И вперед, по новой — жить

В сознание я вернулась резко. Просто в один момент я спала, а в следующий — уже нет. Перемена была такой резкой, что я ещё минуту лежала, пытаясь понять, что произошло. Сон мне совершенно не запомнился, а попытки воскресить что-то в воспоминаниях были тщетны. В комнате было темно. И это была не просто ночная темнота, когда свет луны просачивается сквозь стекло, создавая тени. Я буквально не могла увидеть собственную вытянутую руку. Это напрягало, но не отсутствием света, а тем фактом, что это просто было невозможно. На моем окне вместо штор или хотя бы занавески, на обрубке железной трубы висел кусок старой простыни. От дневного солнца она помогала, я её для этого и вешала. Вот только ночью свет луны и уличных фонарей она перебить не могла. Я пошарила руками возле подушки в поисках телефона. Странности не закончились. Вытянувшись на кровати в форме морской звезды, я тяжело вздохнула. Это было просто невозможно; при всём желании я бы на своей полуторке так не разлеглась. Даже на родительской я бы не смогла так расположиться. Я нерешительно поводила руками по мягкому матрасу, застеленному, похоже, свежими простынями. Он был слишком мягким по сравнению с тем, на чём я привыкла спать. Внезапно возле головы вспыхнул свет. Короткая вспышка ослепила меня, свет неприятно резанул по глазам, и я поспешила закрыться руками. Одной рукой прикрывая глаза, другой я нашарила телефон. Он почему-то лежал практически под подушкой, там, где я бы его искать точно не стала. Вытянув руку перед собой, я уставилась в экран, стараясь скорее проморгаться. Часы показывали невозможные шесть сорок два. Какое-то время я пялилась в экран, как будто от моего взгляда могло что-то измениться. Голова туго соображала, а мозг предательски игнорировал запросы «какого черта в семь утра так темно?». Экран внезапно погас, выбив меня из задумчивости. Ситуация была странной, и меня ужасно раздражало отсутствие понимания, где я и как сюда попала. Я села, собираясь включить фонарик и хотя бы осмотреться. Машинально разблокировав девайс, я замерла, глядя на совершенно незнакомые обои. Внимательно осмотрев телефон, я осознала, что это неизвестная мне модель, хоть и похожая на мой собственный. Иконки были расположены непривычно, и я слегка подзависла. Решив, что попрошу прощения у владельца позже, я включила фонарик и осмотрелась. Комната, в которой я проснулась, была просторной и довольно симпатичной. Стены были выкрашены в приятный серый цвет, пол застелен деревом — это явно был не паркет — а мебель была различных оттенков фиолетового. Слезая с кровати, я чуть не улетела лицом в пол, потому что, крутя головой, не заметила, что она стояла на подиуме. Благополучно спустившись, я решила подойти к рабочему столу, который стоял прямо напротив. Он был почти пуст: слева лежал закрытый ноутбук, справа — большой органайзер для канцелярии, рядом несколько блокнотов и маленькая баночка с таблетками. Меня заинтересовала последняя, и я взяла её в руки. Этикетка, как и название, мне ничего не сказали, и я понадеялась, что это витамины, а не таблетки от шизофрении. Надежда, что это всё большое недоразумение, меня не покидала. Я собиралась уже пойти исследовать дальше, но что-то в этой банке смутило меня. Я несколько раз перечитала название, пытаясь понять, что мне показалось странным. Его я видела впервые, состав мне бы ничего не дал, как и способ применения. Мне вспомнились собственные коробки с таблетками и блистеры, распиханные по всем карманам. Внезапное осознание стало ударом под дых. Надпись на баночке была мне непонятна, вернее, должна была быть непонятна. Это ведь даже не кириллица! Не веря увиденному, я снова разблокировала экран. Ранее абсолютно понятные надписи теперь были нечитаемым набором букв. Я ошарашенно водила глазами по незнакомым словам; состав лекарства я не понимала не из-за терминов, а из-за простого незнания языка. Буквы перед глазами плыли тем больше, чем дольше я пыталась вчитаться в слова. Голову прострелило болью, и я со стоном подняла глаза. Я простояла так пару мгновений, пытаясь найти логическое объяснение произошедшему. Мне внезапно поплохело, к горлу подступила тошнота. В строках латинских букв я опознала французский. Я огляделась в поисках зеркала, не веря догадке, пришедшей мне в голову. Справа, за недо конца задернутой ширмой, стоял туалетный столик. На негнущихся ногах я подошла к нему, отводя взгляд от зеркальной поверхности. Поймав себя на этом, я дала самой себе мысленный подзатыльник. «Нашла, чего бояться, напридумывала себе чего-то, а теперь в зеркало глянуть страшно», но мысленное успокоение не помогло. Садясь на пуфик, я зажмурила глаза. Жест был абсолютно не произвольным, но таким показательным. Как же мне хотелось открыть глаза и увидеть себя. Я боялась, так глупо боялась, что окажусь права. Вытянув руку вперёд и направив свет фонарика прямо на себя, я резко распахнула глаза. В отражении зеркала на меня смотрела испуганная блондинка. Довольно симпатичная блондинка, стоит заметить. Но совершенно мне незнакомая. *** Сидя на кровати, я читала найденный ежедневник. Дневник Беатрис, к моему великому сожалению, не вела, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Ежедневник был заполнен почти до конца, чистыми оставались лишь пара последних страниц. Среди расписаний и графиков проскальзывали небольшие заметки — именно они и были моими источниками информации. Беатрис де Кюстин была дочерью богатых родителей, которые посвятили себя бизнесу, а ребенка сбросили на нянек и репетиторов. Слишком много запланированных ужинов с родителями было перечеркнуто. Девочка была активной, и я поражалась тому, сколько времени у нее было посвящено различным хобби. Судя по всему, она пела, играла на гитаре, занималась тхэквондо, бегала по утрам, медитировала, играла в волейбол и еще бог знает что — часть я просто пролистала. Не было ни одного упоминания о школе, так что я предположила, что она занималась на домашнем обучении. Мне было сложно составить мнение о человеке, чье место я заняла. Она сама решила всем этим заниматься или это решение родителей? Почему они с ней не видятся? Комната была необжита; она переехала? У нее были друзья? Что с ней произошло? Она умерла? Как я сюда попала? Ответов у меня не было, как и понимания, что делать дальше. На страницах книги попаданчество звучит весело. Кажется, ты в теле дочки богатеньких родителей, повеселись! Но это Беатрис была их дочерью, а не я. Это она была просто потрясающим человеком и успевала за день столько, сколько я не делала за неделю. А я... А я не помнила своего имени. Не помнила фамилии, лица мамы, когда у меня день рождения, как выглядел наш дом, в какую школу я ходила, какую одежду носила, где я жила. Все смешивалось в кашу, и попытки вспомнить только делали хуже. Зато читать на французском стало легче. Я осознала, что знаю ее пароль от телефона, где в столике лежит расческа, что английскому Беатрис учила мадам Болле, что день рождения ее матери — 21 октября, и что зовут ее Александра. Воспоминания о моей жизни утекали от меня, и на их место приходили новые. Я не могла ничего с этим поделать и была абсолютно беспомощна. Откинув в сторону ежедневник, я снова распласталась на кровати. Грусть не приходила, я не могла скучать по тому, что не помнила. Голова была абсолютно пуста, что, вообще-то, было мне не свойственно. Ситуация была абсурдной. Кто бы меня сюда ни засунул, явно желал, чтобы я здесь и осталась. Меня передернуло от мысли, что я бы делала, если бы не знала французский. Тут только биться головой об стену и изображать амнезию. Хоть и достоверно изобразить Беатрис я не смогу, но мало ли, на что можно списать изменения в поведении подростка. Ей было семнадцать — как и мне, хоть это я еще помнила. Немного поздновато для подросткового бунта, наверное, но опять же, мало ли. А если с родителями девушка не пересекалась, они, в принципе, могут и не заметить ничего странного. Утешение так себе, но что мне еще оставалось? «Быстро я себя успокоила», — я тяжело вздохнула. На самом деле, я вообще ничего не знала о своем положении. Откуда Беатрис родом? Она переехала в другой дом или город?? Страну??? А если я в Панеме?!! «Похоже, все-таки не успокоила». Стратегом я была откровенно никаким, так что доверить самой себе план действий было откровенно страшно. Я была уверена, что бы я ни придумала, все пойдет не по плану. Мне нужно было время на оценку своего положения. Телефон показывал дату — 25 октября, вторник. Записи в ежедневнике прекратились в субботу, 22. Для начала стоило бы понять, почему, так как никаких пометок Беатрис не делала. Проверяя дату, я заметила время. Пока я тут сходила с ума, почти наступило восемь. Беатрис как раз в это время вставала. Поздновато, как по мне, но это имело смысл. Утреннее расписание до завтрака всегда совпадало, так что я решила не изобретать велосипед. Странно было бы пользоваться чужими предметами гигиены, но технически они принадлежали мне. Я внезапно вспомнила, что мне придется носить чужую одежду и пользоваться чужой косметикой. Я скривилась: надежда на то, что у нас похожий вкус в одежде, была крайне мала. Блин, а если Беатрис была заядлой модницей и каждый день красилась? Да я даже стрелки ровно не нарисую! Уверенности в собственных силах во мне поубавилась. *** Сидя у туалетного столика и суша волосы феном, я задумалась. Память Беатрис передалась мне довольно интересным образом: воспоминания появлялись благодаря ассоциациям. Стоило мне взять в руки шампунь, и я уже помнила, где и когда Беатрис его купила. То есть вся её память была при мне, её нужно было просто «разархивировать». Оглядываясь назад, я понимала, что так и произошло. Про расческу я вспомнила, когда подумала о том, как запутались волосы после сна, а о дне рождения матери девушки — когда пыталась вспомнить своё. Это открытие делало всё и легче, и сложнее одновременно. Мне нужна будет небольшая практика, прежде чем я смогу делать всё то же, что и она. С другой стороны, а было ли у меня это время? Я не имела ни малейшего представления о французской системе образования. Закончив сушку, я отложила фен. Ещё одна странность — каждый день душ после подъема. Это причуда богатых, которым плевать на счета за воду, или я просто была грязнулей? В кучке баночек на полочках я разобралась только благодаря тому, что в ответ на мысленный крик «как это всё использовать?!» меня затопили воспоминания. Волосы, что раньше на ощупь напоминали солому, после явно волшебного бальзама буквально сияли. Беатрис была пепельной блондинкой, и я подозревала, что натуральной. Я буквально не могла налюбоваться, проводя рукой по волосам и крутясь перед зеркалом. Внезапно в дверь постучали, и я едва не рухнула с пуфа. Слегка запаниковав, я схватила расческу и с деловым видом начала причесываться. Сделав глубокий вдох и постаравшись успокоиться, я выкрикнула: «Войдите!», про себя надеясь, что сказала это на французском. В комнату, отворив дверь, вошла женщина в темном брючном костюме, её лицо было спокойным, а рыжие волосы собраны в гладкий пучок. Незнакомка направилась ко мне, но остановилась на уважительном расстоянии от туалетного столика. В руках у неё был планшет, от которого она не отрывала взгляд, пока не остановилась. Поймав себя на том, что пялюсь, я быстро отвернулась обратно к зеркалу. Женщина не всколыхнула никаких воспоминаний, и я нутром поняла, что Беатрис её никогда не встречала. — Доброе утро, мадмуазель де Кюстин, — голос у женщины был приятный, но как будто монотонный. — Я Кристин Люмьер, меня нанял ваш отец в качестве личного помощника. С сегодняшнего дня я отвечаю за организацию вашего расписания. Наша координация будет происходить через интернет. Каждый день к вашему подъему я буду отправлять электронную копию расписания и принесу физическую по вашему требованию. Это вам подходит? — Вполне, — я слегка растерялась от такого напора. Речь я понимала спокойно, и это осознание слегка успокоило мои нервы. — Замечательно. Месье де Кюстин сообщил мне, что уже уведомил вас о поступлении в лицей Француа Дюпон. — Это название мне показалось знакомым, но я не успела обдумать, почему. — Осенние каникулы заканчиваются 30 числа, и 31 вас ждут в лицее. До этого момента вам нужно из предложенных выбрать несколько дополнительных секций. Список я вам отправлю, прошу сделать это не позже субботы. Я могла только кивать, совершенно ошеломленная потоком информации. — Помимо этого, в связи с вашим переездом во Францию договора с художественной школой, репетиторами и секциями, которые вы посещали, были расторгнуты. Мне начать подыскивать альтернативу? — Не нужно, — притормозила я излишне активную женщину, вот чего мне ещё не хватало. — Я не уверена, как на мой распорядок дня повлияет лицей. Возможно, позже. — Как пожелаете, мадмуазель, — спокойно кивнула дама. — Мадам Романефф просила передать, что сегодня вам нужно взглянуть на шкатулки. В остальном вы совершенно свободны до конца недели. — Шкатулки? — неуверенно протянула я, потому что контекста для «разархивирования» не хватило. — Мадам привезла с родины шкатулки с семейными украшениями. Она желает, чтобы вы взглянули на них прежде, чем они отправятся в сейф. — Хорошо, — в воспоминаниях всплыла улыбчивая женщина, и до меня наконец дошло, о ком речь. — Мама будет присутствовать? — Мадам сегодня крайне занята. — Я поняла, тогда займусь после обеда, — усмехнулась я, прежде чем вспомнила, что должна грустить. Стараясь сгладить свой промах, я тут же заговорила: — Благодарю, мадам Люмьер. Это всё? Женщина, поняв намек, тут же откланялась и тихо вышла. Я же облегченно выдохнула, почти распластавшись на туалетном столике. Это было тяжелее, чем я ожидала. Лицо я вряд ли удержала, хоть и старалась строить деловую особу. «Почему я вообще решила вести себя так? А если Беатрис была болтушкой?» — от пришедшей мысли я едва не застонала. Ну конечно, я облажалась при первом же взаимодействии с социумом. Единственным утешением было то, что у меня есть время до обеда, чтобы провести расследование. Следовало бы тщательнее осмотреть комнату, а не только ванную и пару ящиков в столе. В телефоне также может быть масса полезной информации, начиная с переписок и заканчивая подписками. Стоило взглянуть на интернет этого мира, насколько он отличается от нашего. Хотя это может подождать. День обещал быть насыщенным, а я всего два часа как проснулась.