Тёмный связной

      Голова Ки Хуна резко дёрнулась вбок — тяжёлая пощёчина обожгла щёку, вынуждая его выйти из оцепенения и потерять равновесие. Изображение завертелось, и он, ухватившись за вовремя подвернувшуюся дверную ручку, смог устоять на ногах. Ки Хун шумно задышал, прижимая холодную ладонь к пострадавшей щеке, и медленно сполз по двери на пол, не решаясь поднять испуганный взгляд на маму.       Ожидания были совсем другие. Её тело выдавало бы несдержанность неконтролируемым тремором рук, оскорблениями и тычками в висок Ки Хуна. В редких случаях его награждали оглушительным молчанием — разрешением раскаяться перед казнью. Низкий поклон у ног женщины — и вот его уже разворачивают лицом к стене, стягивают штаны, и он считает вместе с ней каждый удар, не сбиваясь, громко проговаривая цифры одну за другой, и внимает тяжёлым шлепкам грубого, кожаного ремня. Его не покидали воспоминания о сильных, выверенных ударах, разрывающих кожу, оставляя продолговатые, красные отпечатки. Ожидания, которые было бы легче принять и которые в итоге не оправдались.       Мысли лихорадочно рассыпались после встряски. Мебель двоилась, смешивалась с тёмными стенами и вспышками мягкого оттенка жёлтого — освещения настенных ламп. В ушах гулко билось сердце, заглушая звук собственного дыхания. Находясь в эпицентре вихря ощущений, Ки Хун не заметил, когда к нему приблизились и бесцеремонно обхватили подбородок пальцами, разворачивая к себе. От прикосновений мамы его кожу обдало жаром не меньше, чем от удара по лицу, и Сон наконец широко открыл глаза, встречаясь с долгим, острым и оценивающим взглядом.       Она стояла почти впритык, упираясь домашними тапочками в колени Ки Хуна. Пока одной рукой, без намёка на нежность, сжимала его щёки и вертела из стороны в сторону, рассматривая след от пощёчины, в другой опасливо позвякивал свисающий к полу ремень. Его взяли с собой с определённой целью, но почему-то так и не использовали. Спектр эмоций на мамином лице менялся за долю секунды: сперва — искреннее непонимание, когда она смотрела на его руки — от налившихся синяков на плечах, до следов от ногтей на предплечьях; после — раздражение от вида в каком состоянии одежда; и, наконец она скривила рот в брезгливости — просто потому, что он похож на что угодно, только не на её сына. Едва ли на него посмотрели бы как-то иначе.              Ки Хун разлепил пересохшие губы:       — Мам... Прос... — рука рассекла воздух и Сон вскрикнул, когда на него обрушился новый удар. Вначале он думал, что оглох — как мог широко открывал рот, кричал, но не слышал ни звука. Резко появившийся звон бьёт по ушам, заставляя замолчать и зажмуриться. И первое, что он отчётливо услышал, когда звон прекратился, — хруст в челюсти и загнанное дыхание. На губах выступила горячая влага — тошнотворно металического вкуса, — от которой его стремительно согнуло в спазмах.       — Ты что, забыл правило? Без разрешения не говорить, — послышался равнодушный голос и щелчки пальцами, резкие, острые, как будто в уши забивали гвозди. Сон, склонившись, громко кашлял, орошая пол каплями крови. Он сжал зубы, стараясь не шевелить прокушенным языком, который сейчас чувствовался опухшим куском мяса, и покачал головой, не поднимая глаз.       — Нет? Твоё нынешнее состояние говорит об обратном, — палец наигранно заботливо очертил припухлость. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — её размеренный тон плавно перетёк в приказный. После этих слов фигура матери стала выглядеть внушительнее и опаснее. В любой момент она могла надавить, сделать больнее. Ки Хун не стал отстраняться и настороженно посмотрел на неё снизу вверх. — Правильно. Зрительный контакт очень важен. Забыл и это? — в ответ — быстрые покачивания головой. — А теперь скажи мне, дорогой, где ты находишься? В своём родном доме? Или в жутком месте, где тебя специально вынуждают спать на холодном полу, стуча зубами, где морят голодом, где заставляют вытирать пыль, мыть полы, вскапывать и поливать грядки — проще говоря, заставляют быть рабом в собственной семье? Поэтому ты убежал? Захотел свободы? А кого ты видишь перед собой — любящую маму или чудовище, которое истязает, рвёт и кусает?       Её палец продолжал оглаживать щёку в ожидании ответа. Прошла минута, две — может, все десять? — и тишина.       — Мне долго ждать?       — Н-н-нет... Э-это не т-так... Я-я... просто, — заикаясь, начал Ки Хун и вдруг умолк. Он всхлипнул и прикрыл лицо ладонями, когда женщина занесла руку для очередной пощёчины, но так и не ударила.       — Хватит мямлить, слюнтяй! Когда тебе задают чёткий вопрос, от тебя ждут такой же чёткий ответ! Я родила мужчину или плаксивую девчонку? Видать, сказывается отсутствие отцовской руки, но ничего... Я заставлю тебя открыть рот. Видишь? — все ещё бездействующий ремень раскачивали перед его носом, дразня. — Я не использовала его. Пока что. Ты так и просишь, чтобы тебя воспитывали болью. Но что такое обычный ремень для того, кому это в привычку? — вместо кожаной полосы к нему приблизили металлическую пряжку в виде головы тигра. — Незаменимая вещь в воспитании непослушных детей. Тяжёлая. Острая. И, главное, это очень больно. Так будет правильнее. Раз ты не в состоянии внятно объяснить причину своих отвратительных поступков, поговорим на понятном тебе языке, — мама выпрямилась, обмотала часть полосы ремня вокруг кисти, а свисающую пряжку подбросила ладонью свободной руки, демонстрируя для убедительности её вес. — Готов считать? Один!       С холодным безразличием она замахнулась — металлическая голова сверкнула в слабом освещении и врезалась с характерным звоном ровно в цель. Сон прочувствовал, как вместе с дверью задребезжали его позвонки. На дверной ручке, куда пришёлся удар, появилась вмятина.       — Недолёт. Виновата. Считаем заново! — снова замах.       — Нет! Не надо! — закричал Сон глухим голосом, брызгая кровавой слюной. — Выбор! Дай мне сделать выбор! — он скрестил обе руки над головой в попытке защититься. Ки Хун зажмурился и представил на миг, как его тело не просто усыпано гематомами от ударов — острые детали пряжки рассекли кожу, словно тигр когтями.       — Выбор? Ты смеешь просить выбор?       — Да! В начале каждого месяца я имею право выбрать основное наказание из предложенного списка! Сегодня первое число! Дай сделать выбор! — шансов не было, но Ки Хун рискнул, удивившись самому себе, когда протараторил требование на одном дыхании.       Он не двигался, замерев в прежней позе, ожидая вердикт, но ничего не происходило — в коридоре повисла звенящая тишина. Внезапно зашуршала одежда и раздалось шарканье тапочек. Судя по звуку отдаляющихся шагов, мама решила свериться с датой на календаре, который, к счастью, висел достаточно далеко — на кухне. Небольшая передышка ощущалась как полёт птицы высоко в небе. Неужели есть шанс? Ещё до того, как встретиться с остальной компанией друзей, Ки Хун сперва пошёл за Сан Ву, дома у которого под удивлённый взгляд друга прилип к календарю, проверяя точную дату. Его интуиция не просто говорила ему, она кричала, что нужна подстраховка. И оказалось не зря.       Сон напрягся, услышав быстрое приближение. Что-то упало сверху на голову — растопырив пальцы, он увидел валяющийся на полу календарь, на котором толстым кружком обведено первое сентября. Глаза мамы блестели недовольством.       — Хитрец... Никогда не поверю, что твой побег совершенно случайно совпал с началом нового месяца. Но я сама придумала право на выбор и теперь не могу нарушить своё же правило. Я ведь хочу подавать хороший пример своему ребёнку, верно? Есть правило — соблюдай его.       Ки Хун не знал, радоваться ему или нет. Уж очень ему не понравилось, с каким торжеством она это сказала, словно ждала именно такой исход. Сердцебиение разрывало грудную клетку в прежнем ритме, пот настолько пропитал одежду, что её можно было бы выкручивать. Казалось, Ки Хун совсем перестал дышать пока женщина якобы обдумывала варианты. Но он-то знал свою маму — она тоже готовилась заранее.       — Итак, согласно правилу: выбранное тобой основное наказание является единоразовым. Но я предлагаю внести коррективы. Выбор, который ты сделаешь сейчас, будет бессрочным до тех пор, пока ты не сорвёшься вновь, — её улыбка прямо намекала, что иного быть не могло и он обязательно сорвётся. — Ты принимаешь нововведение? Рекомендую согласиться, ради твоего же блага, сынок.       Щедро предоставленная возможность проголосовать — такая же абсурдная, как и разговор в целом, словно он вовсе не на коленях, а на деловой встрече с партнёром по бизнесу. Не хватает разве что бумажного варианта их негласного договора, на котором вместо подписи Ки Хун поставит алый отпечаток. А он поставит. Правильный ответ только один.       — Да, я согласен...       — Умница. А теперь слушай предельно внимательно. Во-первых, я даю тебе полную свободу. Ты волен идти куда хочешь, к кому хочешь, делай всё, что душа пожелает. Гулять с сомнительными компаниями? Хорошо. Кормить свору бешеных собак? Отлично. Бродить по запрещённым или заброшенным местам? Как угодно. Действуй! Но, каждый раз возвращаясь домой, тебя будет ждать он, — она встряхнула ремнём у его носа, сложила вдвое и хлопнула со всей силы по дверной ручке. — Даже, если ты каким-то чудом решишь ничего не вытворять целый день, я всё равно буду пороть тебя. Вместо привычных тебе десяти ударов станет двадцать: десять обычных, десять — пряжкой. Да, да, ты не ослышался — пряжкой. Метод кнута и пряника во всей своей красе. Во-вторых. Больше никаких телесных наказаний. Совершенно. Ты сможешь сидеть, ходить и бегать как все нормальные дети, не вздрагивая каждый раз от резких звуков. Ты только представь, жизнь без страха, смущения, переживаний, и самое главное, — без жуткой боли. Не будет ушибов и синяков. Когда человеку не больно, он преображается, становится красивее, увереннее, сильнее. Ты тоже можешь стать таким. Но, тебе придется быть очень послушным, Ки Хун. Безоговорочное подчинение всем правилам этого дома. Правила — закон. Моё слово — закон. А я сама сердце этого места и требую к себе уважительного обращения. Дом станет твоей золотой клеткой, а точнее... дай-ка подумать... вот — золотой будкой, а ты в ней послушным щенком на коротком поводке. У тебя будет всё, что захочешь, но только после моего одобрения. Твой маршрут ограничен: дом-школа-дом. О любых незапланированных передвижениях я узнаю, поверь, у меня глаза и уши повсюду. Чем быстрее ты научишься команде «к ноге», тем же лучше будет тебе. Играть можно только с Сан Ву, очень хорошим, образованным мальчиком. Итак, перед тобой два жизненных пути на выбор. Подойди к решению со всей серьёзностью. И не разочаруй меня. Я хочу тебе только добра, ты же знаешь это.       Что хуже: быть покалеченным или сидеть в полной изоляции с поджатым хвостом? Она издевается? Такое чувство, что он и правда тупица, раз дал возможность её полёту фантазии разгуляться и выдать... такое. А какие же, в здравом уме, могли быть варианты? Слишком много, и все не в его пользу. Это как покер, где шанс вытащить самые неудачные карты равен 100 % именно для Ки Хуна. На самом деле он уже давно видел в себе дворняжку: грязную, блохастую, исхудавшую до торчащих рёбер и впалого живота... избитую собственной хозяйкой. Не хватало одной детали — туго затянутого ошейника на короткой цепи.       — Второе.       — Полный ответ! — потребовала мама с нажимом.       — Я выбираю жить по Вашим законам, мама, — когда она отступила на шаг, он склонился в уважительном поклоне. — И готов добровольно надеть... — он сглотнул комок в горле, — ошейник.       Женщина пристально вглядывалась, что-то подчеркнула для себя в его эмоциях, коротко кивнула и погладила Ки Хуна по голове, как послушную собачонку, которая, спустя сотню повторений и ударов, наконец научилась давать лапу. Его передёрнуло от подобного сравнения.       — Молодец. Из двух зол ты выбрал меньшее. Впредь отвечай сразу, без запинок. Я спрячу ремень, но помни: его легко можно вернуть назад. А теперь убери за собой, — в него швырнули чем-то мокрым и воняющим химией — половой тряпкой. — На кухне тебя будет ждать миска, а после ты знаешь, где твоё место. И приведи себя в порядок. Ты только посмотри на себя. Что за мерзость... — мама развернулась и ушла неспешным шагом в сторону кухни, оставив его у порога.       Ки Хун, словно в бреду, делал всё на автомате: костяшки хрустели, вдавливая тряпку и натирая до скрипа, — а сам где-то глубоко закрылся в мыслях. Не помня себя, он на ватных ногах почти ввалился в ванную комнату, лишь со второй попытки защёлкнул замок и прислонился спиной к двери, запрокинув голову вверх.       Наконец он двинулся к белоснежному умывальнику, на фоне которого выглядел чёрным пятном. Ки Хун ни к чему не прикасался, боясь испачкать идеальную, сияющую поверхность своими неидеальными пальцами. С этой секунды он должен был быть аккуратным.       Сон стал разглядывать себя в зеркале: растрёпанный, дрожащий, на бледном лице резко контрастировали цвета — грязные потёки, чёрные круги под глазами и красный отпечаток ладони на всю щёку, — на губах подсохшая корка крови, руки усеянны царапинами и синяками. Ранки забиты песком, чесались и сочились. Всё это выглядело... одним словом как...       «Мерзость»       Он мерзкий. Отвратительный... Мама была права. Он — как уличный щенок: вонючий, мокрый, со слипшейся шерстью. А если его отмыть, то там, под толстым слоем грязи, будет опрятный, румяный и приятно пахнущий ребёнок? Сон скалится и отходит от умывальника. Рука сама тянется к вентилю, и постепенно комнату наполняют клубы пара. То что нужно. Первым делом он быстро срывает с себя майку, выбрасывая её в мусорное ведро. Оставшаяся одежда летит в корзинку, и Ки Хун спешит стать под горячие струи воды. Кожа моментально раскраснелась. Раны нестерпимо пылали, но Сон, сжав зубы, натирался без конца. Руки не слушались: онемевшими пальцами он вцепился в мочалку и хаотичными движениями вдавливал её в кожу.       «Мерзость»       Когда пена окрасилась в розовый, Ки Хун остановился, тяжело дыша. Он молча смотрел на исполосанную грудь и разодранные царапины на предплечьях. Кровь медленно струилась, стекала по его телу вместе с грязью и пеной, исчезая в смыве. Ещё не всё. Ещё мерзкое лицо, которое тоже нужно хорошенько отмыть. Ки Хун поднял голову, подставляя лицо под горячий поток, и закрыл глаза. Он ждал, пока не начнёт захлёбываться, пока не смоет это лицо окончательно и не станет кем-то другим, кем-то лучше. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Заслужил. Так ему и надо. Он метнулся к крану, согнулся пополам, хрипло отхаркивая жидкость.       Он не понимал, сколько просидел в таком состоянии: голый, сгорбленный, задыхающийся; не понимал, когда успел обтереться и укутаться в полотенце, не понимал, как в его руках оказалась аптечка и много ли пластырей использовал. Возможно, в запотевшем зеркале Сон увидел бы того, кого хотел, но даже не смотрел в его сторону, избегая разочароваться. Он захлопал глазами, приходя в себя. Одежда, хоть и чистая, после насильственного купания ощущалась колючим корсетом. Ки Хун, почти не касаясь, машинально провёл пальцами по месту на груди, где под футболкой туго затянут бинт. Зачем? Зачем он это сделал? Что с ним не так? В глазах защипало. Нет, нет, сейчас он не мог расплакаться.       Выскочив наружу из душного плена, Ки Хун часто задышал, впитывая прохладу коридора. Нервозность подутихла, недовольно зашкреблась где-то за грудиной. Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Он напряг слух — ненавязчивые звуки радио лились к нему, зазывая. Как долго он купался? Никакого уточнения по времени не было. А значит, Ки Хун не ослушался приказа? Понурив голову, он двинулся на звуки мелодии и оказался на светлой, просторной кухне. В углу, где раньше на крючке висел ремень, непривычная глазу пустота. Всё таки спрятала. Её слово — закон. Даже для неё самой. Он отвлёкся от размышлений и с любопытством уставился на низкий обеденный столик. Сон озадаченно смотрел то на маму, которая внимательно наблюдала за ним всё это время, то на тарелку с чем-то горячим, пока женщина не хмыкнула и не тыкнула указательным пальцем на еду. Над тарелкой супа поднимался ароматный пар, обдавая кухню невероятно вкусным сочетанием запахов: рыбный бульон, яйца, зелёный лук и лёгкие нотки кунжутного масла. Не веря своим глазам, он смотрел как взбитые яйца, словно волны, нежно покачивались на поверхности светло-жёлтого бульона, и быстро глотнул скопившуюся слюну, сдерживая острое желание накинуться и проглотить всё, что в тарелке, не жуя. Если бы мог, Ки Хун врезал бы самому себе. Тарелка супа, нет — правильнее сказать — собачья миска, была чёртовой насмешкой. С его языка натекла целая горсть крови. Он не то что есть не мог, говорил с трудом. А тут... горячий ужин. Ни капли не смешно.       Глубоко внутри всё колотилось от накатывающего раздражения и обиды. Ки Хун чувствовал, что ещё немного — и сорвётся. Он сделал шаг вперёд, обошёл стол и низко поклонился. Он надеялся, что на его лице написан чёткий отказ — приёмы пищи ведь не обязательные пункты в их договоре? — и ему не прилетит обвинение в неуважении маминой стряпни. Она забарабанила пальцами по столешнице — как обычно делала, когда что-то по настоящему обдумывала. После развернулась и стала протирать посуду полотенцем. Разговор окончен. Пока женщина не передумала, Сон тихо выдохнул и шустро направился в спальню.       Как он и думал: матраса и одеяла уже не было. По крайней мере, мама оставила подушку — единственная поблажка, даже после всех его выходок. Ки Хун умел импровизировать, и этот случай не исключение. Наволочка содрана и расправлена — сойдёт за одеяло, тонкое, но выбирать не из чего; подушку, немного взбив, уложил на пол — будет вместо матраса; а пару старых штанов из шкафа — под голову. Ну и каков шанс, что на утро, обнаружив его лежащим на вещах, мама не решит прибить сына? Истощение и нервное перенапряжение подгоняли не думать, а рисковать и действовать. А что, если вернуться и попросить матрас и одеяло обратно? Нет, Ки Хун не опустится до подобного.       Внезапно в дверном проёме промелькнула фигура, заслоняя свет с коридора. Он и не заметил, что радио стихло. Намеренно медленными движениями его заперли, и Сон остался совсем один — почти в полной темноте, с проникающим на эту сторону светом из щелей в двери. Когда-то давно мама специально выкрутила лампочку, сделав устную пометку, что это часть его наказания. И Ки Хуну пришлось принять это как данность.       Каждый судорожный выдох сопровождался облаком пара, а тело покрывалось мурашками. От горячего душа не осталось и следа. Ки Хун весь продрог, стоя босиком на полу, который оказался ледяным. Он приложил к нему ладонь — действительно! — холодный, как цемент. Стены слегка мерцали в сумерках, но это же не может быть... иней? Держа в руках термометр с пометкой +25°C, Ки Хун подумал, что вместе со светом мама забрала с собой и тепло. Он замотал головой. Опять у него какой-то бред. Просто холодная ночь, не более. Не повезло. Бывает. Холод и темнота — его личный карцер. Нужно срочно лечь спать, и к утру, набравшись сил — если это возможно в подобных условиях — он надеялся снова здраво мыслить.        Темнота стала особым видом наказания для Ки Хуна. Она заставляла лить слёзы, дрожать, считать себя слабым, глупым, одиноким. Такая бесконечная и пугающая своей неизвестностью. И что самое странное — он привык к ней и думал, что вместе с каждым новым наказанием тьма будет поглощать его всё больше. Тяжелее всего было одновременно ненавидеть её, хотеть сбежать и находить в ней утешение: закрывая глаза, внимательно улавливать каждый шорох в доме, пытаться абстрагироваться, расслабиться, спрятаться от разочарования окружающих. Как оказалось, тьма была для этого в самый раз.       Единственное, что у Ки Хуна сейчас было, пока он лежал на собранной на скорую руку постели, — это иногда мелькающая тень мамы в щели под дверью. Он всегда мостился поближе, вслушивался в приглушённое бормотание, напоминающее колыбельную из далёкого детства, наблюдал как проникает на его сторону полоса света, и мысленно представлял себя согретым ярким солнцем. Короткая радость быстро тухла вместе с выключенным светом. В такие моменты ему казалось, что комната уменьшается до размеров маленькой коробки с множеством незаметных отверстий — чтобы живность не задохнулась.

***

      Воняло чем-то затхлым. Ки Хун сморщил нос и перевернулся на бок, но вместо тёплой подушки под ним что-то зашуршало и неприятно прилипло к коже. Он резко распахнул глаза и вскочил — но запутался в ногах и откуда-то свалился. Что странно: приземление было мягким. Ки Хун заворожённо провёл ладонями по густой траве. Вытряхнул из волос веточки, отлепил от футболки пару листочков — и только после этого задумался: «А какого чёрта я делаю?». Он поднялся на ноги, как ошпаренный, и завертел головой: над ним возвышался громадный дуб с полуголой кроной. На земле у дерева лежала большая куча влажных листьев, на которой он, по всей видимости, и проснулся.       Обойдя толстый ствол, Сон не обнаружил знакомых улочек и старых домов — только красивый сад с плодовыми деревьями. Они стояли вразброс, будто выросли сами, без участия человека, в нескольких сотнях метров от этого великана, окружая его.       — Как я здесь оказался? — прошептал Ки Хун. Засыпал у себя в комнате — очнулся в саду под дубом, которого тут тем более быть не должно. Какие дубы в садах? — Я сплю? Хах, конечно сплю. Не мог же я лунатить и сбежать? Да?... — с недоверием он хлопнул пару раз по щекам, чтобы взбодриться, и замер. Ему не больно. Пошевелил языком, подвигал из стороны в сторону челюстью. Боли нет. Взгляд зацепился за руки — пластыри пропали, так же, как и синяки с царапинами. Под футболкой не было бинта. — Точно сплю.       Сон осторожно провёл подушечками пальцев по коре — крепкой и шершавой на ощупь, — оглаживая каждую трещинку. Прижался носом — запах терпкий, горьковатый и влажный от пушистой поросли мха.       — Как настоящий... — ему потребовалось невероятное усилие, чтоб оторваться от дерева, так приятно было его обнимать, трогать и исследовать каждую деталь. В траве россыпью лежали жёлуди. Будь на Ки Хуне обувь — он бы с радостью пнул парочку или раздавил. А так ему оставалось, не глядя, метать ими как снарядами или подбрасывать вверх и пытаться снова поймать.       Это первый осознанный сон в его жизни. И, раз он не чувствовал, что проснётся в ближайшее время, почему бы не осмотреться? Повисшая в небе полная луна освещала всю территорию, что позволяло чётко видеть каждое дерево, каждый листик и плод на ветках. Во рту скапливалась слюна от насыщенной смеси запахов сладкого и кислого. От вида сочных фруктов разгорался аппетит, и Ки Хун с наслаждением впивался в них зубами, удивляясь, насколько реалистичным был вкус. Вдыхал полной грудью ароматы природы, которыми пропитался с головы до пят. Успел пожевать самых разных трав — с кислинкой и горьким привкусом, — растереть их между пальцами, измазать белую футболку. Ки Хуну понравилось сидеть на мягких кучах листьев, прислонившись спиной к стволу, а потом нырять в них с головой и со смехом отплёвываться, вытрушивая одежду. Здесь было хорошо, тихо и уютно.       Насколько далеко раскинулся сад? По желанию Сон мог бы проверить. В любом случае он шёл достаточно долго в одном направлении. Немного подумав, он всё же поднялся с пенька, находка которого внесла разнообразие в шалости. Напоследок запустил в него сливой — та с громким чвяком разлетелась, обрызгав ближайшие кусты соком, — и двинулся прямиком к груше, частично заросшей высокой травой. Ки Хун ускорился и влетел в неё с разбега. Он кружился, смеялся, представлял, что бегает по лабиринту, и чихал, когда назойливые травинки щекотали его по носу.       — Аууу! — что-то его дёрнуло сложить ладони у рта и крикнуть. Потом ещё и ещё. И когда он наконец вынырнул на поляну, всё ещё кружась, то не расчитывал увидеть знакомый дуб.       — Что? — Сон растерянно оглянулся через плечо и обнаружил всё ту же вишню, с которой начинал своё маленькое приключение. — Да как так? Я же шёл прямо, никуда не сворачивая... Разве сон не должен подчиняться и отвести меня туда, куда я хочу?... Мне нужно к выходу из сада! К. Выходу. Из. Сада. Аууу!? Забор? Может калитка? У меня что, не хватило фантазии дорисовать что-то ещё? — он раскинул руки, возмущаясь на собственное подсознание. Разумеется, Ки Хун остался на том же месте. — Ладно... Пора просыпаться. Я сказал — пора просыпаться! Эй! Проснись! Не получается... — он вздохнул, и от нечего делать устало побрёл по вытоптанной тропинке к дубу.       Что-то определённо изменилось. Это стало заметно, когда Сон преодолел часть дороги к дереву. На другой половине поляны лежал лёгкий покров снега, что визуально разделяло пространство на разные времена года. Стоило приблизиться — и холодный воздух сдавил лёгкие. По сравнению с прошлым разом, температура значительно снизилась. Ки Хун не понимал, с чем связаны такие резкие перемены. Если только он снова не замерз там, в реальности — скинув с себя наволочку или сьехав с нагретого места на пол, и этот дискомфорт перекочевал в его сон. Он затормозил у черты и вскинул взгляд. Редкие снежинки медленно опускались ему на лицо, моментально растаяв. В небе повисла тяжёлая туча. Пока плодовые деревья жили в своём летне-осеннем мирке, в этой части сада наступила зима. И первым её встретил дуб. Его крона опустела — на ветках не осталось ни листочка, ни жёлудя. Кору украшали белые витиеватые узоры, уходящие вниз к подножию. В глаза сразу бросилась кропотливая чистота, будто кто-то сгрёб всю опавшую листву в ту самую кучу, которая стала в разы больше и плотнее. Её верхушка была покрыта ровным слоем снега, а бока опоясывала тонкая ледяная корка, мерцающая в лунном свете.       Хрусь! — под босой ногой треснул лед. Ки Хун вздрогнул от неожиданности. Он и не заметил, что непроизвольно сделал шаг вперёд. Стопа моментально окоченела, а кожа приобрела синюшный оттенок. Под снегом его ждали ледяные ловушки. В некоторых местах некогда зелёная сочная трава торчала опасными замёрзшими иглами. Благо не было кромешной темноты, иначе их невозможно разглядеть. Ки Хун не понимал своего рвение пройти дальше, мучался от холода, но всё равно выискивал участки, скованные обычным льдом, и радовался, когда такие находились. Естественно, это было шумно. Очень шумно. Лёд хрустел от малейшего прикосновения, и громкий звук оповещал тишину о присутствии гостя. Почему-то от этого становилось страшно. Он медленно и осторожно, чтобы не ранить себя, пробирался вперёд.        — Так надо... Почему не знаю. Но надо. Вдруг... я смогу проснуться, вернувшись туда, откуда пришёл... — Ки Хун остановился напротив дерева, прикрыл веки, с дрожью в теле отсчитывал каждую секунду до пробуждения, но связь с реальностью словно оборвалась. — Ну давай же... — Ки Хун часто задышал, потёр лицо руками и зарылся пальцами в волосах, — нет, нет, только не паникуй. Всё хорошо. Всё хо-ро-шо. Вдох. Выдох. Это просто крепкий сон. Ну же... Проснись... Проснись. Проснись...       Внезапный шорох прервал бормотание Ки Хуна, и он прислушался. По правую сторону от него, в куче листьев, было заметно какое-то шевеление. По её бокам пошли трещины, и ледяная корка отпала. Колыхания усилились, снег с верхушки провалился вовнутрь быстро образовывающейся воронки. В местах, где листья вываливались тяжёлыми кусками, виднелась чёрная субстанция неясной формы.       Словно учуяв опасность, Ки Хун в несколько широких прыжков оказался возле дуба, вцепившись в него ногтями как за опору, и спрятался с обратной стороны ствола. Сердце ходило ходуном от страха, как у зайца, загнанного голодным хищником.       Слегка выглянув из своего укрытия, он наблюдал, как нечто долго копошится, а после выбирается наружу, развалив всю кучу. Это точно было что-то живое. Дёргалось, перекатывалось, то меняло форму от почти идеального круга до желеобразной массы. Наконец оно замерло в одной позе, забурлило и вытянулось. Сон в шоке смотрел на человека — если его можно было так назвать — скорее ожившая чёрная тень, фигурой напоминающая мужчину, с вытянутыми руками, кривыми пальцами, сгорбленной спиной. Его тело было нечётким, словно хаотичными пятнами плясали помехи. Вместо лица — чёрная пустота, без глаз и рта, но каким-то образом он периодически что-то нашоптывал и хрипел. Он задвигался, разминая конечности с хрустом, и начал бесшумно блуждать по снегу в округе, не оставляя после себя следов, будто был невесомым. Ки Хун пытался не потерять его из виду, следя, в какую сторону тот пошёл, и при этом не выдать себя. Пока ему везло: человек не интересовался обратной стороной дуба. Но надолго ли? Кто он и что ему вообще нужно? Безобидным он не выглядел. Возможно, из-за слишком странной и пугающей внешности.       «Чего он там бродит? Что-то разглядывает на снегу... Может просто гуляет?»       И тут до него дошло: человек не ходил бездумно, а рыскал в поисках. За то время, что Ки Хун вжимался в дерево и наблюдал за незваным посетителем, снегопад усилился, и все следы замело. Судя по окаменевшей позе, тот смирился, что ничего не нашёл, и задумался. А потом произошло нечто странное. Он опустился и скрючился, словно в припадке. Тело увеличилось в размерах, хребет неестественно выгнулся и растянулся. С копчика торчал раскачивающийся отросток. То, что раньше было человеком, встало на четвереньки, подняло массивную шею, на которой до неузнаваемости преобразилась голова: по бокам, чуть ближе к затылку, вылезло два острых уха, а челюсть выдвинулась вперёд, преобретая подобие морды. Безшерстный, крупный, обтянутый кожей скелет, с выпирающими рёбрами и позвоночником встряхивался, разивал пасть, пуская обильно слюну.       — Аууу! — существо, смутно выглядящее как волк, пронзительно завыло во всю глотку. Он вышагивал у черты, где плавный переход между снегом и зелёной травой, и где всё ещё хранился тот самый нужный запах. Бодро виляя хвостом, он тыкался в каждый след носом. Потом вернулся обратно на снежную половину и завертел мордой, принюхиваясь. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда волк с громким щелчком выкрутил шею почти на 360 градусов и уставился на убежище Ки Хуна. Он вовремя отпрянул, но был уверен, что пустые глазницы всё ещё не отводили взгляд.       «Бежать!» — звучало набатом в его мыслях, как только послышался скрежет когтей о кору по другую сторону дуба, и он помчался к саду. Ему несказанно повезло, что снег не хрустел и укрыл дорогу толстым пушистым ковром, спасая Ки Хуна от скользких ловушек. Плевать, что он оставляет следы! Плевать, что взметает снежное облако! Самое главное правило во время бегства — не оглядываться. Вдалеке маячила высокая трава, поглотившая небольшой клочок земли, и из которой частично виднелись кроны нескольких плодовых деревьев. Недостаточно, чтобы спастись, но временно сбить со следа хищника, затерявшись среди обилия запахов зелени и фруктов, — предостаточно.       Вмиг всё исчезло, заполняя пространство темнотой. Небо заволокло тучами или... он умер? Ки Хун морщился, безостановочно щипая себя, и кратковременно радовался, что всё ещё здесь.       — Я уже должен был выбраться... — петляя в зарослях, Ки Хун буквально чувствовал зловонное дыхание в опасной близости среди шатающихся стеблей. Но они с волком ещё ни разу не столкнулись, будто каким-то чудом трава разрослась на многие километры. Тот недовольно пыхтел, метался, огибал Ки Хуна, внезапно исчезал и появлялся совершенно в другой стороне — и завывал, как бьющийся в клетке зверь. В груди всё сжималось от тоскливых ноток в его голосе, тянуло развернуться и откликнуться на зов.       «Проснись! Проснись!» — Сон снова ущипнул себя, ещё сильнее сдавливая пальцами уже образовавшийся синяк. — «Почему не получается?» — он вступил во что-то липкое и чуть не поскользнулся. Под ногами чавкала каша из гнилых фруктов. От вони слезились глаза. Вытянув вперёд руки, Ки Хун наощупь пытался подтвердить свои догадки. Дерево — долгожданное, как маяк в бесконечном лабиринте.       — Передохнуть... хоть пару минут, — обрадованный, он подошел к нему ближе и прислонился к дряхлому стволу, который вот-вот рассыпется в труху. Сон шипел и сдерживался, чтобы не чесаться. Сухая трава отхлестала его по лицу и рукам, вернув ему утерянные царапины. Выступившую кровь можно учуять, поэтому единственное, что оставалось Ки Хуну — это, скривившись, размазать по открытым участкам кожи вонючую жижу.       Он решил отсидеться, успокоить бушующее сердце, отдаться тишине, не забывая реагировать на каждый шелест. Волк тоже притих. Любит поиграть или правда не может его отыскать? Если так, то фруктовый камуфляж, разивший тухлятиной на весь сад, успешно справлялся со своей задачей — помогал слиться с окружающей средой.       «Меня здесь нет. Я часть дерева. Меня нет.»       Луна резко озарила сидящего в болоте Ки Хуна. Вместе с этим природа ожила: поднялся ветер, зашуршала шатающаяся из стороны в сторону трава, сверху посыпалась древесная пыль, и не пойми откуда вылезли назойливые мухи. Раньше таких деталий он не замечал или их не было вовсе.       Тук-тук! — отдалённый звук разнёсся эхом по саду, прерывая размышления. Ки Хун поднялся, отмахиваясь от насекомых, и наугад выбрал, куда пойти, в надежде, что не идёт прямо в лапы к волку.       Тук-тук! — послышалось через какое-то время.       — Не отвлекаться... Это просто птица, — на кронах деревьев восседали вороны, молчаливо следили, сверкая глазами-бусинами. — Где вы взялись вообще?...       Тук-тук! — звук подобрался ближе, ровно оттуда, где минутами ранее, под нагнувшейся веткой, нанося очередной слой маскировки, отсиживался Сон.       Из-за череды подземных толчков стая воронов вспорхнула, испугав Ки Хуна, и он повалился лицом в грязь. Новая волна вибрации будто прошла сквозь кости. Ноющие скрипы разлетелись по всему саду жалостной трелью. Затрещала старая древесина, будто её пытались разломать пополам.       — Что за чёрт? — перепуганно прошептал Ки Хун, осторожно взбираясь по устойчивым сучкам на самую верхушку высокого молодого дерева, сгоняя пару птиц с веток.        Немыслимо огромный, змеиный клубок корней выглядывал из-под земли. Чёрный волк упирался лапами на накренившийся ствол, подпрыгивал и врезался в него с разбегу. Под напором мощного тела дерево хрустело со звуком, напоминающим ломающийся позвоночник. С последним рывком оно с тяжёлым грохотом рухнуло на землю. Какой чудовищной силой нужно обладать, чтобы выкорчевать его живьём, без всякой техники? Когда пылевая завеса осела, Ки Хун заметил крадущегося по поваленному дереву волка. Его передняя лапа трансформировалась в человеческую руку, которой он потянулся к расколовшемуся стволу и постучал: тук-тук!       Морда хищника повернулась на сидящего в ветвях Ки Хуна, и лунный свет резко гаснет, накрывая сад кромешной темнотой.       — Нет... — от шока тело затрясло. Сон заозирался по сторонам, но рассмотреть что-либо было невозможно. Над головой нагоняло мрачности обеспокоенное карканье, а ствол ходил ходуном то ли от усилившегося ветра, то ли от приближающейся опасности.       Снизу натужно хрустнула ветка. Ки Хун провёл ладонями вдоль шершавого ствола, приподнялся, смотря в одну точку, откуда краем уха можно было уловить едва слышное холодное дыхание. Пальцы моментально примерзали к коре. Температура снова опустилась.       Вдруг темнота начала постепенно рассеиваться. Проступили очертания большой чёрной твари, зависшей между веток, немногим ниже Ки Хуна, уцепившись за них человеческими длинными пальцами, продавливая кору на щепки. Как только волк понял, что на него всецело обратили внимание, довольно зарычал, хвастаясь ровным рядом острых клыков, и завилял хвостом. Ки Хун, не зная зачем, оскалился в ответ и покосился взглядом немного левее, откуда едва различимо доносилось кваканье. А вот и шанс!       — Тц, эй, ты, паскуда, я не планировал сегодня умирать во сне! Но, если выбирать — лучше утопиться! — рывком оторвался и сиганул в затаившийся между камышами водоём, который мягко принял его в свои обьятия, не причиняя вреда. Сон, не выныривая, отплыл подальше от зарослей, слыша сквозь толщу воды продолжительный вой. Но ему было всё равно. Тёплая вода приятно обволакивала и смыла всю грязь. Мимо как раз кстати проплывало сухое, полое бревно, всё ещё пахнущее яблоками. Боясь разломать эту трухлявость, Ки Хун взялся за кривой сучок и медленно, не показываясь лишний раз выше шеи над водой, последовал вместе с ним дальше по течению.       Внушительное расстояние между берегами намекало, что это либо озеро, либо река — тихая, спокойная и бесконечно глубокая. Широкая водная гладь красиво колышилась и серебрилась миллионами звёзд. Сон и дальше бы восхищался, но от довольно долгого плаванья накатила усталость, и единственное, что хотелось Ки Хуну — это выбраться на сушу и желательно проснуться у себя в спальне, можно даже на полу, но в реальности. Как только показался берег, он бросил бревно и догрёб из последних сил. Он выбрался лишь наполовину и раскинулся на влажном песке, больше не двигаясь. Над ним закружили вороны, как грифы над трупом, выкрикивая с осуждением.       — Заткнитесь, — вздохнул он. Лунный свет методично таял со стороны покинутого сада, окрашивая всё живое цветом бездны. — Сам знаю, что времени в обрез.       Ки Хун с трудом пополз вверх по склону, утопая коленями в песке и вырывая пучками траву. Он обомлел от открывшегося перед ним зрелища — широкие просторы точной копии летне-осеннего сада, по которому он бегал и веселился, но трава полностью скошена, а плодовые деревья срублены, и только множество низких пеньков разбросаны по поляне. Прогулка в таком месте навевала мрачную ассоциацию с кладбищем и надгробиями. Древесный, смолянистый аромат перебивал любые сторонние запахи — даже запах сырости и водорослей на мокрой одежде. Ки Хун шустро и осторожно передвигал ногами, старательно не нарушая идиллию умиротворённости, переходил от одного пня к другому, пока в нос не ударила знакомая смесь терпкости и горькости. На ощупь это был шероховатый пень старого дуба с глубокой полостью, скрытой молоденькими побегами, куда Сон и решил спрятаться. Внутри было достаточно комфортно, сухо и тепло.       — Аууу! — стало сигналом начала их игры в прятки.       Ни тяжёлых шагов, ни бормотания — зверь двигался очень тихо и изящно, лавируя между пнями. Чем ближе слышалось постукивание и недовольное фырканье, тем прохладнее становился воздух, и узкое пространство, ранее согретое собственным телом, теперь ощущалось как бетонная стена. Ки Хун окоченел и задрожал. Одежда еще не до конца просохла и обжигала его холодными тисками. Он пытался согреться, выдыхая горячий воздух себе в ладони, но последнее тепло куда-то иссякло.       Снаружи мелькнула тень, возникая у пня, что напротив. В последний момент, перед тем как тьма поглотит поляну, Ки Хуну удалось разглядеть занятное времяпровождение волка. Тот остервенело искал его, обнюхивая землю миллиметр за миллиметром, оббегал пень по кругу с несвойственной такому большому зверю лисьей грацией, приглядывался, сунул морду в каждый зазор. Он запрыгивал на него сверху, скручиваясь в неестественных позах, еще раз осматривал, и только потом, с хриплым выдохом, вытягивал руку вместо лапы и стучал. Навострив уши, прислушивался, и после этого направлялся к следующему.       «Зачем он стучит? Думает я отзовусь или начну в страхе убегать, услышав его?»       Тук-тук!       «Или он так метит места, где уже был и не нашёл меня?...» — ледяными пальцами Ки Хун уже не просто щипал, а сдавливал кожу и держал, пока чувствительность полностью не исчезала. — «Ну же, нужно проснуться.»       Тук-тук! Его голова вспыхнула жгучей болью. Тук-тук! Каждый удар бил прямо в висок — остро, глубоко, прямо в цель. Тук-тук! Разминает кожу, массирует, оттягивает волосы — безрезультатно. Тук-тук! Сколько можно... мучить? Тук-тук! Глаза на распашку, невыносимая боль будто разрыв сосудов, и становится неясно: это льются обжигающие слёзы или кровь. Тук-тук! Вот он слышит глухой шелест крыльев. Потом шёпот, сливающийся с рычанием и смехом. Барабанные перепонки готовы лопнуть в любой момент. Закрывает уши, что есть мочи, вдавливает ладони в ушные раковины, но это не спасает — каша из звуком льнёт к нему, проникает сквозь барьер прямо в мозг.       И... всё прекращается так же внезапно, как и началось. Ки Хун затихает, изнурённый, на грани потери сознания, зажимая рот руками, чтобы не всхлыпывать слишком громко. Стучание тоже прекратилось. Неужели всё?       И в этот момент, прямо за его спиной, с противоположной стороны пня, начали исходить скребущие звуки.       «Нет. Пусть это будет ворона.» — справа мерное постукивание, точно когтями по коре. Сон с силой сдавил свое запястье, впиваясь ногтями в кожу. — «Пожалуйста, пусть это будет белка или птица... Пожалуйста» — он продолжал мысленно просить судьбу сделать его незаметным. Он должен слиться с деревом. Его здесь нет. Совсем нет. Всё это время Ки Хун почти не дышал — медленно втягивал воздух через нос, судорожно и так же медленно выдыхал.       Прямо в лицо повеяло металлическим, гнилым дыханием. В темноте у входа в углубление блеснули дикие глаза. С плямкающим звуком волк заулыбался, обнажив клыкастую пасть, и удовлетворительно заурчал, переходя на хихиканье.       Когда когтистая лапа дотронулась до Ки Хуна, тот машинально закрылся руками, попытался отпрянуть и закричал — хрипло, задыхаясь, будто из лёгких выкачали весь кислород.       Его крепко хватают, не давая вырваться, встряхивают как безвольную куклу. В плечи впиваются когтистые пальцы, прикосновения как ожоги. Он весь горит, слабое тело метается, находятся последние силы бороться и неистово кричать.       — Ки Хун! Проснись! Хватит вопить! — расплывчатая картинка формирует образ. Над ним склонилось обеспокоенное лицо мамы. Ки Хун хочет что-то сказать, но вырываются только хрипы. Он поднимает руки, чтобы броситься к ней в обьятия, но с ужасом замечает огромные гематомы и разодранное в кровь запястье со следами его собственных ногтей.