведущего пропадает дар речи и глаза на лоб лезут. А сам Деймур, бережно опускаясь вместе с Лали на корточки, чтобы не ударилась, цедит: — Не поможет. Просил же. Малейшее недомогание — сразу звать на помощь. Может, это получилось бы предотвратить на моменте, когда Лали только стало нехорошо. От него могло бы понадобиться не так много сил. Нет же, мы будем геройствовать. Доведем все до момента, когда станет совсем плохо. Он тоже дурак, конечно, что не среагировал сразу и не остановил весь этот балаган, но… — Какая же ты у меня дуреха, Лалечка, — тихо шепчет Давид, убирая светлые волосы от слишком бледного сейчас лица. Он — не экстрасенс какой, не супермаг. У него нет в арсенале магических ритуалов, которые могли бы все исправить в мгновение ока. Он, в конце концов, даже не Влад Череватый или не один из Шепсов. Но у Давида в арсенале было кое-что важнее, чем любая магия. — Она же беременна! — все не унимается Андрей. Наверное, ему нужно было бы привыкнуть, что на испытаниях Лали все всегда идет не по плану, но… — Это для ребенка вредно! Я сейчас же… Как будто бы обычные врачи могли восстановить то, что разрушила одна из первейших материй. Давид, может, паршив в эзотерике. Но в любви ему равных нет. И сейчас, даже не слушая Кислицина, он наклоняется к Лали, чтобы ее поцеловать. Осторожно, слишком аккуратно, но сам в своей голове пытаясь представить, как по крупицам отдает ей свою энергию, как заполняет те дыры, которые образовались в ней после очередного взаимодействия с Хаосом. Последнего, блять. Это даже не обсуждается. И потихоньку Лали приходит в себя. Постепенно в сознании, что окутала вязкая космическая тьма, пробиваются светлые лучи, разрушая первобытную бездну, заставляя ее расходиться трещинами, громоподобно бить по барабанным перепонкам… Свет слепит. Отнюдь не солнечный, на улице давно успело стемнеть. Нет, это — ядреная смесь желтых уличных фонарей и слишком ярких осветительных приборов съемочной группы. Лали продирает слипшиеся, как после сна или долгого плача, веки, размыкает губы, что сохранили тепло лишь благодаря губам чужим… Нет. Нет, родным. Потому что, едва она приходит в себя, то тут же видит перед собой Давида. Вряд ли она провела в отключке много времени, но конечности уже успели заледенеть, словно она долго провалялась на морозе. Вайб съемок клипа на «Снег растаял на плечах». — Зай… — Лали надреснуто хрипит, но все равно улыбается, тянет ледяные пальцы к его щеке. — Ты чего такой бледный… А выдохнувший Коля тоже лыбится во весь рот и берет эту романтическую сцену крупным планом. Никто из редакции еще не подозревает о том разговоре, что состоялся между Лапиной и ее мужем, о принятом ими решении, но последнее не испытание явно на экранах будет выглядеть эпичным и запоминающимся. И лишь тогда, когда промороженное сознание восполняется окончательно, потихоньку оттаивая, Лали и сама меняется в лице — холодно, холодно, чертовски холодно… Это во всем теле так? Она испуганно прижимает ладонь к животу, пытаясь почувствовать биение жизни… Она знает, что сейчас размер их будущего чада не превышает трех миллиметров — гугл в помощь. Но примерно в это время у него должно начать биться сердечко. Вернее, то, что потом им станет. Крохотное зернышко. И хотя бы сейчас Хаос милостив — давая обеспокоенной матери возможность убедиться, что ее ребенок жив, он почти не жрет ту энергию, что пару минут передал его отец. Лали выдыхает, потому что ее ладонь стремительно нагревается. Жизнь… есть. И теперь она прикрывает глаза, с облегчением прижимаясь своим лбом ко лбу Давида, и сдавленно шепчет: — Зай, прости пожалуйста… Сам бы на ногах устоял после такого. Им ещё в цирк идти… А Давид в лице меняется сильнее прежнего. Он не сразу понимает, почему Лали с таким ужасом потянулась к животу и почему с таким облегчением выдохнула, просто бездумно следит за траекторией ее ладони. Но когда осознает… На лице вспыхивает мрачная решительность. Деймур помогает Лали подняться, крепко обнимает ее, все равно заставляя опереться на себя. И сам-то даже не замечает, что в моменте опасно пошатывается, потому что для организма передача энергии оказалась процессом почти шокирующим. — Мы уходим, — объявляет Деймур тоном, не терпящим возражений. У Кислицина, однако, они находятся. — Нельзя! — возмущается ведущий. — Мы еще должны отснять консилиум! Провести работу, если потребуется! Давид выразительно обводит взглядом работников ДК. Вот этих вот, которые своими призраками гордились, как детьми родными. Даже у него, наверное, глаза не так светились, когда он говорил об их Федоре-Серафиме. Сто процентов, что если бы кто-нибудь сказал, что призраки опасные и вообще тут всех убьют, они бы поулыбались и махнули рукой. Призрак же. Ни у кого такого нет. И потому Давид повторяет: — Мы уходим. По-моему, здесь уже все достаточно ясно. Он весьма тактично сдерживается от того, чтобы не назвать героев испытания блядскими шизоидами. А сам успевает ладони Лали растирать, которые все еще кажутся слишком холодными, пока продолжает идти с ней к выходу. Коля, мимо которого они проходят, незаметно показывает большой палец вверх. — Вы срываете испытание! — не успокаивается ведущий. — Придется платить неустойку! Как будто не он только что носился вокруг, уверяя, что Давид чуть ли не убивает Лали, что помогает ей своими способами. Приходится остановиться. — Во-первых, — начинает Деймур мрачно, — я не оставлю свою беременную жену в условиях, которые угрожают ее здоровью. Во-вторых, бери выше, Кислый. И Коля так удачно берет его лицо с ехидной улыбочкой крупным планом. — Мы срываем проект. И так они покидают испытание, в котором, в сущности, помощь экстрасенсов не так уж и была нужна. Ответственная Лали еще пытается вяло поупираться, но Давид пресекает все попытки к сопротивлению поцелуем, ни на секунду не выпуская ее из своих рук. А на улице ждут Серафим с Аленой, которых так и не заставили никуда уйти. С бутылкой, блять, тагильского пива. Давид прыскает от смеха. Кайнов реагирует первый и оборачивается на них, с тревогой уточняя: — Лаль, жить будешь? — Намана, — заверяет она, даже выдавливая из себя улыбку. Стоять так-то уже может и сама, но все равно предпочитает не покидать объятий мужа. — Кстати, чтоб вы знали… Давид Игоревич все порешал, и мы не идем на консилиум. — Ой ура-а-а! — хлопает в ладошки Алена, уже прилично набравшаяся. — Мы не опоздаем в ци-и-ирк! И так ведь брали билеты на самое позднее представление… Благо, из этого Николо-Павловского до цирка было всего двадцать с хвостиком минут езды на машине. Успеют даже какими-нибудь сладостями закупиться. Правда… проблема заключалась в том, что Лали срочно захотелось запеченых в карамели яблок, чего сейчас точно нигде не найти, но, в принципе, можно обойтись и сладким попкорном. Но вот в Москве… Разумеется, билеты они взяли еще и самые дорогие — стандартные шли всего по восемьсот рублей, в то время как ВИПки — по десять тысяч. Кем бы они были, если бы не взяли вип-билеты на «Снежную Королеву» в цирке Нижнего Тагила? — Итак, — начинает Лали, читая полученную при входе программку. — Нас ждет увлекательное приключение с Гердой. Ожившие зеркала, живой цветочный сад, королевство райских птиц и разбойники, атаман которых приручил тигров и львов. А нашим проводником будет ледяной тролль. Кстати, детям до трех лет бесплатно… — Бля… зеркала… — хлопает глазами Алена. — Я вам потом про одну тему расскажу… На одном из уровней Закулисья. О, а ещё вы слышали про новую игру в тиктоке — «Синий Малыш»? Там тоже зеркала… О! О! О! А давайте сыграем в «Красную дверь/желтую дверь»? Ну, не на представлении, потом… Там тишина и темнота нужны… На моменте, когда Лали рассказывала про цветочные сады и райских птиц, на Серафима предательски накатило. Кажется, что ебучий Хаос любыми способами старательно напоминал о том, что произошло с Виолой и чему Кайнов поспособствовал. Чтобы не втыкал, а? Но эта хуйня снова отступает, стоит Алене… буквально, только открыть рот. Как любые ночные кошмары дают по съебам, когда поднимается солнце, так и любая его депрессия стыдливо пряталась, когда рядом была Михеева. — Да они уже вон, поиграли в «Синего Малыша», — смеется Серафим. Естественно, как только они садятся, он немедленно тянет Алену к себе на колени. Еще одно место точно лишнее. — Но это самая срань господня. Типа полная темнота, зеркало, а у тебя на руках блядский синий ребенок. И он, вроде, орет еще. — Я не хочу тебя расстраивать… — начинает было Давид, собираясь стебануться про то, что такие же увлекательные игрища скоро будут ждать Серафима, потому что вряд ли Алена согласится долго ждать, но Кайнов уже завелся: — А еще ебучие «Кошачьи царапки». Я не понимаю, почему во всех этих играх ты либо возишься с какой-то ебучей хтонью, либо тебя пиздят адские бабки. Но в ебучую «ред дор, еллоу дор, эни авер дор» мы тоже играть не будем. Я че делать буду, если моя невеста в кому ебнется? Особенно после того, как они почти всю ночь перед испытанием проболтали про детей. Это было так странно — пару недель назад жрать вместе кислоту, а теперь всерьез планировать пиздюков, но путем затянувшихся из-за поцелуев переговоров было установлено, что это будет девочка, у которой тоже будет двойное имя, чтобы не отставать от Федора-Серафима. Сам Серафим остановился на Алисе. Это был план еще лет с пятнадцати, что ли. Алена пообещала придумать что-нибудь этакое, и Кайнов в ней ни на секунду не сомневался. Их дети будут их ненавидеть. — Поэтому я выбираю Подглядывающего! — выдает Серафим в итоге. — Я очень сомневаюсь, что он скажет мне чет такое, что реально может заставить меня охуеть сильнее, чем я уже охуел. Но зато желание может исполнить. — У тебя нет ощущения, что мы реально вывели своих детей-подростков в цирк? — интересуется Давид у Лали. — Я расцениваю этих двоих как пробную версию отцовства. Набираюсь опыта. Но вообще-то, в его время все вызывали ебучего Чарли… — Никогда бы не подумала, что в свои почти двадцать шесть буду матерью тридцатиоднолетнего сына… — усмехается и Лапина, ластясь к мужу. И вдруг тишину перед самым началом представления вновь разрывает «Спаси и потуси» — звонит телефон Лали. Вынув его из кармана, на экране она обнаруживает, что звонит Кислицин лично. Должно быть, редакция ещё лелеет надежду на консилиум… Но Лали просто выключает звук — сидящие на переднем ряды дети так испугались ее резкого рингтона, что один из них даже заплакал. Алена и Серафим успевают перевести свои телефоны в беззвучный режим за мгновение до того, как неугомонный ведущий звонит и им. Начинается представление. Герда на арене экспрессивно сокрушается, что ее любимый брат Кай попал в лапы Снежной Королевы, а Алена и Лали активно перешептываются, вспоминая психопата Кая из «АИУ», чем заслуживают агрессивное шипение со стороны мамочек с переднего ряда — на тех в свою очередь быкуют Давид и Серафим, вынуждая испуганно отвернуться. Программа красивая. Тут и воздушные акробаты, и животные. Наибольшее впечатление, разумеется, производят именно большие кошки, ради которых вокруг круглой арены поднимают высокие клетки — практически до самого круглого потолка, имитирующего шатер. Несколько тигров и целый настоящий лев. Последний заставляет Лали поежиться — она была единственной, кому Влад рассказал правду о Марбасе. Сейчас… все, что так или иначе связано с «Битвой», казалось иным изменением. Чем-то туманным с далеким, ошибкой системы, как все те многочисленные «инциденты» в тик-токе, которые вечно рассылает всем Алена. Другая жизнь. Та, которой нет места в их будущем. Концовка представления, конечно же, подогнана под детскую аудиторию — Снежная Королева осознает свои ошибки и заявляет, что больше не хочет быть злой. Лали и Алена вновь взрываются смехом и в унисон напевают «Господи, прости меня, я не хочу быть злым…». Мамашки ворчат и негодуют, но оборачиваться больше не смеют. Слишком боятся сопровождающих взбалмошных блондинок гопников. — За-а-ай, — тянет Лапина, когда они, щурясь от яркого света в коридорах, покидают зал. — А ты купишь мне вон тот серебряный жезл и корону? Ты всегда мне в цирках что-нибудь покупаешь… В прошлый раз они ходили в Москве на Запашных, там был невероятно готический сюжет про охоту на вампиров, и Давид купил Лали самую дорогую шнягу из местных сувенирных торговых рядов — настоящую горгулью с электрическим шаром. Тот, конечно, быстро перегорел, но… Грех не привезти мерч самой Снежной Королевы из любимого и родного Нижнего Тагила. И именно чего-нибудь в таком роде как раз и высматривал Давид, пока они пялились на весь ассортимент, представленный у очаровательной бабули. Но… Скорее всего, в родном городе он окажется сильно не скоро в следующий раз, и хотелось оставить что-нибудь на память и Лали, и себе. А там как раз был разъебный олдскульный Человек-Паук с двигающимися ногами и руками… — Желание моей королевы — закон, — улыбается ей Деймур. Но он бы не был собой, если бы не выдал, обращаясь к той самой бабуле: — Нам, пожалуйста, вот это вот все. Кажется, он только что заработал себе очередную поклонницу шестьдесят плюс. И быстрее, чем Давид успевает это осознать, из-за спины дурниной верещит Серафим, которого развели на какую-то пони с крылышками: — Он женат, бабуль! Проходящая мимо мамочка с маленькой девочкой перекрещивает всех четверых. *** Возвращаться в Москву вместе со всей съемочной группой адская четверка (пятерка при условии Федора-Серафима) отказалась. Редакция рвала и метала, срывала телефоны, потому что билеты были куплены на всех сразу, и они просто потеряли в деньгах. Однако ТНТшники быстро затолкали языки в задницы, стоило только Давиду ответить на один из таких звонков. И черт знает, что он такого сказал ребяткам, но после этого ни одного звонка не было. Лали на электронную почту пришло даже длинное полотно с извинениями за «неподобающее поведение команды, в особенности Андрея Кислицина». Вместо этого они задержались в Тагиле. Конечно, особо достопримечательностей здесь не было, но Давид рассудил, что им всем жизненно необходима была смена обстановки, поэтому устроил настоящую экскурсию по местам своей молодости — и неважно, что Лали видела почти все. Они даже посетили музыкальную школу, в которой Давид отучился аж четыре года в классе фортепиано, и встретили ту самую его преподавательницу. Валентина Ивановна сначала всплакнула от того, что он вообще помнит инструмент, а потом и вовсе разрыдалась, когда он представил Лали как свою жену и будущую мать его ребенка. Естественно, пришлось пообещать, что Федор-Серафим тоже пойдет в музыкальную школу… За это время о себе напомнил Слава. Ради того, чтобы сообщить Давиду, какой он хайпожор, не видящий ничего, кроме денег, господин Машнов даже разблокировал его в своем телеграме, написал огромное полотно на канале и переслал его в личку. Деймур проигнорировал. Слава взбесился еще сильнее, поэтому следом прилетело видео, где он покупает билет на один из ближайших концертов Лали в июне и снимает себя под какой-то любовный трек у афиши. — Может, мне его отхуярить? — предлагает Серафим в один из дней. — У меня аж кулаки чешутся… — Да нахуй надо тебе руки марать? — отмахивается Давид. — Он же сам сказал, «а если б у меня такое было…». У него ж нихуя нет. Тем более всех, кто катит яйца к его жене, Давид предпочитал пиздить лично. В Москву они вернулись только непосредственно к готзалу. Вот буквально — с самолета сразу поехали к Стахеева, потому что… это будет быстро. Серафиму и Алене они не говорили о том, что сегодня Лали покинет проект, но где-то в глубине души Давид был уверен, что их пиздюки за любой кипиш, кроме голодовки. Поэтому, скрипя зубами, Деймур отложил почти, блять, пять миллионов со своего счета, чтобы перевести их ТНТ. Нет, это были не последние деньги, да, у него еще оставались сбережения, и голодать они не будут, но в совокупности с тем, что они потратили уже дохуя на свадьбу и на поездку в Испанию, морально по Давиду это долбануло ощутимо. Поэтому он озадачил всю команду тем, что ему срочно нужен концерт. Желательно стадионник. Да, затрат на площадку тоже будет дохера и больше, но они окупятся. А если заставить Серафима тоже работать для семейного бюджета, а не ебланить третий год подряд с альбомом и сольниками раз в год, можно будет и пожить. Тем более, кое-кому тоже пора заниматься организацией собственной свадьбы. И именно на таком вайбе они показываются на съемках. Их заждались. Скорее всего, уже решили, что они и не приедут. Давид остается за дверями, а эти трое встают во главе ряда. Судя по тому, как адски в зале пасло корвалолом, Марату уже было плохо. Его глаза округляются, грозясь в любой момент вылезти из орбит, и ведущий восклицает не своим голосом: — Где вы были?! Мы… мы чуть не сошли с ума! Вы не отвечали на звонки, не вернулись в Москву с командой… Что произошло?! Его взгляд обращается к Лали, которую Башаров, видимо, считал самой ответственной из всех троих. Но он не знал, что именно Лапина приготовит ему… настоящий отвал башки. — Марат, — начинает она. — Не буду врать, что это было каким-то сложным решением, что я долго раздумывала… Ведущий напрягается сильнее прежнего, нервно теребя новенькое обручальное кольцо. Кажется, сегодня Марьяна вновь будет успокаивать истерику своего козленочка, потому что… — Я хочу покинуть проект. Многие уже в курсе, но я ещё не объявляла этого официально. Мы с мужем ожидаем ребенка. Рожать мне приблизительно осенью, а это будет далеко не конец сезона. Марат ожидаемо хватается за сердце, будучи не в силах дать какой-либо комментарий, зато слова находятся у Александра Шепса. — Ла-а-али-и, — страдальчески тянет он. — Может, возможно как-то поменять расписание проекта? Не уходить на летний перерыв, сделать его осенью… — На весь май мы уезжаем, — вновь парирует Лапина, безразлично пожимая плечами. — Поездка уже организована. Как и у Марата, верно? А тут не удерживается и подмигивает Башарову, напоминая о тех билетах в Бразилию, которую они подарили им с Марьяной на свадьбу. Ведущий, не искушенный искусственным интеллектом в тик-токе, вспоминает все те видео с гигантскими анакондами, что показывала ему Яся, и, кажется, готов хлопнуться в обморок… Но добивает его Алена, которая, выпучив глаза, переглядывалась с Серафимом. Очевидно, они пришли именно к тому выводу, что ждал от них Давид, потому что в следующее мгновение Михеева выпаливает: — Мы тогда тоже уходим! И я, и Симочка. — Боже, не делайте такие скорбные лица, — смеется Серафим. — В пизду вашу БС. Не буду врать, что в последнее время нас хоть сколько-нибудь колыхал проект. Башаров стоит, глупенько хлопая ртом, как выброшенная на берег рыба. Глаза ведущего выражали тотальный ужас, а потом он снова хватается за сердце, падая на колени, как подкошенный, когда в наушник ему сообщают о том, что на счет поступила сумма, необходимая как раз для покрытия неустойки сразу за трех участников. У Серафима в голове все играет эта «Темная ночь…» из Алениного тик-тока. Сам дед с ним так и не совладал, поэтому только смотрел у нее. А сейчас он так ярко представил, сколько ему придется отдавать Давиду эти блядские три миллиона… — Ну, погнали? — на контрасте с этим беззаботно интересуется он у девочек. И снова — оператор Коля показывает им большие пальцы вслед. Он обязательно наложит эпичную музыку на то, как завершилась легендарная история Евлалии Лапиной, Серафима Кайнова и Алены Михеевой в рамках «Битвы сильнейших». Впрочем… Не менее легендарная история проекта завершилась тоже?