Однажды во тьме...

      Восстановление после войны оказалось не менее изнуряющим, чем сама война.       Министерство пыталось заштопать дыры в магическом обществе, как старую мантию — неумело, торопливо и с разными нитками. Одни кричали о справедливости, другие — о забвении, третьи — просто хотели тишины.       Гермиона Грейнджер не принадлежала ни к одним. Она продолжала работать. Её кабинет располагался на четвёртом уровне, в новом отделе, сформированном по инициативе Кингсли: "Спецотдел по нестабильной магии и угрозам".       Она не любила это название. Слишком абстрактное. Но работы было достаточно — странные всплески магии, исчезновения, забытые артефакты, пробуждающиеся проклятия. В этот день она надеялась уйти пораньше. О, наивная.       Кингсли стоял у окна, в полумраке. Дождь стекал по стеклу, и каждый его звук казался гвоздём в висках. Он не повернулся, когда Гермиона вошла. — Закрой за собой, — только и сказал он. Гермиона прищурилась. Такое обычно означало — нечто серьёзное. Она пододвинулась ближе к столу, заметив на нём папку с печатью "Важное. Только лично." — Случилось что-то? — Азкабан. — Голос министра был глухим. — Три заключённых исчезли. Камеры не тронуты. Стражей нет. Дементоры... сломлены. Гермиона почувствовала, как по спине прокатился холод. — Ты хочешь сказать, что кто-то освободил заключённых? Изнутри? — Или что-то. Мы не знаем. Но есть теория, что в Азкабан проник... человек. Свой. Маг, скрывающийся под маской или под чужим именем. Он выпускает только определённых — убийц, палачей, тех, кто связан с тёмной магией. Никаких жуликов или мошенников. Цель — непонятна. Но... Он оставил послание. Сгоревшее на стене камеры. Только одно слово. "Началось." Гермиона опустилась на стул. Пальцы сжались. — Кто ещё знает? — Только узкий круг. Мы хотим сохранить всё в тайне до выяснения. Но есть условие. Ты не идёшь одна. У тебя будет напарник. Он уже участвовал в одном рейде в Азкабан. Хорошо показал себя. И, что немаловажно, у него есть понимание... тьмы. — Кто? Тишина. Гермиона почувствовала, как её желудок сжался в плотный узел. — Ты не можешь серьёзно...       Дверь щёлкнула. Словно откликнувшись на невысказанное, в кабинет вошёл он. Чёрные ботинки, сверкающие от влаги. Пальто, как плащ — длинное, острое. Волосы коротко подстрижены, но ещё сохраняют белизну. Серые, почти ледяные глаза скользнули по ней. Как будто оценивают. Как будто… вечно оценивают. — Грейнджер. — Голос стал чуть ниже, чуть насмешливей. — Какая честь. — Малфой, — ответила она, и в её голосе не было ни тени радости. Он подмигнул. Боже, он действительно подмигнул. — Вы с ума сошли, — произнесла она, не отводя взгляда от Кингсли. — Он — бывший Пожиратель. Он... — Он сдал Снейпа. Он сдал себя. Он дал показания против Люциуса. И он согласился на программу искупления. Он работает с нами. — Под принуждением. — Гермиона стиснула зубы. — И это делает его ещё более заинтересованным в успехе операции, — спокойно заметил министр. Малфой прислонился к дверному косяку. — Не волнуйся, Грейнджер. Я обещаю не делать тебе ничего ужасного. Если ты, конечно, сама не попросишь. Гермиона подошла к нему, почти вплотную. Она была ниже, но в этот момент — выше духом. — Слушай внимательно. Если ты попробуешь обмануть меня, сделать хоть что-то подозрительное, я… — Убьёшь меня? — шепнул он. — Нахлынули воспоминания о войне? — Уничтожу. Тихо. Без свидетелей. И даже твой драгоценный министр не узнает. Понял? Малфой усмехнулся. — О, Грейнджер. Ты стала даже сексуальнее, когда угрожаешь. Кингсли, по-видимому, решил не вмешиваться. Его глаза были уставшие, как у человека, который видел слишком многое. — Вы вылетаете завтра. Три дня на погружение. Неделя — максимум. Азкабан временно очищен от других заключённых, кроме одного крыла. Вы будете там вдвоём. И да... приватность вам обеспечена. Малфой склонил голову. — Чудесно. Ужиться с бывшей Золотой Девочкой. Что может пойти не так? Гермиона повернулась и вышла, не оборачиваясь. Дверь за ней хлопнула. Слишком громко. А он остался. И улыбался. Эта игра только начиналась.