Папа сказал переживу

Снег падал тихо. Он не знал, где он — уже не деревня, ещё не фронт. Только лес и ветер, и голод внутри, как второй желудок. Он увидел дым. Слабый, серый, вильнул за деревья. Подошёл медленно, винтовку держал, но не крепко. И замер. Там сидел мужчина. Немец. В форме. Потрёпанной, грязной, но форме. Рядом — кружка, из которой шёл пар. В руке — зажигалка. Они посмотрели друг на друга. Никто не стрелял. Подросток медленно присел рядом. Он дрожал — от холода, от страха. Достал из сумки кусок хлеба. Немец не двинулся. Только посмотрел. Потом — медленно — пододвинул кружку. — Wasser, — сказал. И добавил: — Kalt. Zu kalt. Подросток кивнул. Отломил кусок хлеба. Передал. Немец принял, как будто боялся, что это ловушка. Они сидели молча. Один пил, другой грыз хлеб. Прошло время. Подросток прижался к нему — сначала чуть-чуть, плечом. Потом сильнее. Немец не отстранился. Его пальцы дрожали, но он не толкал, не хватался за оружие. Юноша устал, он действительно... Немец пах табаком. Чужим потом. Тканью. Но был тёплым. Из кармана у него выпало фото. Мелкое, чёрно-белое. Мальчик. Лет семь. В клетчатой рубашке. Улыбается. Подросток смотрел на него, и не чувствовал ревности. Только странную, глухую тоску. — Dein Sohn? — Ja. Zuhause. Он кивнул. Не знал, что сказать. Да и не надо было. Через час они встали. Не попрощались. Просто разошлись в разные стороны. Он шёл медленно. Вдруг обернулся — немец всё ещё был виден, спина среди деревьев. Он подумал: Надеюсь, ты выживешь. Хочу, чтобы ты выжил. Пусть даже потом мы будем враги — пусть. Но ты сейчас живой. И это... достаточно. И сам себе добавил: Мы всё равно выиграем. Но я — не знаю, что я при этом потеряю.